Читать книгу "Противоденствие"

– И у них у обоих длинные космы и большие рыжие усы —

– Не, не может такого быть, Моргун щеголь, а вот облачение профессора Морли, говорят, несколько тяготеет к непринужденному…

– Да, да, но предположим, предположим, когда они расщепят этот луч света, что одна половина его – Майкельсона, а другая – его напарника Морли, которая оказывается той половиной, что возвращается с идеально соответствующими фазами – но в слегка различных условиях, при альтернативных аксиомах, может существовать другая пара, которая не совпадает, видите, – по сути, миллионы пар, так что иногда, разумеется, можно было б списать это на Эфир, но в других случаях, возможно, свет идет куда-то еще, обходным путем и поэтому возникает с запаздыванием и не в фазе, поскольку отправился туда, где оказывался Моргун, когда был незрим, и —

В конце июня, примерно тогда же, когда Майкельсон и Морли делали свои последние наблюдения, Моргуна Моргана задержали в Элпине, Мичиган, – курортном поселке, построенном на месте индейского кладбища.

– Потому что Моргун вынырнул из незримости, и в тот миг, когда сызнова вступил в мир, содержавший Майкельсона и Морли, эксперименту было суждено завершиться отрицательно, Эфир оказался обречен…

Ибо ходили сведения, что Майкельсон и Морли не обнаружили разницы в скорости света поступающего, исходящего или сбоку соотносимого с Землею, мчащейся по своей орбите. Если и был Эфир, в движении или же покое, то никак не действовал он на свет, который переносил. Настроение в салунах, где частенько бывали эфиристы, сгустилось до мрака. Как будто бы наделенный свойством изобретения или битвы, отрицательный результат занял свое место в истории Кливленда как еще одно выявленное таинство света.

– Похоже на культы, в которых верят, будто конец света настанет в такой-то и такой-то день, – высказался Розуэлл, – верующие избавляются от всех своих земных пожитков, всем обществом направляются на какую-нибудь горную вершину и ждут, а потом конец света не наступает. Мир продолжает вращаться. Какое разочарование! Приходится всем вместе спускаться с этой горы, поджавши духовные хвосты, кроме одного-двух неизлечимо скалящихся идиотов, которые видят в этом возможность начать новую жизнь, свежую, ничем не отягощенную, по сути – переродиться… Так и с результатом Майкельсона-Морли. Мы все вложили туда много веры. Теперь похоже, что Эфира, движется ли он или стоит неподвижно, попросту не существует. Что нам теперь делать?

– Приняв обратный взгляд, – сказал П. Д. Чандрасекар, кто в Кливленд приехал аж из Бомбея, Индия, и много не разговаривал, но когда говорил, никто не мог вычислить, что он имеет в виду, – этот нулевой результат можно с такой же легкостью трактовать и как доказательство существования Эфира. Там ничего нет, однако свет движется. Отсутствие светоносной среды – та пустота, которую в моей религии называют акаша, и она есть почва или основание для всего, что, как мы мним, «существует».

Все мгновенье помолчали, как бы обдумывая.

– Меня вот что беспокоит, – наконец произнес Розуэлл, – а вдруг Эфир окажется чем-то вроде Бога. Если мы можем объяснить все, что хотим объяснить, без него – зачем тогда его держать?

– Если только, – отметил Дейв, – это не Бог. – Неким манером все переросло во всеобщую свалку, из которой мебель и стеклянная посуда вышли не в лучшем виде, нежели человеческие участники, – редкое среди эфиристов поведение, но все в последнее время чувствовали себя как-то неприкаянно.

