Читать книгу "Противоденствие"

Потому-то мишеней оставалось прискорбно мало, если не считать железной дороги. Вполне справедливо, в рассуждении Уэбба, ибо железная дорога всегда была врагом – уж не одно поколение. Фермеры, скотоводы, индейские охотники на бизонов, китайцы-рельсоукладчики, пассажиры в катастрофах, кем бы вы там ни были, – рано или поздно у вас с железной дорогой случалось что-нибудь скверное. За годы он достаточно проработал укладчиком пути в бригаде, чтоб хотя бы знать, куда закладывать заряды так, чтобы они принесли наибольшую пользу.

Они вытащили шнур и связали шашки вместе. Уэбб гораздо больше склонялся к желатину, который позволял хоть отчасти вылепить заряд и лучше направить взрыв, но это имело смысл, если погода прохладнее. Глядя в оба, чтоб не нарваться на змей, они пробрались вдоль балки, закладывая заряды в тенечек там, где могли, и заваливая их камнями и землей. День был тих, безветрен. Висел в вышине краснохвостый сарыч и, казалось, смотрел на них, отчего они попадали в ту же категорию, что и полевые грызуны. Что, в свою очередь, сарыча размещало в одной категории с управляющим шахты… Уэбб раздраженно потряс головой. Он не слишком-то собой восхищался, когда его сносило в эту сторону. Всегда от минуты к минуте, за шагом шаг, и он видел, как слишком уж много добрых братьев и сестер заканчивает в грязи или бездонной тьме какого-нибудь шахтного ствола – в расплату за невнимательность. Факт: знай он, чего оно стоит, всеобщую стоимость, размазанную по всей жизни, он иногда задавался вопросом, подписался бы вообще на такое когда-нибудь.

Траектория Уэбба к причастию тяжким трудом, который забрал всю его жизнь, началась прямо из середины Увечного Ручья, распускавшегося в те дни, будто цветок ядовитого восторга среди своих отвалов породы, вертепов, публичных салонов и игорных салунов. То было время в Увечном и Викторе, Свинцвилле и Криде, когда мужчины отыскивали путь к невзрываемым жилам собственных тайных натур, выучивали истинные имена желанья, каковые, если произнести их вслух, откроют путь сквозь горы ко всему, к чему тех мужчин не пускали. В ломаных и вскорости-прерванных снах, особенно под самую зарю, Уэбб оказывался стоящим на каком-то водоразделе, лицом на запад к некоему потоку обетованному, чему-то вроде ветра, чему-то вроде света, свободным от увечных надежд и тлетворного дыма к востоку отсюда – дыма, возможно, жертвенного, но не подымающегося к Небесам, а лишь висящего в аккурат так высоко, чтобы вдыхать его, чтоб от него тошнило и он прерывал бессчетные жизни, менял оттенок дневного света и лишал ходоков ночных тех звезд, которые те помнили по юности своей. Просыпался он навстречу дню и его ужасу. Тропа к тому высокому месту и светящейся обетованности не бежала через Увечный, хотя Увечным пришлось бы довольствоваться, раз надежды разъело в клочья, – виски ночь напролет, дочери рабов, подтасованные штоссы, дамы, работающие на линии.

Однажды ночью в «Бильярдном Салуне Коротышки» один игрок запустил шар с кия на разбив, быть может, чересчур уж рьяно, а оттяжки ему почти совсем и не придал, в треугольник сияющих шаров, которым случилось быть изготовленными из какой-то недавно запатентованной разновидности целлулоида. Как только по нему ударило, первый шар взорвался, начавши собою череду подобных взрывов по всему столу. Приняв их за стрельбу, несколько личностей из клиентуры схватились за пистолеты и начали, с некоторым отсутствием мысли, дополнять общую суматоху каждый по-своему.

– Хорошенькая подбивка, – еще услышали чей-то голос, пока шум не сделался слишком уж громок.

