Читать книгу "Противоденствие"

Всегда бывало много работы с подключением звонков – весь Средний Запад вдруг охватила громадная потребность в электрических звонках, дверных, гостиничных извещателях, лифтовых звонках, пожарных и охранных сигнализациях – продал, установил на месте и ушел по дорожке от дома, подсчитывая комиссионные, а клиентка стояла, придавив пальцем кнопку, словно не могла наслушаться этого звука. А еще гонторезка и починка заборов, а в поселках, достаточно больших, чтобы в них ходили трамваи, приварка крестовин – и уйма техники на генераторных станциях и в трампарках, за которой нужно приглядывать… Однажды летом Мерл занялся торговлей громоотводами – но бросил после того, как в конце концов поймал себя на том, что не может так же бесстыже, как его коллеги, представлять в ложном свете природу электричества.

– Любой тип молнии, друзья, – разветвленную, зигзагообразную, зарницу или сполох – мы отправим назад в землю, где ей самое место.

– Шаровая, – произнес кто-то, помолчав. – Нас вот какие тут беспокоят. Что у вас от нее есть?

Мерл немедля отрезвел.

– К вам сюда шаровая залетает?

– Других и не бывает, такие – наша особенность, мы вообще столица шаровых молний в С. Ш.

– Думал, это Восточный Молин.

– Не метите ли тут подзадержаться?

Не успела неделя закончиться, а Мерлу выпала первая и, как выяснилось, единственная работа по шаровой молнии. Та обитала на втором этаже фермы, во всяком случае – упорно возникала там, как призрак. Мерл приволок туда все оборудование, какое мог придумать, медные штыри заземления, проводку, заизолированную клетку сварганил прямо на месте и подключил к нашатырной батарее, чтобы попробовать поймать эту тварюку.

Она перемещалась по комнатам, взад и вперед по коридору, а он наблюдал внимательно и терпеливо. Не производил никаких угрожающих движений. Она ему напоминала какого-то дикого ночного зверька, который с людьми держится чересчур сторожко. Помаленьку подобралась поближе, пока наконец не оказалась у него прямо перед носом, медленно вращаясь, а потом они какое-то время так и не двигались – в том деревянном домике, близко, словно бы учились доверять друг другу. За оконными занавесками колыхалась, как в любой обычный день, высокая трава. Во дворе что-то клевали куры, делились впечатлениями. Мерлу показалось, будто он ощущает немного тепла – и волосы у него, конечно, стояли дыбом. Он сомневался, заводить ли беседу, поскольку маловероятно, чтоб эта шаровая молния умела разговаривать – во всяком случае так, как это делают люди. Наконец он решил рискнуть и сказал:

– Послушай, я не собираюсь никак тебя обижать и надеюсь, это взаимно.

К его удивлению, шаровая молния ответила, хоть и не вполне вслух:

– Справедливо. Меня Шмыг звать, а тебя?

– Приятно, Шмыг, я Мерл, – ответил Мерл.

– Ты меня только в землю не посылай, там ну так себе.

– Ладно.

– И с клеткой не стоит.

– Договорились.

Постепенно стали они друг другу подручными. С тех пор шаровая молния, она же «Шмыг», всегда была у Мерла под рукой. Тот понимал, что теперь обязан следовать такому кодексу поведения, подробности коего оставались для него совершеннейшими потемками. От любого мелкого нарушения кодекса, не понравившегося бы Шмыгу, это электрическое явление куда-нибудь бы делось – возможно, навсегда, возможно, сперва б изжарив Мерла на месте, откуда ж Мерлу знать. Орги казалось поначалу, что он наконец-то неким манером сошел с рельсов, а как его поставить обратно на них, она не знала.

– У других детей есть сестры и братья, – осторожно отметила она. – А это что?

– Как бы то же самое, только —

– Другое, да, но —

– Если ты не станешь к нему придираться —

– К «нему»? Ну да, конечно, тебе всегда хотелось мальчика.

– Фол вне игры, Георгина. И ты понятия не имеешь, чего мне всегда хотелось.