Для Мерла то было нечто вроде ненаправленного дрейфа, который Миа Кульперец, преданная астрологии, называла «без курса», и продолжался он до середины октября, когда случился пожар в Ньюбёргском приюте, где в тот вечер довелось быть Мерлу: он воспользовался танцами для пациентов, чтоб устроить побег Розуэллу Отскоку, оскорбившему полицейского тем, что щелкнул его портрет как раз в тот миг, когда тот выныривал из неподходящего злачного заведения. Приют погрузился в хаос. Что психи, что сторожа их бегали повсюду с воплями. То был второй значительный пожар в Ньюбёрге за пятнадцать лет, и ужасы первого еще не истерлись из памяти. Посмотреть на это представление собрались толпы зевак со всего околотка. Летели и падали искры и уголья. Участок овеивали порывы жаркого красного света, ярко отражаясь от безысходно закаченных глаз, а повсюду метались тени, меняя очерки свои и размер. Мерл и Розуэлл спустились к ручью и встали в цепочку ведерной бригады, от пожарных кранов протянули шланги, а чуть погодя прибыло и несколько насосов из Кливленда. К тому времени, как на пожар нашли управу, слишком велики оказались усталость и смятенье у всех, чтобы кто-то заметил, как Мерл и Розуэлл ускользнули прочь.

Вернувшись на Горку Виски, они тут же прямиком направились в «Салун Морти Викера».

– Ну и адская же ночка, – произнес Розуэлл. – Я б мог быть в часовне на тех танцах, когда огонь вспыхнул. Вы, наверно, основанье мне спасли.

– Покупайте следующую порцию, будем считать, что квиты.

– А еще лучше – у меня подмастерье сбежал, когда лягаши появились. Не желаете ли выучиться глубочайшим секретам фотографического ремесла?

Поскольку Розуэлл провел в приюте всего день-другой, его оборудование не успели тронуть ни местные падальщики, ни квартирохозяин. Мерл в этой теме стоеросовым не был – он уже видел фотокамеры, даже сам снялся раз-другой. Ему это всегда казалось идиотской игрой: выстроить их, сжать грушу, собрать деньги. Как любому другому, конечно, ему было любопытно, что происходит при таинственно охраняемом переходе от пластинки к оттиску, но никогда не настолько, чтобы перешагнуть запретный порог какой угодно темной комнаты и взглянуть самому. Как механик он уважал любую прямолинейную цепочку причины и следствия, какую можно увидеть или потрогать, а вот такие химические реакции происходили в области слишком уж далекой от чьего бы то ни было контроля, с ними приходилось стоять просто-напросто рядом и позволять им случиться, а это примерно так же интересно, как ждать, пока вырастет кукуруза.

– Ладно, начали. – Розуэлл зажег в темной комнате рубиновую лампу. Из ящика для переноски вынул сухую пластину. – Подержите-ка минутку. – Взялся отмерять жидкости из двух или трех различных бутылочек, не прекращая меж тем нечто вроде лепета, за которым Мерл едва ли мог следить… – Пирогаллол, бубубу лимоннокислый, бромид калия, аммиак… – Перемешав все это в лабораторном стакане, он положил пластину в фотографическую ванночку и вылил на нее раствор. – Теперь смотрите.

И Мерл увидел, как проступает изображение. Возникает из ниоткуда. Появляется из бледного Незримого, приходит в этот мир, во всем остальном объяснимый, отчетливее действительного. Оказалось, что это Ньюбёргский приют, на переднем плане стоят два или три пациента, пялятся. Мерл беспокойно вгляделся. Что-то не так у них с лицами. Белки глаз были темно-серыми. Небо за высокой зазубренной линией крыши – почти черное, окна, которым полагалось быть светлого оттенка – темные. Как будто свет как-то заколдовали до его противоположности…

– Что это? Они похожи на духов, или призраков, или что-то.

– Это негатив. Когда мы это напечатаем, все хлоп – и вернется к норме. Сначала нам нужно его закрепить. Передайте-ка мне вон ту бутылочку гипо.

Так и тянулась ночь – в основном за промываньем всякого в различных растворах, а затем в ожидании, когда высохнет. К тому времени, как солнце поднялось над Высотами Трясунов[27]27
  Шейкер-Хайтс.


[Закрыть], Розуэлл Отскок познакомил Мерла с фотографией:

– Фотография, это Мерл, Мерл —

– Ладно, ладно. И вы клянетесь, что это сделано из серебра?

– Совсем как то, что у вас в кармане.

– В последнее время нет.

Черт.