Уэбб, замерев от ужаса, медлил с тем, чтобы нырнуть в укрытие, пока все не закончилось, немного погодя осознав, что стоял он в помещении, полном летающего свинца, а в него ни разу не попали. Как такое может быть? Он очутился на улице, по которой брел без шляпы и в смятении, пока наконец не столкнулся с преподобным Мохом Гэтлином, спотыкавшимся вниз по длинной деревянной лестнице после временного пребывания в «Заоблачном пристанище Флёретты», а потому в сей миг не вполне искал себе неосведомленных душ, что не помешало Уэббу неостановимым потоком речи излить на препа все подробности своего чудесного избавленья.

– Брат, все мы – полосатые и цельные шары на столе земного существованья, – объяснил преп, – а Бог и ангелы его – ловчилы, которые вечно держат нас в движенье.

Вместо того, чтоб отмахнуться от этих слов как от мимолетной проповеднической чепухи, каковой они почти наверняка и были, Уэбб в состоянии, кое пришлось бы назвать усиленной восприимчивостью, замер, как бы профессионально заминированный, еще на четверть часа после того, как преп ушел, а пагубная суета улицы Майерз не замечала его, и в следующее воскресенье его можно было наблюдать в задней комнате заведенья для штосса, где преподобный Гэтлин проповедовал своей пастве, – он слушал так, словно многое, если не все, от этого зависело, проповедь, которая, по случаю, опиралась на текст Матфея 4:18 и 19: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы.

И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[35]35
  Здесь и далее цит. по cинодальному переводу.


[Закрыть].

– И Иисус, – разъяснял Мох, – выходит такой к американскому озеру какому-нибудь, к некоему водоему в горах – а тут Билли и брат его Пит, швыряют четвертинки шашек в озеро, ибо они динамитчики, – и собирают то, что всплывет на поверхность. Что об этом думает Иисус и что он им речет? Ловцами чего он их сделает?.. Ибо динамит равно и проклятье горняка, показной и слышимый признак его порабощенья добычей минерального сырья, и уравнитель рабочего человека Америки, средство его освобожденья, если только тот осмелится им воспользоваться… Всякий раз, когда шашка срабатывает на службе у хозяев, взрыв, конвертируемый в конце некой бухгалтерской цепочки в долларовые суммы, каких никогда не видел ни один горняк, неизбежно должна быть соответствующая запись на другой стороне Божьего гроссбуха, конвертируемая в человеческую свободу, какую ни один хозяин не пожелает предоставить… Вы слыхали предположенье, что не бывает, дескать, невинной буржуазии. Кто-то из тех французских анархистов, поговаривают, дескать, Эмиль Анри по пути на гильотину, другие, что Вайян, когда его судили за то, что бросил бомбу в Палату депутатов. Отвечая на вопрос, как возможно подорвать бомбу, которая унесет невинные жизни?

– Запал подлинней, – услужливо завопил кто-то.

– С реле времени легче!

– Считайте это, – когда замечания несколько поутихли, – Первородным Грехом, только с исключениями. Рождаясь во всем этом, вы не становитесь сами собою невинны. Но когда в жизни достигаете того рубежа, на котором понимаете, кто кого ебет – прошу прощенья, Господи, – кто огребает, а кто нет, вот тогда-то и вынуждены выбирать, со скольким готовы смириться. Если не посвящаете каждое дыханье каждого дня во сне и наяву уничтоженью тех, кто истребляет невинных с той же легкостью, с какой подписывает чек, насколько невинным вы желаете называть себя? О том следует договариваться с днем – на тех абсолютных основаниях.

Это было б как родиться заново, вот только Уэбб никогда не был в особенности набожен, да и никто у него в семье не таков – в старом клане горнобежцев из южной Пенсильвании, неподалеку от Мейсона-Диксона. Гражданская война, отъевшая добрую долю Уэббова детства, расколола и семейство, поэтому незадолго до того, как она закончилась, он оказался в глубине фургона курсом на запад – примерно тогда же, когда другие Непримиримые Траверзы предпочли направиться в Мексику. Но черт – одно и то же.