Ей приходилось признать, Шмыг был малый услужливый, костер им для стряпни разводил одним щелчком, прикуривал Мерлу его сигары, забирался внутрь железнодорожного фонаря, свисавшего у их фургона сзади, если им нужно было ехать впотьмах. Через некоторое время, иногда по ночам, когда она читала допоздна, рядом с нею висел Шмыг – освещал страницу, слегка покачиваясь, словно бы тоже читал.

Пока однажды вечером в яростную бурю с молниями где-то в Канзасе,

– Они меня зовут, – сказал Шмыг. – Мне надо.

– Твоя родня, – догадалась Орги.

– Трудно объяснить.

– Ты мне тоже только начал нравиться. Случайно —

– Не вернусь ли? Тут как бы снова сгребаешься вот в это все, о как оно устроено, поэтому на самом-то деле это уже был бы не я.

– Тогда, наверно, тебе воздушный поцелуй просто послать, а?

В последующие месяцы она ловила себя на том, что больше обычного думает о братьях и сестрах – и о том, завели Эрлис и Зомбини Таинственный себе детей или нет, и если да, то сколько, и каково было бы жить так дома. Ей и в голову не пришло не делиться этими мыслями с Па.

– Вот, – Мерл, вытаскивая банку из-под пикулей и бросая в нее четвертачок. – Так, всякий раз, как я выкажу себя клятым дурнем, стану бросать по монетке. Эдак когда-нибудь мы наберем тебе на проезд туда, где б она ни была.

– Не больше чем через пару дней, по моим расчетам.

В один из их последних дней на целинных землях ветер дул в высокой индейской траве, а ее отец сказал:

– Вон твое золото, Георгина, самое что ни есть по всем статьям.

Как обычно, она бросила на него испытующий взгляд, уже в общем и целом зная, что такое «алхимик» и что никто из этой изворотливой братии никогда ничего прямо не говорил – слова их всегда значили что-то еще, порой даже потому, что это «что-то еще» на самом деле было за пределами слов, возможно, так же, как отбывшие души усопших оказываются за пределами мира. Она смотрела, как незримая сила действует средь миллионов стеблей ростом с верхового, течет на много миль под осенними солнцами, громаднее дыханья, приливных колыбельных, необходимых ритмов того моря, что сокрыто вдали от любого, кто б ни искал его.

И вот уж оказались они за границей Колорадо, переместились в угольные земли, к Сангре-де-Кристос – и продолжали править к западу, покуда однажды не очутились в Сан-Хуанах, и Орги вошла раз в какую-то дверь, Мерл поднял голову и увидел эту преображенную молодую женщину, и понял, что это всего лишь вопрос времени, когда она выберется из загона и усложнит жизнь любому шуту с родео, кто попадется ей на пути.

=♦=♦=♦=

Час от часу не легче: однажды в Денвере Мерлу случилось зайти в сигарную лавку и заметить там на журнальном стеллаже «Иллюстрированный еженедельник Шорохфорта» аж с востока и многомесячной давности, а в нем – статью о прославленном иллюзионисте Луке Зомбини и его прелестной молодой жене, бывшей его ассистентке, и о детках их, и об их теплом и чудесном доме в Новом Йорке. У Мерла в кармане в тот миг завалялось не до чертиков серебра, но наскреб он довольно, чтобы купить журнал, забыл о кубинской панателе, которую наметил выкурить, и вместо нее удовольствовался трехцентовой отечественного производства, закурил ее и вышел наружу прочесть статью. Большинство фотографий, напечатанных там, похоже, неким новым сортом глубокой печати, зерном до того мелким, что как ни щурился он, никаких признаков растра не обнаружил, показывали Эрлис в окружении, судя по всему, дюжины или около того детишек. Стоял он в уголке переулка, едва укрывшись от ветра подлее, чем помнилось ему еще с Чикаго, ветра целиком из кристалликов льда и враждебного намеренья, и мнил, будто тот велит ему проснуться. Не было у него иллюзий касаемо того, что можно вытворить в темной комнате, чтобы улучшить человеческий образ, но Эрлис, которая всегда была красоткой, теперь выглядела уже далеко не просто красавицей. Годы горести от того, насколько мало она его любила, облетели, и Мерл осознал, через много миль дальше, простую истину: Эрлис была не более «его», чем бессчастного Бёрта Фальшелла, и упорствовать в этом веровании далее – значит неуклонно близиться ко вратам дома хи-хи.