– Давайте еще разок. – Он знал, что слова эти – как у какого-нибудь лоха на ярмарке, но ничего не мог поделать. Даже если это всего лишь какой-то фокус, чисто светский, Мерлу хотелось ему научиться.

– Ровно то, что люди замечали с первого же солнечного ожога, – пожал плечами Розуэлл, – а именно, что от света всякое меняет цвет. Профессора зовут это «фотохимией».

Всенощное просвещение Мерла продолжилось неизбывным сиянием, которое не давало ему спать. Фургон свой он поставил на незанятый пустырь у Мёрри-Хилл и взялся изучать таинства портретной светописи, как ее тогда понимали, собирал сведения, запуская пальцы и не стыдясь, куда только мог, от Розуэлла Отскока до Кливлендской библиотеки, которая, как Мерл вскоре обнаружил, годами десятью ранее предприняла революционный шаг – предоставила доступ к своим стеллажам, поэтому любой мог зайти и весь день читать все, что нужно знать для какого угодно занятия, что б ни вздумалось.

Перебрав все возможные составы серебра, Мерл взялся за соли золота, платины, меди, никеля, урана, молибдена и сурьмы, немного погодя бросил металлические соединения ради смол, давленых жучков, красителей из каменноугольного дегтя, сигарного дыма, вытяжек из полевых цветов, мочи различных существ, включая себя самого, реинвестируя то немногое, что получал от портретной съемки, в объективы, фильтры, стеклянные пластины, увеличительные аппараты, поэтому вскорости фургон его стал клятой фотографической лабораторией на колесах. Он запечатлевал образы всего, что б ни оказывалось рядом, и плевать на фокусировку: улицы с кишащими на них горожанами, освещенные облаками горные склоны, на которых, казалось, ничто не колышется, пасущихся коров, не обращавших на него внимания, безумных белочек, которые нарочно подскакивали к самому объективу и корчили рожи, отдыхающих на пикниках у Скалистой реки, брошенные тачки, патентованные растяжки для пу́танок, оставленные ржаветь под открытым небом, часы на стенах, печки в кухнях, уличные фонари зажженные и незажженные, полицейских, бегущих к нему, размахивая дневными своими дубинками, девушек, что рука об руку разглядывают витрины в свои обеденные часы или прогуливаются после работы, овеваемые ветерками с озера, электрические повозки, смывные ватерклозеты, трамвайные динамо-машины на 1200 вольт и прочие чудеса современного века, новый строящийся Виадук, гуляк по выходным у водохранилища, – и не успел опомниться, как миновали зима и весна, и он оказался сам по себе: старался заработать на жизнь разъездным фотографом, порой брал фургон с собой, порой просто путешествовал по свету налегке, с ручной камерой и дюжиной пластин, держась междугородних, от Сэндаски до Аштабьюлы, из Бруклина к Водопадам Кайяхога и в Экрон, в результате много играя в железнодорожный юкер и на каждом выезде оказываясь в скромном выигрыше.

В августе ему случилось быть в Колумбусе, где газеты полнились грядущей казнью Моргуна Моргана в исправдоме штата и различными усилиями в последнюю минуту ее предотвратить. Городком овладел знойный сомнамбулизм. Невозможно было прилично поесть, даже перекусить, нигде, лишь сгоревшие лепешки да вулканизированные стейки – ничего аппетитнее. Также быстро стало очевидным – до ужаса очевидным, – что никто в целом городе не умел варить кофе, как будто существовало некое отупелое согласие – или даже постановление городских властей – никогда не просыпаться. У поручней мостов толпились люди, наблюдавшие за тем, как мимо вяло протекает Сайото. Салуны кишели безмолвными выпивохами, которые пили очень медленно, пока не рушились наземь, обыкновенно – около восьми вечера, что, судя по всему, и было здесь временем закрытия. Днем и ночью тысячи просителей толкались у ворот Капитолия, взыскуя допуска на повешенье. Сувенирные прилавки доходно торговали покерными колодами и настольными играми с Моргуном, брелоками для часов и сигарными гильотинами, медальонами и амулетиками с Моргуном, памятным фарфором и обоями, игрушечными Моргунами, включая набивных кукол-Моргунов, из коих каждая подвешивалась за шею к собственной маленькой игрушечной виселице, и особо любимым предметом – книжечками-листалками с Моргуном, чьи страницы, показывавшие полноцветные художественные изображения кровавых убийств в Равенне, если быстро их листать, на самом деле смотрелись будто бы в движении. Какое-то время зачарованный Мерл бродил среди кабинок и прилавков, устанавливая камеру и пластину за пластиной расходуя на съемки всех этих подарков с Моргуном Морганом, выставленных напоказ неразличимыми дюжинами, пока кто-то не спросил у него, почему он не пытается проникнуть и запечатлеть саму казнь.