За Огайо, в горном городишке, чье имя он вскорости не мог и вспомнить, жила темноволосая девушка, ровесница Уэбба, чьего имени – Тереза – он не забудет никогда. Они гуляли по фургонным колеям, сразу за линией ограждения прочь уносились горки, небо заволокло, наверное, дело было между ливнями, и юный Уэбб уже весь изготовился излить сердце, которое, как и небо, того и гляди явило бы что-то превыше самого себя. Он ей почти сказал. Оба они, казалось, видели, что подступает оно, и позже, направляясь на запад, он нес с собою то молчанье, что растянулось между ними, покуда уже и смысла никакого не осталось. Он мог бы и остаться – или же, улизнуть с фургонов, отправиться к ней назад. И она б могла отыскать способ поехать за ним следом, но то, вообще-то, была мечта, он не знал – и никогда б не узнал, – каково ей было.

Дрейф на запад занял еще девять или десять лет, по перекатам прерии, сквозь кровельный костер, где шалфейные тетерева взрываются ввысь, сквозь тягостные безмолвия, когда небеса чернеют посреди всех этих просторов, сквозь циклоны и степные пожары, мчащие наперегонки на грядах и взбирающиеся челноком по восточным отрогам Скалистых сквозь луга муловых ушек и чихотника, и дальше, за громадный драный гребень, чтоб наконец исторгнуться в те нечестивые горы, где Уэбб возмужал и с тех пор не выезжал из них, в те глубины, куда совался он за серебром и золотом, на те высоты, где вечно дышал он с трудом.

К тому времени оба родителя его уже отошли, а сам он остался всего лишь со старым двенадцатицилиндровым конфедератским «кольтом» своего дяди Флетчера, чью латунь тщательно надраивал, ради которого сносил шуточки вроде «Да эта штука больше тебя самого, Уэбби», хоть и пристреливался, когда только мог, и настал тот день, когда наконец понял, что сшибает из него больше половины любого, какой ни поставь, ряда банок из-под фасоли.

В Свинцвилле, в тот год, когда провели газовый свет, увидел он, как Майва Броск танцует на стойке «Салуна Папашки Уаймена» в высоких сапогах и черном стеклярусе, а ломовики, поденщики и сальнобородые десятидневники вопили всякий раз, стоило ей брыкнуть ногой повыше или крутнуть бедрами, так, что аж сигары изо ртов перед этим вынимали.

– Да, дети, как ни странно, ваша Ма, когда мы с ней только познакомились, была салунной девушкой.

– Ты им не ту мысль подсовываешь, – делала вид, будто возражает, она. – Я всегда только на себя работала.

– Ты ж отслюнивала тому кабатчику.

– Мы все отслюнивали.

– С его стороны это и значило, что вы на него работаете.

– Он тебе сам так сказал?

– Адольф – нет. А вот другой – Эрнст?

– С такими жиденькими усиками, разговаривал как бы по-иностранному?

– Он самый.

– Просто одинокий. Думал, мы все будем ему наложницами, обычный уговор такой, коли его послушать, там, откуда он там вообще.

Поселок, лишь недавно основанный, уже чернел от шлака, в каждом переулке вплоть до открытых просторов видать было, как громоздился он громадными отравленными горами. Не то место, где рассчитываешь на расцвет романтики, но не успели ни он, ни она и опомниться, как уже сошлись и поселились на Восточной Пятой в Финском квартале среди мусорных куч. Однажды ночью только-только после смены Уэбб услышал несусветный гвалт в узком переулке, известном под названием авеню Св. Луиса, и там оказался Вейкко Раутаваара: одной рукой бережно держал кувшин водки, а другой отбивался от скольких-то лагерных охранников. Пусть клиент он был тщедушный, Уэбб в таких делах мог проявить себя внушительно, хотя к тому времени, как он ввязался, почти весь тяжкий труд уже был вложен, Вейкко кровоточил, но на ногах держался крепко, а наймиты либо валялись плашмя на мостовой, либо хромали прочь. Когда Уэбб привел его в дом, Майва, возможно, и вздела бровь.

– Приятно видеть, что эта семейная жизнь тебя не сковывает, Милый.

Работу свою у Папашки Уаймена она не бросала, покуда не уверилась, что Риф на подходе. Вся ребятня была детками серебряного бума – как раз к Отмене все уже вполне на ногах.

– Мне тут полный дом сдали, – нравилось говорить Уэббу, – вальты и дамы – если ма свою не будете считать Пиковым Тузом.

– Смертельная карта, – бурчала, бывало, она, – вот спасибочки.

– Но, Дражайшая, – Уэбб со всею невинностью, – я это имел в виду как комплимент!