Следующая его мысль: Орги этого лучше не видеть, – и за нею сразу: ага, Мерл, удачи. И потому, стоило ему тогда же заметить, как она идет по улице, ища его, волосы – по ветру, как стяг, развеваемый той единственной силой, какой он когда-либо присягал на верность, как он добавил – неохотно: и сказать ей об этом придется не кому-то, а мне.

Она ко всему этому отнеслась человечно, бережно переступила через его чувства, прочла всю статью до конца и, хоть он больше никогда журнала этого не видел, – понимал, что она надежно его упрятала где-то среди своих пожитков. И с тех пор, как заряд, медленно копящийся на пластине конденсатора, все сводилось лишь к тому, когда именно она отправится в Новый Йорк на неотвратимом гребне энергии.

В Колорадо они нашли надворную постройку на ферме, забытую много лет назад после того, как сама ферма разорилась, а дом сгорел, и остался только этот заросший со всех сторон сарайчик, который Мерлу удалось до самых стропил набить хозяйством фотографа или, если угодно, алхимика – емкостями от мятых овощных жестянок до кувшинов и бутылок, где хранились жидкости или порошки разных цветов, до исполинских глазированных горшков, пятьдесят галлонов и больше, которые пустыми поднять было б можно, однако не особо хотелось, тщательно изогнутых стеклянных трубок и медных змеевиков, разбегавшихся куда ни глянь, в одном углу маленький кузнечный горн, к старому велосипеду подсоединен электрический генератор, аккумуляторные батареи сухие и жидкостные, электромагниты, горелки, печь для отжига стекла, верстак, заваленный линзами, проявочными кюветами, экспонометрами, копировальными рамками, магниевыми вспышками, ротационный полировальный станок с газовым подогревом и прочее – Мерл почти и забыл, что у него оно есть. В щели вползали ягодные лозы, а пауки украшали фрамуги паутинами, от которых – если ранний свет дня был правильным – встаешь, оцепенев. Публика, заглядывавшая к нему, в основном считала, что он заправляет винокурней, Шерифовым ребяткам нравилось забредать в неурочные часы, и порой, в зависимости от того, как развивался день, Мерл выкатывал им разговор о науке потяжелее, который гипнотизировал их и вынуждал уйти, как водится, разочарованными. В иные дни посетители с той же вероятностью, бывало, поляризовались противоположно – в юридическом смысле говоря.

– Не мог не унюхать, что это вы тут стряпаете. Из-за хребта и ручья, вообще-то. Это у вас тут нитро, что ли?

Мерл уже повидал достаточно захолустного безумия, чтоб не спускать одного глаза с дробовика под столом.

– Почти. Из семейства нитроглицерина. Дальний родственник – за такой приплачиваешь, чтоб держался подальше от города.

– По работе с таким сталкивался, время от времени.

– И работа эта…

– Вроде как горный инженер. Не так хорошо оплачивается, но смысл тот же. Рудник «Малый Изверг» под Теллуридом?[31]31
  Тельюрайд.


[Закрыть]

Габаритов он был некрупных, спрятанного огнестрела при нем Мерл не заметил, и дошел он до того, что представился как Уэбб Траверз.

Вошла нахмуренная Орги – какая-то встреча в подлеске испортила ей настроение.

– Что ж ты, отец, я и понятия не имела, что у нас гости. Давай схожу соображу чай с печеньем. Мигом обернусь.

– Позвольте-ка, – Уэбб, глянув на нее настороженно, – что это я тут себе надумал, вы ж, должно быть, сейчас вроде как заняты —

– Разглагольствуем, недельную норму выполняем. Побудьте еще, я вижу, у вас тут законное любопытство. – Мерл сиял, как проповедник в шатре при виде многообещающего грешника.