– А знаете, – как бы приходя в себя, – даже не знаю. – В «Прямодушном дельце» были те, кому он мог бы отбить телеграмму, прикинул он, может, навариться услугой… Встревожившись тому, что показалось ему опасно нездоровым помраченьем, он развернул все пластины, которые наснимал, и оставил их на пустыре под светом дня возвращаться к пустоте и невинности.

Как будто свет Небесный оказал сходную службу его мозгу, Мерл понял, что никогда ноги его, если он сумеет этого избежать, не будет больше в пределах этого места.

– Если б С. Ш. были человек, – позже нравилось говорить ему, – и он бы уселся, то Колумбус, Огайо, тотчас погрузился бы во тьму.

=♦=♦=♦=

Мерл так и не собрался воспользоваться рекомендательным письмом профессора Вандерсока Майкельсону. Когда наконец он вернулся, как сам бы выразился, в колею, эксперимент по дрейфу Эфира уже весь описали в научных журналах, Майкельсон уехал преподавать в Университет Кларка и стал слишком знаменит, чтоб подсказывать бродячим техникам даже время дня.

Вот так вот просто, словно выдохся некий период юношеской незрелости, похоже, настало время двигаться дальше – и Мадж, и Миа обе нашли себе богатых ухажеров, полиция внимание свое перенесла на анархизм в профсоюзе трамвайщиков, моргунисты разъехались из города, многие – в округ Лорейн, где, по слухам, Моргун и его шайка закопали огромное сокровище, эфиристы и иные одержимцы светом рассеялись, дабы возобновить те отступничества от равновесия, кои сюда их и привели, – включая Розуэлла Отскока, которого повесткой вызвали в суд Питтсбурга относительно какого-то патентного спора. И вот именно в это благословенное затишье каждодневного кавардака Мерл повстречался с Эрлис Миллз Фальшелл – и нежданно оказался во множестве миль дальше по какой-то незнакомой дороге, словно бы в темноте вышел на развилку, не нанесенную на карту.

– Эфир-то, может, и оставался все еще вопросом открытым, – говорил он Орги много лет спустя, – зато в той Эрлис сомнений не было никаких.

– Тогда —

– Почему она уехала? Скажи-к, баклажанчик мой маленький, откуда ж мне знать? возвращаюсь однажды, а ее оп – и нету, вот и все. Только ты на кровати блаженно крепко спишь впервые без колик в своей юной жизни —

– Постой. Это от нее у меня колики были?

– Я так не сказал. Разве я так говорил? Простое совпадение, уверен. Ма твоя держалась с нами, сколько могла, Орги, это храбро с ее стороны, к тому ж, учитывая ту жизнь, какую мы пытались вести, помощники шерифа с судебными предписаньями еще задолго до завтрака, патентные стряпчие, «бдуны» с винтарями, а хуже всех эти городские кумушки, саранча стадами, конца и края им не видать, митинги с факельными шествиями, машут плакатами на палках, «Зверь без стыда и совести», тому подобное – она б могла не сдаваться, покуда на меня только мужчины нападали, но эти сестры по негодованью – ну уж нет, слишком много такого выдерживать она не могла, тут женщины бойся женщин, когда эдакое на горизонте маячит. Ох, прошу прощенья, ты ж сама того и гляди такой станешь, разве нет, так что прощенья просим —

– Погоди, погоди, вернись-ка чутка, расскажи мне еще разок, как эта птица Зомбини во все это вписывается?