Может, год-другой им и выпал, когда все не было слишком уж безысходно. Уэбб свозил их всех в Денвер и купил Майве шикарную вересковую трубку на замену видавшей виды кукурузной, которую она обычно курила. Поели мороженого у фонтанчика с газировкой. Съездили в Колорадские Родники и пожили в гостинице «Рога», прокатились на канатке на пик Пайка.

Хоть, возможно, пару лет время от времени на железной дороге Уэбб и видал по лучику дневного света, все вечно заканчивалось тем, что он снова оказывался в какой-нибудь дыре в какой-нибудь горе – откидывал породу, ставил крепи, что б ни перепадало. Свинцвилл, считавший себя баловнем самого Господа Бога, когда старую жилу заново открыли в 92-м, считай, прикончила Отмена, с Кридом то же самое – вдарило врасплох, нахер, сразу после гулянки длиной в неделю по случаю похорон Боба Форда. Железнодорожные поселки, Дуранго, Большой Разъезд[36]36
  Гранд-Джанкшн.


[Закрыть], Монтроуз и прочие в сравнении были вполне косными, Уэбб в них помнил главным образом солнечный свет. В натуре Теллурида ж больше было эдакого выезда на развращенный курорт развлечений, чье электрическое освещение по ночам в крайности своей и беспощадной белизне порождало сном посеребренный негодяйский район безостановочного покера, эротических упражнений в лачугах на пустырях, китайских опийных притонов, от которых большинству китайцев в поселке хватало ума держаться подальше, безумных инородцев, вопящих на языках и склонных съезжать на лыжах с круч в темноте, на уме разрушенье.

После 1893-го – после того, как всю нацию так или иначе подвергли утомительным нравственным маневрам из-за отмены Серебряного Акта, кои завершились тем, что Золотой Стандарт вернул себе свою древнюю тиранию, – времена ненадолго настали медленные, и Уэбб с семьей много переезжал с места на место – на сколько-то в округ Уэрфано копать уголь, пока шерифом там еще был Эд Фарр до того, как его застрелили под Симарроном поездные налетчики, и Уэбб приходил, бывало, домой чернолицым и до того неузнаваемым, что детишки либо катались по полу от хохота, либо с воплями убегали. Позднее, в Монтроузе, все они жили в некой маленькой полу-палатке полу-сараюшке на пустыре за меблирашками, которые и сами-то были немногим лучше лачуги, Озёра помогала там по хозяйству, Риф и Фрэнк таскали из фургона мешки с картошкой, иногда выходили в третью смену судомоями или, когда лагеря золотодобытчиков принялись выбирать кое-какую слабину, возвращались в те или иные из горных разработок: Риф, пока не убрался из дому навсегда, чутка поработал в той же смене, что и отец его, подбирал куски руды, грузил их в вагонетки и толкал к лебедке, снова и снова. Когда Уэбб с мальчишками работали в разные смены, Майве не оставалось ничего, кроме круглосуточной работы: дюжинами пекла корнуэльские пирожки, чтоб они с собой брали в дыру – у корнуэльских жен в Джектауне научилась она вместе с мясом и картошкой закладывать туда яблочные дольки. А потом и еще чего-нибудь горячего – накормить каждого снова, когда снова подымутся голоднее медведей.

К тому времени, как Уэбб вырос от машиниста подъемника до забойщика и помощника штейгера, он был уже накоротке знаком с глубочайшей арканой динамита. Или держался так, будто знаком. Даже в свободное время любил он забавляться с этой жалкой дрянью, Майву это, к черту, с ума сводило, но, что б ни говорила она, никакого воздействия никогда это не оказывало, вечно он на каком-нибудь высокогорном лужке или на задах мусорной свалки, пригнувшись за камнем, а глаз блестит, как у лиса, дрожит, ждет, когда рванет какой-нибудь его взрыв. Решив, что они уже достаточно взрослые, он к этому делу и детей своих привлек одного за другим, каждый отнесся к нему по-своему. Нипочем не скажешь просто из наблюдений, конечно, кто из них вырастет и станет приличным бомбистом. Факт в том, что Уэбб не очень уверен был, хочет ли он, чтобы кто-то из них так глубоко в это погружался.