Уэбб кивнул на кувшин покупной ртути на столе.

– В пробирной палате много такого вижу. – Осторожно, словно бы ожидая контрсигнатуры.

– Старые хрычи, – Мерл, тоже двигаясь наощупь, – бывало, верили, что если от ртути отнять все несущественное, всю эту дребедень с текучестью, блеском, сальностью, весом, все, что делает ее «ртутью», понимаете, останется вам лишь эта ее неземная чистая форма, для удержания которой не изготовили еще королька, что-то такое, от чего эта штука тут покажется скучной, как трапп. Философская Ртуть – вот как ее называли, и ее не отыщешь нигде среди металлов в металлургии, среди элементов периодической таблицы, в каталогах промышленности, хотя многие утверждают, что она – скорее фигура речи, вроде знаменитого Философского Камня – предполагалось, что на самом деле он означал Бога, или Секрет Счастья, или Союз со Всем, тому подобное. Китайская грамота. Но фактически все это – оно было безначально, действительное материальное, только добраться до него непросто, хоть алхимики и стараются, вот чем мы тут заняты.

– Работой «алхимика» – вот вы чем тут занимаетесь? Ну а только вот про ртуть, я тут все время с одним интересным веществом сталкиваюсь, полагаю, называется фульминат…

– Основная составная воспламенителя Дюпона, не говоря уже о нашем повседневном, хорошо известном патроне .44-го калибра. А еще есть фульминат серебра – не вполне то же самое, что «гремучее серебро», которое взрывается, чуть тронешь его перышком. Гремучее золото тоже, если вкусы у вас вдруг побогаче.

– Трудно состряпать?

– По сути, берете золото и аммиак или серебро и азотную кислоту, или ртутную руду и гремучую кислоту, которая есть просто старая добрая синильная кислота, друг самоубийцы, патриарх цианистого семейства, только с пришпиленным кислородом – и такая же ядовитая, если вдыхать ее пары.

Уэбб покачал головой как бы в испуге от мира и его иронии, но Мерл успел заметить проблеск у него в глазах: курятник без охраны.

– Имеете в виду, что золото, серебро, эти сверкучие и чудесные металлы, основа экономик всего мира – заходите в лабораторию, чуток валяете с ними дурака – кислота и так далее, – и получается высоковзрывчатое вещество, на которое стоит только чихнуть не вовремя – и адьос-мучачос?

Мерл, с неплохим представлением о том, к чему все клонится, кивнул.

– Как бы инфернальная сторона всей истории, можно сказать.

– Тут чуть было не подумаешь: если есть Философский Камень, где-нибудь может оказаться и —

– Осторожней, – произнес Мерл.

Уэбб в него вгляделся, чуть ли не забавляясь.

– Да вы, парняги, никак о чем-то помалкиваете?

– Нельзя. Ну или обычай таков.

– Так проще небось.

– Кому?

Возможно, Уэбб и уловил какую-то настороженность в тоне, но продолжал.

– На случай, если кто и впрямь когда-нибудь соблазнится…

– Хммн. Кто говорит, что не соблазняются?

– Мне почем знать. – Миг размышленья, затем, словно бы не в силах не додумывать эту мысль: – Но если один – фигура речи, обозначающая Бога и спасение, и все это хорошее, то другой тогда как же —

– Ладно. Но окажите всем услугу, скажите «Анти-Камень». Название у него другое, но произнеси мы его вслух, у нас будут только неприятности. Еще б, столько же заблудших душ его там, наверное, ищет, сколько и нормальных алхимиков. Как подумаешь о том, какую власть можно заполучить, таким кушем не соблазниться очень трудно.

– А вы не соблазняетесь ли?

– Не соблазняюсь ли.

– Ничего личного. – Уэбб пустил взгляд свой проскользить по сарайчику.

– Это временно, – пояснил Мерл, – в особняке завелись мыши, и наши агенты сейчас нам новый присматривают.

– И стоила б ночнушка для слона два цента, – вставила Орги, – нам бы и на чепчик зассанцу не хватило.