– А, этот. Хотел бы я сказать, что он такой злобный тип – вмешался, налетел и сбежал с нею, раскол семьи и все такое, но только, прикидываю, ты уже достаточно взрослая, чтобы правду слышать, если б я, конечно, знал, какая она, вишь, мне б за твою ма говорить пришлось в том, что касается внутренних чувств и их вот, что было б не только несправедливо по отношению к ней, но и мне самому невозможно —

– Ладно, Па. У тебя язык запутался, я обожду и сама у нее лично однажды спрошу.

– Я в смысле —

– Нормально. Правда. Однажды.

Однако мало-помалу она выяснила какую-то часть истории. Тогда еще Лука Зомбини строил себе скромную карьеру обычного фокусника, выступал по сценам местных варьете на Среднем Западе. Однажды в Восточном Полнолунии[28]28
  Ист-Фуллмун.


[Закрыть], Айова, его постоянная ассистентка Роксана сбежала с тенор-саксофонистом из ансамбля местного оперного театра, и на горизонте этого захолустного поселка надежды заменить ее было мало. И тут, словно бы чтоб день задался целиком, у Луки сломалось одно его сценическое магнитное устройство. Совсем не зная, что ему делать, готовый ко всему в смысле везенья, заметил он фургон Мерла, стоявший на городской окраине. Эрлис оторвалась от штопки носка и увидела, как он взгромоздился на порог, держа свою шляпу.

– Полагаю, у вас тут не найдется ненужной электрической обмотки?

Мерл в оперный театр ходил и его узнал.

– Поищите, забирайте, что понадобится – а зачем вам?

– Для «Гонконгской Тайны». Покажу вам, как работает, если хотите.

– Лучше буду теряться в догадках. Мы тут только обедать садимся, если желаете.

– Пахнет минестроне.

– Кажется, так это называли еще в Кливленде, когда показывали мне, как его делать. Попросту говоря, сперва все жаришь.

– Мёрри-Хилл? Э, у меня там двоюродные.

Оба мужчины осознали, как на Эрлис слышимо навалилось молчание, хотя каждый истолковал его по-своему. Мерлу так и не пришло в голову, что причиной его может оказаться Зомбини Таинственный, особенно потому, что тот не проявлял никаких классических итальянских предупреждающих знаков: локонов, темных горящих глаз, льстивых любезностей – ничего подобного, всего лишь господинчик средней наружности, кто, насколько вообще можно было сказать, Эрлис даже не заметил, покуда не затронули вакансию ассистентки фокусника, когда он вдруг повернулся к ней, бурля, как кастрюля с супом на дальнем конце стола —

– Прошу прощенья, синьора, вопрос может вам показаться странным, но… вы ощущали когда-либо, что желаете внезапно исчезнуть, даже из комнаты, где полно людей, просто… – всплеснув руками, что предполагало рассеявшийся дым… – пропасть?

– Я? Да все время, а что?

– Вы б могли спокойно стоять, пока кто-нибудь швыряет в вас ножи?

– Известна тем, что не дергалась и в чем похуже, – метнувши взглядик в сторону Мерла. В этот миг проснулась Орги – словно отслеживала и выбрала именно это мгновенье.

– Я пригляжу. – Мерл, протискиваясь мимо, голосом буркнув, мучительно сознавая ту красоту, что овеяла молодую женщину, как овевала время от времени, всегда неожиданно, словно бы гальваническая тень, – ее лицо, то есть, ее же долгое тело не осветилось, а набрало трепетной темной плотности, измерения, какое наблюдать нужно непосредственно, с тщаньем, когда это могло б оказаться последним, что как раз сейчас готов делать. Он не разумел, что происходит. Все же разумел.