Риф говорил немного, но глаза у него стали щуриться так, что, видя это, учишься опасаться. Фрэнк был любопытнее – эдак как малолетний инженер, старался подорвать любой вид местности, куда ему удавалось завлечь Уэбба, лишь бы только посмотреть, есть ли у всего этого какое-нибудь общее правило. Когда настал черед малыша Кита, тот уже забрал себе в голову после карнавального представления в Олейте, где видел, как подорванный динамитом клоун выскакивал из взрыва как новенький, что взрывать кого угодно можно снова и снова, а худшее, что с ними при этом приключится, – легкое комическое беспокойство, поэтому после единственного урока он уже нацелился бежать и подрывать динамитом школьных учителей, сменных мастеров, лавочников, кому б ни случилось его обидеть в тот или иной день, и приходилось во всем блюсти лишнюю бдительность, чтоб не подпускать его к рядку личных взрывных сараев Уэбба. Озера же, благословенно будь ее сердечко, не корчила рожиц, не затыкала уши, не вздыхала от скуки – в общем, не делала ничего такого, что в ней подозревали бы мальчишки. Процесс она уловила сразу, в первый же раз вызвав прекрасную взрывную волну большого радиуса, которая произвела несколько тонн траппа… возможно, чуточку улыбаясь при этом самой себе, как ей это теперь стало свойственно.

Вопрос о том, чему ему следует присягать – в отличие от того, чему он «присягал» – на верность, не давал Уэббу покоя добрую часть его жизни после «Бильярдного Салуна Коротышки» в Увечном, и с ним он, вообще-то, так и не разобрался. Будь у него лишь простая роскошь времени, может, не делать ничего, а забросить ноги на деревянный поручень какой-нибудь веранды, скрутить сигаретку, попялиться на горки, пусть по нему проскальзывают ветерки – еще б, – но в нынешних условиях он так и не увидел ни минутки, которая бы не принадлежала кому-нибудь другому. Любое рассужденье на темы поглубже – вроде того, куда и дальше колотить, что́ отпустить, сколько он кому должен, – нужно было производить на бегу, с людьми, которые, как он надеялся, его никому не сдадут.

– Иногда сам даже не знаю, не лучше ли мне будет безо всех этих семейных обязательств, – признался он однажды преподобному Моху, который, пусть и не располагал властью отпускать грехи своей пастве динамитчиков, компенсировал это бездонным аппетитом к выслушиванию жалоб. – Просто работать сольно, – пробурчал Уэбб, – чтоб посвободней двигаться.

– Может, и нет. – И преп изложил свою теорию и практику сопротивления власти. – Живешь вообще какой угодно тайной жизнью, и за тобой рано или поздно явятся. Одиночек они терпеть не могут. Нюхом их чуют. Лучшая маскировка – никакой маскировки. Ты должен принадлежать этому повседневному миру – быть в нем, его частью. Такого, как ты, – с женой, детьми, – заподозрят последним, такому есть что терять, столько неисправимости никакому неисправимому не хватит, считают они, никому неохота рисковать и все это терять.

– Ну, в этом они правы, неохота.

Он пожал плечами.

– Тогда лучше быть тем, чем кажешься, не больше.

– Но я ж не могу просто —

Преп, кто едва ли вообще когда улыбался, сейчас был вполне готов.

– Нет, не можешь. – Кивнул. – И Боже тебя благослови за это, классовый брат.

– Тогда подсказал бы, где мне спать?

– Спать? Это когда спишь. Больше тебя ничего не волнует?

– Лишь бы не стало известно, где меня можно будет застать, – уверен, мне надежная скатка где-нибудь понадобится.

– Где-нибудь втайне. Но вот опять это слово: у тебя не может быть много этих самых тайн, ну, если стараешься выглядеть нормальным.

И все ж Нормальный Мир Колорадо – насколько он надежен, чтоб можно было на него полагаться, когда смерть тут за каждым углом, когда все может исчезнуть, не успеешь дух перевести – быстро, как под лавиной? Не то чтобы препу хотелось Небес – он был бы доволен чем-то, где людей не нужно натравливать друг на друга, как собак в собачьем бою, ради уничтожающих легкие работ, в лучшем случае оплачивавшихся $3-благословенными-.50-ю в день, – там должен быть прожиточный минимум и хоть какое-то право на выступления, потому что в одиночку человек – мул, падающий на краю горной тропы жизни: его либо раздавят, либо пинком скинут в пустоту.