– Со ртутью умеете обращаться? Работой амальгаматора когда-нибудь занимались?

– Время от времени, – осторожно ответил Мерл. – В Свинцвилле[32]32
  Ледвилл.


[Закрыть], паре других мест, хорошенького понемножку, не уверен, что на этом карьеру можно сделать.

– На «Малом Изверге» амальгаматор нужен – видя, что у них там с высотой и надышавшись всех этих паров, их нынешний взял себе в голову, что он президент.

– Ох. Чего?..

– Скажем так, у него этот мелкий подспорщик с гармоникой ходит за ним повсюду, наигрывает «Привет Главе». Не в лад. Пускается в долгие речи, которых никто понять не может, на прошлой неделе объявил войну штату Колорадо. Его надо заменить – и побыстрей, но никому не хочется применять силу, раз говорят, что у таких чудил сверхчеловеческие способности.

– И впрямь. Так это где-то под Теллуридом, говорите.

– Нарядный городишко, церкви, школы, благотворная среда для юной дамы.

Орги фыркнула.

– Скорей уж ад с электрическими фонарями, да и школа – не вполне мой стакан пива, господин хороший, если бы мне хотелось время профукать, я б уж лучше пороховой мартышкой нанялась, поди нет.

– Уверен, на это они вам сумеют наметку дать, – ответил Уэбб. – Только в «Малом Изверге» не нужно мою фамилию называть, лады? Я там сейчас не вполне горняк месяца.

– Еще б, – сказал Мерл, – только если алхимическая сторона этого дела тоже в разговоре не всплывет.

Мужчины поглядели друг на друга – каждый вполне уверен, кем был другой.

– У горных инженеров скверное мнение, – сделал вид, будто объясняет, Мерл, – старинные суеверия еще с Темных Веков, и близко не научны, как современная металлургия. – Он умолк – словно бы перевести дух. – Но если поглядеть на историю, современная химия только начинает приходить на смену алхимии – примерно в то же время, что по-настоящему раскочегаривается и капитализм. Странно, э? Что вы на это скажете?

Уэбб покладисто кивнул.

– Может, это капитализм решил, что ему больше не нужна старая волшба. – Эдак подчеркнуто: чтобы презренью этому не избежать внимания Мерла. – Чего корячиться? У них своя волшба, прекрасно им удавалась, большое спасибо, не свинец в золото превращают, а берут пот бедняков и превращают в зеленые, а свинец экономят на цели принуждения.

– А золото и серебро…

– Может, большее проклятье, чем им самим известно. Лежат себе там в хранилище, только и ждут, что —

– Не вслух!

Но Уэбб ускакал, и в голове у него боем сердца повторялась роскошная возможность – Анти-Камень. Анти-Камень. Полезная волшба, какая может перещеголять кого угодно по широко обожаемому мексиканскому принципу политики через химию. Не то чтобы жизнь в этих горах и без того не была причудливой, но вот он, этот балабонистый ртутный колдун со свежими вестями, что, возможно, если повезет, тут пристраивается и везенье поболе, а день всеобщего благосостоянья и обетованности, храмы Маммоны все вдребезги – бедняки на марше, побольше их будет, чем в Армии Кокси, сквозь обломки – вот настолько же ближе. Или же он в «Малом Изверге» спятит так же, как нынешний амальгаматор – вскорости бывший амальгаматор, поскольку когда Уэбб в следующий раз туда заехал, обнаружил он, что «президента» и правда заменили Мерлом Выдаваем.

Вот так-то Мерл и Орги, после долгого скитанья от работы к работе, докатились до остановки в округе Сан-Мигель на следующие пару лет – как выяснилось, средь худших годов в истории тех бессчастных гор. В последнее время Мерла навещало странное чувство, что «фотография» и «алхимия» – просто два способа намекать на одно и то же: выкуп света из инертности драгоценных металлов. И может, долгий путь сюда для него и Орги был не результатом какого бы то ни было праздного скитанья, а скорее – тайного императива, вроде силы тяготения, из всего серебра, какое он напроявлял в картинки, какие наснимал за все эти годы, – как будто серебро было живым, с душою и голосом, а он на него работал так же, как и оно на него.