Роксана, возможно – по наущению саксофониста, – прихватила с собой и костюм, поэтому к представлению в тот вечер Эрлис пришлось собирать себе наряд: трико занять у кого-то из танцовщиц, а короткое платье в блесках – у кого-то из акробаток. Когда она появилась в сценическом свете, Мерл ощутил, как его выпотрошило желаньем и отчаянием от шеи до промежности. Возможно, все дело только в румянах для губ, но ему показалось, что он увидел улыбку, чуть ли не жестокую, какой раньше особо не замечал, уж точно самодостаточную, но теперь и вполне настроенную, спору нет, на отдельную судьбу. По глазам ее, векам и ресницам, тщательно потемненным дымоходной сажей и вазелином, прочесть он ничего не мог. Назавтра, без мистических заклинаний или особого оборудования они с фокусником исчезли, а Орги осталась с запиской, пришпиленной к ее одеяльцу: Вернусь за нею, как только смогу. Ни «Удачи», ни «Вечно люблю, Эрлис», ничего подобного.

Мерл ждал в Восточном Полнолунии, сколько мог, ждал письма, телеграммы, всадника, почтового голубя, что кругами спорхнет с синих небес, а меж тем познал, до чего прямолинейно все это будет – заботиться тут об этом младенце, если только не беспокоиться из-за времени или какой бы то ни было нужды, какую прежде считал для себя насущной, осуществить некий план пограндиозней, – раз Эрлис нет, что угодно подобное все равно теперь вышвырнуто за окошко и навсегда осталось за будущей дорожной заставой, – и коль скоро он продолжал ровно вдыхать и выдыхать, просто-напросто оставаясь в очертаньях задачи сего мига, жизнь с юной Георгиной предоставила б лишь самую малость поводов для жалоб, горьких или же иных.

=♦=♦=♦=

После закрытия Колумбовой ярмарки, как только выбрались из Чикаго и вновь двинулись по земле, Орги и Мерл начали примечать беженцев из «национальных» экспонатов, какие прежде выстраивались вдоль Аллеи Плезанс, все эти не-среднезападные разновидности человеческого, некоторые сбивались в компании, кто-то валял один. Мерл бежал за камерой, стараясь ухватить кадр, но к тому времени, как устанавливал аппарат, они обычно исчезали. Сквозь падавший снег, казалось Орги, она видит собачьи упряжки и эскимосов в безмолвном угасающем песнопенье вечно к северу. Внимание Мерла она обратила на пигмеев, которые выглядывали на них из-за древесных стволов в березняках. В приречных салунах небольших поселков художники татуажа с Острова Южного Моря, чьи лица казались ей смутно знакомыми, надписывали бицепсы речников иератическими знаками, кои однажды, когда меньше всего ожидаешь, окажутся полезны для мелких, однако существенно важных деяний волшбы. Орги считала, что всех скитальцев этих тоже изгнали из Белого Города безо всякой уважительной причины, отчего они с ее па стали просто иным сортом эскимосов, вот и все, и та местность, по которой перемещались они, никогда не станет ничем лучше ссыльного края. Вкатываясь в один город за другим, Св. – Луис[29]29
  Сент-Луис.


[Закрыть], Уичита, Денвер, она всякий раз ловила себя на том, что надеется: где-то в нем, в каком-нибудь квартале в конце какой-нибудь линии электропередачи он будет ее ждать, вновь настоящий Белый Город, освещенный весь призрачно и прохладно ночью, а днем мерцающий яркой влажностью паутины каналов, безмолвно движутся по протокам электрические баркасы с дамами под парасольками, с мужчинами в соломенных шляпах и детишками с кусочками «джеко-хрумков», прилипшими к волосам.

По мере того как громоздились годы, стало казаться, что это скорее память о некой предыдущей жизни, разлаженной, ряженой, недостает целых ее отрезков – эта столица грезы, в которой Орги некогда жила, а может, даже числилась среди ее заслуженной знати. Поначалу она умоляла Мерла – со слезами, как она ловко умела, – пожалуйста, отвезти обратно, пожалуйста, и он так никогда и не придумал, как сообщить ей, что ярмарочная площадь уже скорее всего наверняка почти вся сгорела, растащена, свезена на свалки, распродана, развалилась, штукатурка и пиломатериалы на милости стихий, тех рукотворных дурных времен, что настали и для Чикаго, и для нации. Немного погодя слезы ее только отражали свет, но не текли, и она впадала в молчанья, а затем и те постепенно затупились по своим насупленным кромкам.