Выяснилось, что преп – еще одна жертва Восстания.

– Значит, вот как мы снова отыскали наш милый утраченный Юг – возможно, не вполне то искупленье, какое имели в виду. Не старая плантация, а на сей раз скорее серебряный рудник – и рабами-неграми оказались мы сами. Хозяева поняли, что могут урабатывать нас точно так же, если уж на то пошло, щадя еще меньше, они высмеивали и боялись нас так же, как наши поступали с рабами поколение назад, – а большая разница в том, что случись нам сбежать, они, к черту, уж точно не вышлют за нами погоню, никаких законов о беглецах для них, просто скажут: прекрасно, скатертью дорожка, найдутся такие же, а платить им за работу можно будет меньше…

– Гнусь какая, преп.

– Может, и так, но досталось нам именно то, чего мы заслужили.

Атмосфера в Колорадо в те дни стала настолько отравленной, что хозяева готовы были поверить чему угодно о ком угодно. Наняли тех, кого звали «детективами», и «детективы» принялись составлять досье на интересующих личностей. Практика эта быстро стала обыденной. В смысле бюрократических приемов шаг был не настолько радикальным даже в первый раз, и скорей, чем кому угодно можно было подумать, это сдало делом повседневным и почти что незримым.

Некоторое время спустя и Уэбба так же записали, хотя на самом деле что с виду в нем было такого уж опасного? Не более чем рядовой член Западной федерации горняков – но, возможно, сволочь эта анархистская прячет свои записи. А вдруг он замышляет втайне. Полночные присяги, невидимые чернила. Ни первый, ни единственный. И похоже, много разъезжает повсюду, слишком уж часто для человека семейного, можно решить, и деньжата у него вечно водятся – немного, но поболе, чем можно ждать от того, кто работает за горняцкую зарплату… работник хороший, не то чтоб его все время увольняли, нет, он сам всегда увольняется, с одного лагеря на другой переезжает и вечно с собой какие-то неприятности привозит. Ну, не вечно. Но сколько раз нужно для того, чтоб оно перестало быть совпадением и стало закономерностью?

И вот в него взялись тыкать. Помаленьку. Нотации от начальника смены. Вызовы на собеседования в контору. Унизительные разборки из-за недовеса или урезанных часов. Выдворения из салуна и внезапно прекращенные кредиты. Назначение на менее обещающие и даже опасные плоскости забоя и штольни. Детишки подрастали, видя, как Уэбба вышвыривают из разных мест со временем все больше и больше, и часто, когда такое случалось, они бывали с ним рядом, особенно Фрэнк. Подбирали его шляпу, помогали принять вертикальность. Если только знал, что найдется публика, Уэбб, как мог, старался выставить это на потеху.

– Зачем они так, па?

– Ох… может, в этом есть что поучительное. Вы засекаете, как я просил, кто это делает?

– Лавки, салуны, харчевни – в основном.

– Имена, лица? – И ему рассказывали, что сумели запомнить. – А замечаете, как кто-то хитрые такие оправдания сочиняет, а другие просто говорят: пошел вон?

– Ага, но —

– Ну, вот это заслуживает вашего пристального внимания, дети. Разновидности ханжества, видите ли. Это как узнавать разные виды ядовитых растений: от некоторых скот мрет, другие тебя самого прикончат, но пользуйся ими правильно – и, веришь ли, нет, но некоторые тебя, наоборот, излечат. Я только и говорю, что нет ничего растительного или человеческого, что не приносило б какую-то пользу. Может, кроме хозяев шахт да их проклятых шпиков.

Он старался передать то, что считал для них важным знать, когда ему выпадала минутка, хотя время вечно оказывалось неподходящее.