=♦=♦=♦=

Четвертое июля началось жарко и стало жарче, ранний свет на пиках спускался, занимал собою немногие облачка яркие и лепные, а дождя не сулили, нитро принимался сочиться из динамитных шашек задолго до того, как солнце оторвалось от хребта. Среди скотоводов и всадников с родео день нынешний был известен как «Ковбойское Рождество», а вот Уэббу Траверзу оно было больше Национальным Праздником Динамита, хотя можно было б и убедиться, что многие, кто были католической веры любили доказывать, будто тем днем должно было б стать Четвертое декабря, праздник св. Варвары, покровительницы артиллеристов, оружейников и – с натяжкой не такой уж и большой – еще и динамитчиков.

Сегодня всеми – гуртовщиками и кабатчиками, конторскими служками и неисправимыми, учтивым старичьем и крикливой бесшабашной молодежью – рано или поздно завладеет всеохватная динамитная мания. Станут брать частички шашки, присоединять капсюль и запал, поджигать их и швырять друг в друга, бросать в резервуары и устраивать рыбные жарехи на весь день, пробивать живописные узоры в пейзаже, которые назавтра едва ль не исчезнут, закладывать их подожженными в пустые пивные бочки, чтоб скатывать те с горных склонов и принимать пари, насколько близко к поселку разлетится на куски, – как ни поверни, идеальный день для кое-чего в той доброй Пропаганде Действия, что просто смешается со всем прочим тарарамом.

Уэбб шатко поднялся со своей скатки после одной из тех ночей, когда не столько спал, сколько прерывисто сознавал время. По всей долине уже слышались взрывы – разогрев. Сегодня предстоит сравнительно рутинная работа, и Уэбб предвкушал в ее конце немного посидеть в салуне. Сарсуэла стояла у ограды, ждала, зная Уэбба достаточно давно, чтоб иметь представление: что б день ей ни готовил, в нем будет взрыв, к чему кобылка привыкла и чего даже ждала.

Уэбб проехал вверх по долине и затем через перевал Красной Горы, цикады стрекотали мимо, как затянувшиеся рикошеты. Немного погодя привстав на водопой, он столкнулся с воловиком в крагах и наштанниках, в шляпе с отогнутыми вниз полями, при нем собака и несвязанный обоз осликов, известных в здешних местах как «кенари Скалистых гор». Располагающие к себе животные, навьюченные ящиками с динамитом, капсюлями-детонаторами и фитилями, паслись вокруг, щипля дикие цветочки. У Уэбба сперло дыханье, а в голове забродило, что имело мало отношения к высоте. Славен будь, да он просто нюхом чуял этот нитро. Никакой китаеза с его опием не мог бы сродниться ближе, нежели Уэбб и вот эта тонко уравновешенная химия. Лошадке своей он дал попить, однако в тревожащем присутствии назального желанья не склонный слишком уж доверять собственному голосу, сам остался в седле, с непроницаемым лицом и своей тягою. Ословод с таким же удовольствием не более чем кивнул, предпочитая поберечь голос для своего каравана. После того, как Уэбб двинулся дальше, собака встала и немного погавкала – не предупреждая, не злясь, просто зная свое дело.

Вейкко ждал, как и условились, у террикона старой шахты «Затмение Союза». Уэбб, способный с сотни ярдов распознать, насколько чокнуто склонен себя чувствовать финн в тот или иной день, заметил двухгаллонную флягу, подвешенную к луке седла у Вейкко, наверняка полную того домашнего картофельного самогона, к какому все они имели склонность. Из головы его, к тому же, похоже, вырывались языки пламени, но это Уэбб списал на некий фокус-покус света. По лицу его Уэбб определял признаки подступающего динамитного головняка – слишком долго он околачивался рядом, вдыхая пары нитро.

– Опаздываешь, брат Траверз.

– Сам-то я б лучше на пикник, – ответило Уэбб.

– Очень плохое у меня настроение.

– А я-то тут причем?

– От тебя оно у меня обычно только хуже.