Пока они блуждали по дорогам, мимо, как гигантские спицы, один за другим вращало ряды лесопосадок. Небеса прерывало темно-серыми грозовыми тучами, плывшими, словно расплавленный камень, сметенные и текучие, и свет, находивший себе сквозь них путь, терялся в темных полях, однако собирался сияньем вдоль бледной дороги, поэтому иногда одну дорогу и видно было – и горизонт, к которому она бежала. Орги иногда ошеломляла зеленая жизнь, миновавшая в такой высокой бурливости, слишком много чего видимо, всё наперебой стремится взять свое. Листва зазубренная, лопатчатая, длинная и тонкая, короткопалая, в пушке́ и прожилках, намасленная и пыльная от дня – цветы колокольцами и кистями, пурпурные и белые или желтые, как сливочное масло, звездчатые папоротники во влажных и темных местах, миллионы зеленых занавесей перед невестиными секретами в мху и под буреломом, проплывали мимо колес, скрипучих и ударяемых камнями в колеях, искры видны лишь в той тени, под коей доведется проехать, хлопотливое возникновение мелких очерков у тропы, кувыркающихся со вряд ли ненамеренно отлаженной точностью, травы, чьи названия и рыночные цены знают сборщики дикоросов, а волшебное применение – молчаливые женщины в предгорьях, эквиваленты, с кем им чаще всего даже не довелось встретиться. Жили они ради разных будущих, однако были неузнанными половинками друг дружек, и то очарование меж ними, что и вправду, бывало, озарялось, без всякого сомнения, благодатью.

Мерл вложил какое-то время в эту неблагодарную работу, спорил с ботаническими сдельщиками на складских пандусах, научился паре признаков, но так и не обрел в себе того дара, какой был у истинных сборщиков, безошибочного шага, уверенного чутья.

– Вот. Чуешь?

Запах на кромке памяти, призрачный, как присутствие из прошлой жизни, что миновало только что… Эрлис.

– Ландыш. Навроде.

– Это 'шень. Приносит кучу денег, поэтому некоторое время нам будет что есть. Гляди. Вон красненькие ягодки?

– Почему мы шепчемся? – Выглядывая из-под поля своей цветастой шляпки.

– Китайцы верят, что корешок – человечек, он может услышать, как ты подходишь и тому подобное.

– А мы китайцы?

Он пожал плечами, как будто не знал толком.

– Не значит, что это неправда.

– И товарная это культура или что, мы же все равно не пустим деньги на то, чтоб попытаться найти Маму, правда?

Такое следовало предвидеть.

– Нет.

– Тогда когда?

– Придет твой черед, Вояка. Скорее, чем думаешь.

– Слово даешь?

– Не мое это слово, чтоб давать. Оно так устроено.

– Ну так и не будь таким довольным.

Они оттолкнулись и вышли в утренние поля, что катили себе аж до каждого горизонта, Внутреннее Американское Море, где куры сбивались в косяки, словно селедка, хряки и телки искали прокорм и паслись, как морские окуни и треска, а из Чикаго или Канзас-Града[30]30
  Кэнзас-Сити.


[Закрыть] порой выплывали охотиться акулы – фермы и поселки островами высились вдоль путешествия, и в каждом – девушки, не мог не замечать Мерл, расточительно сдержанные обещанья островных девушек, каких можно там найти: они едут линиями электрических трамваев, что связывают каждый уютный город с каждым, или безмятежно сдают карты в приречных салунах, подносят хавчик в кафетериях, куда спускаешься с краснокирпичных улиц, пялятся сквозь сетки на дверях в Кедровых Стремнинах, девушки у оград перед долгими полями в желтом свете, Лизы и Чистины, девушки равнин и обильно убранных цветами времен года, каких, возможно, толком никогда и не бывало, стряпают для молотильщиков далеко за полночь, а иногда и до утра в пору урожая, смотрят, как прибывают и отбывают трамваи, грезят о мальчиках-кавалеристах, уехавших прочь за будущие заставы, потягивают местный тоник для мозгов, приглядывают за курящимися стиральными лоханями, полными кукурузных початков, на перекрестках, а сияющие глаза их вечно настороже, на дворе в Оттамве выбивают коврик, ждут в глуши Иллинойса вечерами, густыми от москитов, ждут у оградного столба, где гнездились синешейки, загулявшего братца, чтоб вернулся в конце концов домой, выглядывают в окно в Алберт-Ли, а поезда хором проносятся мимо.