– Вот. Самое драгоценное, что у меня есть. – Он вытащил из бумажника свою профсоюзную карточку и показал им всем по очереди. – Эти слова тут… – показывая лозунг на обороте карточки, – вот к ним все и сводится, в школе вы этого не услышите, может, Геттисбёргское послание, Декларацию независимости и так далее, но если даже больше ничему вы не научитесь, выучите вот это назубок, что тут говорится: «Труд производит все богатство. Богатство принадлежит его же производителю». Просто и прямо. Никаких уверток, как обычно у плутья бывает, потому что с ними всегда нужно прислушиваться к такому, что наоборот от того, что они говорят. «Свобода» – значит, в особенности пора себе спину прикрывать: начнут тебе рассказывать, до чего ты свободный, значит, дело нечисто, оглянуться не успеешь, а ворота захлопнулись, и Начальник шахты уже косится. «Реформа»? еще больше новых рыл в кормушке. «Сострадание» означает, что поголовье голодающих, бездомных и мертвых готово в очередной раз скакнуть. Тому подобное. Да тут можно целый иностранный разговорник написать на одном том, что имеют сказать республиканцы.

Фрэнк всегда держал Уэбба за того, кем тот и казался: честный преданный горняк, эксплуатируемый до предела, кому никогда не перепадало больше толики того, чего стоил его труд. Он довольно рано дал себе слово стараться получше, может, однажды получить инженерскую лицензию, суметь хотя бы немного своей музыки заказывать, чтоб не пришлось хотя бы работать так неустанно. Ничего дурного в своем подходе он не находил, и Уэбб не мог собрать волю в кулак и с ним поспорить.

Риф же, напротив, довольно рано увидел эту дружелюбную личину трудового семьянина насквозь и заглянул в злость за нею, какой и сам был не чужд, желая себе – по мере того, как множились оскорбленья, – и желая отчаянно – способности уничтожать, чисто силою своей страсти, показывать пальцем или пялиться до того яростно на любую из этих хозяйских тварей, чтоб они вспыхивали яркими, желательно громкими выплесками пламени. Он как-то сумел убедить себя, что у Уэбба имелась если не в точности эта сила мгновенного правосудия, то хотя бы тайная жизнь, в которой, стоило пасть ночи, он мог надеть шляпу фокусника и пыльник, делавшие его незримым, и выйти на тропы, мрачным и сосредоточенным, делать работу народную, если не Божью, а две эти силы, по словам преподобного Гэтлина, говорят одним голосом. Или даже какая-нибудь сверхнормальная способность – например, размножить себя так, чтоб оказаться сразу в нескольких местах… Однако Рифу не удавалось придумать, как бы заговорить с Уэббом обо всем этом. Он бы упросил отца взять его подмастерьем или пособником, какую угодно необходимую нудноту б выполнял, но Уэбб оставался невосприимчив – иногда, вообще-то, до резкости.

– Не просите, слышите меня? Никто из вас никогда, блядь, не просите, ни у меня, ни у кого, ничего. – Своевременный матерок, чтоб урок получше усвоился, – составная часть Уэббовой теории образования. Но стать Папаше полночным компадре еще больше мешало Рифу его же собственное нежелание вызвать один из тех неистовых истерических припадков, что в виде привилегии разрешаются только отцам, а Риф порой мог распознать как разновидность скверного актерства, примененного удобства ради, однако, зная истинные глубины ярости Уэбба, он все равно не намеревался ему подставляться. Потому и удовольствовался теми секретиками, что, бывало, просачивались время от времени.

– Есть общий перечень, – однажды объявил Уэбб, – в Вашингтоне, О. К.[37]37
  Округ Коламбиа.


[Закрыть], всех, кого они считают сомнительными, его Секретная служба С. Ш. составляет.

– Думал, эти ребята там президента берегут, чтоб не подстрелили, – сказал Риф.

– По закону-то да, а еще гоняются за фальшивомонетчиками. Но ни в одном законе не сказано, что они не могут ссужать своих агентов любому, кому понадобится, ну, скажем, тайный тип личности. Поэтому федеральные топтуны на самом деле повсюду, а гуще всего – на склонах Колорадо.

– Ладно тебе, Пап, мы что, Россия?

– Слышь, ты гляделки-то свои открой, пока где-нибудь с обрыва не свалишься.