Какой-то такой разговор происходил между ними обычно раз-два в неделю. Помогал им ладить – досада для них обоих работала светской смазкой.

Вейкко был ветераном загонов Кёр-д'Алена и стачки в Увечном Ручье с требованием восьмичасового дня. Там его быстро узнали на всех уровнях закона, а особенным любимчиком он стал у милиции штата, которой нравилось глядеть, сколько колотушек он способен вынести. Наконец его загребли широким бреднем и примерно с двумя дюжинами других союзных горняков запечатали в «пулмен» с боковой дверью и отправили на юг по «Денверской и Рио-Гранде» через незримую границу в Новой Мексике[33]33
  Нью-Мексико.


[Закрыть]. Охрана сидела наверху с пулеметами, а заключенным приходилось, считайте, ссать где могли – иногда, в потемках, друг на друга. Посреди ночи, в глубине южных Сан-Хуанов поезд остановился, над головой раздался железный лязг, дверь откатилась вбок.

– Конечная всем вам, – выкрикнул недружелюбный голос, и немногие среди них готовы были услышать это как-то иначе, нежели наихудшим манером.

Однако их лишь высадят, чтобы шагали себе пешком, башмаки в очередном акте подлости отберут и велят и близко не подходить к Колорадо, если не желают в следующий раз уехать из штата в ящике. Оказалось, что они поблизости от резервации апачи, и индейцы были достаточно добры – приняли ненадолго Вейкко и нескольких других к себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с ними своим бездонным запасом кактусового пива. Они полагали смешным, что белые люди так неприятно ведут себя по отношению к другим белым, вообще-то обращаются с ними так, будто те – индейцы, а кое-кто из них уже верил, будто Колорадо из-за его формы на самом деле было создано как резервация для белых. Кто-то вытащил старый школьный учебник по географии с картой штата в нем, включая и границы их собственной резервации: оная карта показывала Колорадо как прямоугольник, семь градусов долготы в ширину на четыре градуса широты в высоту – четыре прямые линии на бумаге составляли те границы, которые Вейкко запретили пересекать, – не то чтоб там были реки или хребты, где лежала бы в засаде милиция, готовая палить в него, едва он переступит эту черту, – из чего он умозаключил, что, раз изгнание из Колорадо настолько абстрактно, он может, если только не будет выходить на дороги, возвращаться в штат в любое время и попросту не сдаваться и дальше, как и прежде.

С Вейкко выбирать приходилось преимущественно из двух тем: способы детонации или далекая его родина и ее многострадальная конституция, ибо Уэбб никогда не видел, чтобы он поднимал стакан, к примеру, за что-нибудь, не посвященное паденью русского царя и его зловещего генерал-губернатора Бобрикова. Но иногда Вейкко все ж давал себе волю и пускался философствовать. Он никогда не видел большой разницы между царским режимом и американским капитализмом. Бороться против одного, рассуждал он, это бороться и против другого. Нечто вроде такого вот всемирного подхода.

– Нам немного хуже было, возможно, приехать в С. Ш. А., наслушавшись столько про «землю свободных». – Считая, будто он от чего-то сбежал, – и лишь обнаружив, что здесь жизнь такая же мерзкая и мерзлая, то же богатство без совести, те же бедняки в убожестве, армия и полиция вольны, как волки, и творят жестокости от лица боссов, боссы же готовы на что угодно, лишь бы защитить награбленное. Основную разницу видел он в том, что русская аристократия после веков верования лишь в собственное правомочие ослабла, стала неврастеничной. – А вот американской аристократии еще и ста лет не исполнилось, она в расцвете сил для драки, крепка от тех усилий, какие приложила для добычи собственного богатства, она больший вызов бросает. Хороший враг.

– Считаешь, они для рабочих слишком сильны?

На что глаза Вейкко бледнели и освещались изнутри, голос доносился из обильной и нечесаной бороды, коя даже в его дни поспокойнее намекала на безумный фанатизм.