В поселках колеса повозки, окованные железом, громко звенели по брусчатке, и однажды Орги припомнила б, как лошади повернули головы подмигнуть ей. Вверх и вниз по древесным стволам в парках, посвистывая, прогуливались пищухи. Под мостами звенели распорки, когда свистели речные суда. Порой ненадолго они задерживались, порой пускались в путь снова, не успеет солнце сдвинуться и на минуту своей дуги, осветив собою черные от копоти трамвайные рельсы и мостовые перила, часовые циферблаты в вышине на фронтонах зданий, только это им и нужно знать – хотя через некоторое время она даже против городков покрупней не возражала, была даже готова простить их за то, что не Чикаго они, ей нравилось в центральных городских лавках, пахнущих отрезами тканей и карболовым мылом, черным линолеумным паркетом, спускалась она по ступеням из песчаника, чтоб ее в ароматных цирюльнях постригли в гостиничных полуподвалах, ярко освещенных супротив ненастных дней, где пахло всяким сортом сигар, а в задних комнатах заваривается и возгоняется виргинская лещина, кресла с кожаными подушками и причудливыми старыми подставками для ног, выкованными переплетеньями розовых бутонов-с-синешейками того века, что вот-вот минет, как бы наизготовку средь шипастых лозных волют… Глазом моргнуть не успеешь, а уж постригли, по всей спине ее прошлись перьевой метелкой, и в воздухе тучи надушенной пудры. Ладонь за чаевыми.

=♦=♦=♦=

Мерл смотрел, как она спит, и всякий раз его удивляло какое-то не-мужское тепло в глазницах. Волосы ее очажного цвета в небрежной детской путанице. Где-то бродила она по тем опасным полям, возможно, даже отыскивая там какую-то ипостась его самого, ипостась Эрлис, о каких ему никогда б не довелось услышать, терялась, находилась, летала, путешествовала в места, слишком уж подробно явленные, чтоб оказаться чем-то, кроме действительности, встречала врага, умирала, рождалась вновь и вновь… Ему хотелось найти вход, хотя бы приглядывать за нею, по мере сил оберегать от худшего…

На рассвете каждого дня их вечно поджидала зеленая и влажная или безлистая и замерзшая эта карта, исчерканная будущими подорожными заставами и большаками, а еще дорогами с-фермы-на-рынок, чтобы чесучие веки их раскрылись, и взглянули б они будто сверху, словно вознеслись в оранжевые небеса зари и зависли, вглядываясь, будто странствующий поденщик высматривает орлиным взором работу на следующий день, а та все больше и больше оказывалась какой-нибудь съемкой фотокарточек на перекрестке еще в одном поселке в прерии, чтоб им хватило еще пару раз поесть. Годы продвигались, а пленка становилась быстрее, выдержка короче, аппараты легче. Выпустили «Премо» с целлулоидной упаковкой пленки, позволявшей отснимать двенадцать кадров за раз, что уж точно побивало стеклянные пластины, а «Кодак» начал торговать своими «Брауни» – маленьким ящичным фотоаппаратом, который практически ничего не весил. Мерл мог брать его с собой куда угодно, если только получалось все твердо удерживать в кадре, а к тому времени – ибо старые складные модели со стеклянными пластинами весили три фунта плюс сами пластины – он выучился дышать, спокойный, как меткий стрелок, и по его изображениям это было видно: уверенным, глубоким, иногда, как соглашались друг с дружкой Мерл и Орги, даже действительнее, хотя в «действительное» так далеко они не заходили никогда.