Он не просто поддразнивал, как обычно бывало. Уэбб тревожился, и Риф догадывался, что тревога отцова – о том, что он сам в этом списке. Когда Уэбб не улыбался, что все больше и больше теперь случалось днями напролет, выглядел он на много лет старше. Конечно, когда улыбался, острые уши его, нос и подбородок, морщины от сих до сих, бодро спутанные брови – все являло лисье обаянье, распространявшееся на надежно хранимые секреты, предлагаемые советы, выпивку, выставляющуюся на всех без колебаний. Но вечно, подмечал Риф, при себе держалась та часть, до какой, такое чувство, добраться не можешь. Другой Уэбб выезжал по ночам, незримый. Ему хотелось сказать: тебя это с ума не сводит, Пап, не хочется ли просто кого-то из них убить, и убивать их дальше, и как все тут могут просто спускать им с рук то, что они творят? Он принялся околачиваться с известными подрывниками-любителями своего возраста и чуть постарше, чьи вкусы к развлечениям требовали ошиваться у отвалов, хлестать дешевый виски из банок и швырять друг другу зажженную динамитную шашку, соразмеряя все по времени так, чтоб оказаться не слишком близко к ней, когда взорвется.

Встревожившись, Майва пожаловалась на эти упражнения Уэббу, а тот лишь пожал плечами.

– Просто старая добрая динамитная лапта для шалопаев, у каждого шерифа в округе таких по крайней мере с дюжину. Риф соображает достаточно, чтоб с этим поосторожней, я ему доверяю.

– Но чтоб мне хотя бы чуточку полегчало —

– Конечно, перемолвлюсь с ним словцом, если хочешь.

Рифа он застал у одного из сходов лавин, что поменьше, возле Юрея – он там просто сидел, как будто чего-то ждал.

– Слыхал, вы с Отисом и прочими обнаружили игру «Держи-сумку». Весело, а?

– Пока да. – Ухмылка у Рифа была такой фальшивой, что даже Уэббу видно.

– И тебя не пугает, сынок?

– Нет. Немножко. Может, недостаточно, – с одним из тех безумных подростковых хохотков над собственным заплетающимся языком.

– А вот меня пугает.

– Ох, да конечно. – Он посмотрел на отца, ожидая всей остальной шутки.

Уэбб понял, что вне зависимости от того, насколько всерьез Риф когда-нибудь начнет к этой теме относиться, самому ему никогда не удастся воспринимать динамит с такой легкостью, как его сыну. Он воззрился на Рифа с почти нескрываемой завистью, совершенно не умея распознать что-то потемнее, желанье, безысходную нужду создать радиус разрушения, который если не охватит тех, кто его заслуживает, вполне мог бы охватить его самого.

Уэбб не профессор был – он мог лишь упорно твердить своим детям все те же старые уроки, тыкать в одни и те же очевидные несправедливости, надеясь, что чему-то из этого удастся пустить ростки, и лишь продолжать делать то, что делает, весь закупоренный, морда кирпичом, без помощников, позволяя гневу своему нарастить такой напор, что позволил бы ему совершить какую-то полезную работу. Если для этого требовался динамит, что ж, так тому и быть – а если требовалось стать чужим для тех ребятишек и выглядеть каким-то полоумным обормотом, когда все-таки появлялся дома, а потом рано или поздно все-таки их потерять, их чистые юные взгляды, их любовь и доверие, как безоглядно они произносили его имя, все то, что и существует, дабы разбить отцово сердце, что ж, дети вырастают, и с этим тоже приходится считаться, прикидывая цену, равно как и с тюремным сроком, загонами, побоями, массовыми увольнениями и всем прочим. Так оно и бывает. Уэббу пришлось бы отставить в сторону свои чувства – не просто сентиментальные младенческие сопли, но и ужасное действительное набуханье шара пустоты в сердцевине тела, когда он приостанавливался подумать, что бы значило для него – утратить их. Когда, то есть, ему выпадало приостановиться. Да и детки они хорошие. Умел он лишь метаться беспомощно, рискуя тем, что они подумают, будто это против них, а на Майву не положиться в том, что она его из этого вытащит, поскольку сама она то и дело тоже попадала под раздачу, и никак не придумать ему, как же им это втолковать. Да и не поверят они ему, случись это. Нет, и глазом моргнуть не успеешь, а уже не поверят.