– Мы – их сила, без нас они импотенты, мы – это они, – и тому подобное. Уэбб уже понимал, что если держаться тишком и просто выжидать, такие приступы оканчивались, и вскорости финн уже возвращался к себе обычному, флегматичному как всегда, и компанейски тянулся к водке.

В тот миг, однако, Уэбб заметил, что Вейкко сидел и сам себе перечитывал и перечитывал поблекшую открытку из Финляндии, на лице его озабоченность, а вокруг глаз собирался медленный румянец.

– Гляди. Тут не настоящие марки, – произнес Вейкко. – Это картинки марок. Русские уже не разрешают финские марки, мы вынуждены пользоваться русскими. А эти штемпели? Тоже не настоящие. Картинки штемпелей. Вот этот день – четырнадцатое августа 1900 года – был последним, когда нам позволялось клеить наши собственные марки на заграничную почту.

– Так это открытка с изображением того, как выглядела открытка до русских. «Minneskort» это и значит?

– Карточка памяти. Память о памяти. – То была открытка от его сестры, оставшейся в Финляндии. – Ничего особенного. Цензура вычеркивает все. Ничего такого, от чего у кого-то могут быть неприятности. Семейные новости. Моей чокнутой семейки. – Он махнул Уэббу водочной флягой.

– Обожду.

– А я нет.

Вейкко, будучи тем сортом взрывника, кому нравится смотреть, как все происходит, прихватил дубовый ящичек с индуктором и большой моток провода, а Уэбб, человек осмотрительней, предпочитавший убраться с места действия подальше, больше склонялся к «Ингерсоллу» за два доллара или методу задержки времени. Мишенью их был железнодорожный мост через небольшой каньон на подъездной ветке между магистралью и Релампагос, горняцким поселком к северо-востоку от Сребротона[34]34
  Силвертон.


[Закрыть]. Довольно незамысловатый, четыре деревянные рамные опоры поддерживают несколько железных ферм Финка. Уэбб и Вейкко ввязались в свой обычный спор, взорвать ли херовину сейчас или дождаться поезда.

– Сам же знаешь, какие хозяева, – сказал Вейкко, – сукиным детям лень лошадь оседлать, куда б ни ехали, садятся в поезд. Взорвем поезд – так, может, и их парочку прихватим.

– Не стану я сидеть там весь день и дожидаться какого-нибудь поезда, который, скорее всего, и вовсе не ходит, раз у нас трехдневный выходной.

– Aitisi nai poroja, – ответил Вейкко – любезность, давно уже ставшая привычной, означающая: «Твоя мать ебется с северными оленями».

Самым хитрым делом, как уже некоторое время казалось Уэббу, оказывалось выбирать мишени: и без того трудно даже попросту отыскать время, чтоб все это продумывать, под ежедневным бременем долга и каторжной работы – и, чаще, чем вам может подуматься, скорби. Господу ведомо, хозяева и управляющие шахт заслуживали того, чтоб их взрывать, вот только они уже выучились держать вокруг себя дополнительную охрану, – не то чтоб метить в их собственность, вроде фабрик и шахт, было мыслью сильно получше, ибо, с учетом корпоративной алчности, в таких местах работают обычно в три смены, и тот народ, какой в итоге скорее всего погибнет, будет горняками, включая детвору, что трудится там подручными и подсобными, – тот же народ, что гибнет, когда врывается армия. Не то чтоб какой-нибудь хозяин жизнь рабочих ставил во что-то дороже крысиной сранины, конечно, – если не считать того, что определял их как Невинные Жертвы, от чьего имени громилы в мундирах могли потом выходить и охотиться на Чудовищ, Совершивших Жуткое Деянье.

А еще хуже такое, что может сильно раздражать любого настоящего бомбиста: некоторые взрывы – по-настоящему самые смертоносные – в самом-то деле исходно устраивали не анархисты, а сами хозяева. Только представьте. Вот нитро, средство истины, применяется этой преступной сволочью, чтобы лгать. Черт. Когда Уэбб впервые увидел неопровержимые улики того, что так оно и происходит, – почувствовал, что сейчас расплачется как ребенок. Оттого, что мир так мало осведомлен в том, что́ ему на пользу.