Текст книги "Путь к свободе"

Часть вторая. Начало

1 марта 1881 года

Санкт-Петербург, Российская империя

Карета катилась по набережной Екатерининского канала.

Царь услышал бой барабана и выглянул в окно: это флотский экипаж приветствовал его, выстроившись вдоль решётки Михайловского сада. Внезапно округу сотряс оглушительный взрыв… Карета подпрыгнула и осела. Царь дрожащей рукой открыл дверцу; к нему подбежал взволнованный полицеймейстер:

– Ваше Величество, вы не ранены?

Лошади встали на дыбы; казаки вцепились в их поводья. Дым рассеялся. К месту взрыва бежали солдаты, полицейские, прохожие…

Вскоре привели Рысакова. Царь окинул его долгим испепеляющим взором.

– Ты бросил бомбу? – мрачно спросил он.

– Да, я.

– Кто таков?

– Мещанин Глазов, – солгал, и глазом не моргнув, террорист.

– Хорош! – сказал царь и негромко промолвил по-французски: «Прекрасный господин!»

Большая толпа зевак окружила царя.

– Ваше Величество, вы не ранены? – раздавались голоса.

– Я нет… Слава Богу! А вот… – царь вздохнул, глядя на мальчика, истекающего кровью на снегу.

– Ещё слава ли Богу? – усмехнулся Рысаков.

Никто не внял его словам…

Казак, сидевший на козлах, взволнованно обратился к полицеймейстеру: «Надобно увезти отсель Его Величество!» Тот снова бросился к царю:

– Ваше Величество, соблаговолите сесть в сани… Осчастливите! Во дворец… Мало ли что!

– Я должен увидеть всё, – решительно проговорил царь, глядя мутным взором куда-то вдаль. Он на мгновение остановился над телом погибшего казака и двинулся дальше…

Место взрыва, толпа, мальчик, – всё осталось позади. Царь нетвёрдым шагом шёл вдоль Екатерининского канала навстречу своей смерти: впереди, прислонившись к решётке, стоял человек со скрещёнными руками.

Игнатий Гриневицкий.

Слова террориста вдруг вспыхнули в сознании царя: «Ещё слава ли Богу?» Он остановился, тряхнул головой и… повернул вспять.

– Ваше Величество, поедемте во дворец… Мало ли что! – повторял бледный полицеймейстер. Царь сел в сани, и они вернулись в Михайловский дворец.

Вскоре были схвачены все бомбометатели. В апреле 1881 года Александр Второй одобрил конституционный проект министра внутренних дел Лорис-Меликова. Россия встала на путь, который в скором времени приведёт её к парламентской монархии…

Глава первая. Великая война

Мы знаем, что ныне лежит на весах

и что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах…

А. А. Ахматова Мужество

1941 год. Киев.

Александр Васильев долго ворочался и не мог заснуть. Как будто кошки скребли на душе у него… Он поднимался, подходил к детской кроватке, любовался спящей дочкой и понемногу успокаивался. Но забыться сном ему так и не удалось.

В четвёртом часу утра Васильев взял пачку папирос и подошёл к открытому окошку. С тёмного неба свет изливала одинокая бледная луна. Васильев закурил и прислушался…

Стояла тишина.

«Как странно! – подумал он. – Но отчего так тяжко мне?»

Трудовая неделя с одним выходным днём, более чем скромная заработная плата были уделом жизни рабочего Киевского машиностроительного завода. Маша, жена его, работала в больнице медсестрой. Вдвоём они едва сводили концы с концами, а, когда родилась дочь, хлопот заметно прибавилось. Больно били по карману рабочего штрафы на заводе. «Лучше работать надо!» – неприятно усмехался начальник цеха всякий раз, когда вычитывал из его зарплаты стоимость бракованных деталей. Васильев ненавидел его люто, но ничего не мог сказать в ответ, – из страха потерять работу…

Теперь он обернулся и посмотрел на спящую жену. «Машенька. Любовь моя! Но что же меня так тревожит?» – подумал он, прислушиваясь.

Внезапно в ночном небе раздался неясный шум.

Васильев удивился: «Неужели учения?»

Гул нарастал и вскоре превратился в вой сирены. Силуэт пикирующего бомбардировщика показался в вышине. Васильев пригляделся. «Это не наш!» – молнией блеснула мысль в его сознании.

Вдруг бомба оторвалась от фюзеляжа самолёта и с диким свистом стремительно полетела к земле. Васильев отскочил в сторону к проснувшейся дочери. Бомба рухнула во двор; дом вздрогнул; осколки влетели в окно квартирки. Посыпались стёкла, настенное зеркало разбилось вдребезги. Девочка заплакала.

– На пол! – крикнул Васильев перепуганной вскочившей спросонья жене.

В следующий миг за первым последовал новый взрыв.

Васильев закрыл своим телом жену и дочь.

– Боже мой, что это? Саша?

– Это война, Машенька… Это война! – кричал оглушённый взрывом Васильев, не слыша своего голоса. – В подвал… Машенька, надо спуститься в подвал!

С плачущей дочкой на руках Васильев выбежал во двор, где зияла горящая воронка.

Тем временем, загрохотали зенитные пушки; немецкие юнкерсы сбросили бомбы на промышленный район города и уже улетали восвояси. Вскоре люди в бомбоубежищах испытали жуткое потрясение, содрогаясь от осознания горькой правды – ко всем их бедам добавилась ещё одна и самая тяжкая – война…

Васильевы нашли временное пристанище в подвале своего дома. Лиза успокоилась и заснула на руках у отца. Маша прильнула к плечу мужа.

– Вам надо уехать, – говорил ей Васильев. – Поживёшь у матери, пока война не кончится. Помнится, она звала нас и обещала тебе работу в сельской больнице… До тех мест война уж точно не дойдёт!

Маша с тревогой взглянула на мужа.

– А как же ты?

– Не волнуйся, родная. Со мной всё будет хорошо, – пообещал он, целуя жену. – Завод переключат на оборонку, а я получу бронь. Всё будет хорошо.

Солнце дарило утренний свет городу. В это время на вокзале было многолюдно. Маша долго держала мужа за руку, заглядывая ему в глаза… Вскоре проводник попросил провожающих покинуть вагон. Васильев поспешно простился с женою, поцеловал дочь и сошёл на перрон. Он глядел в окно вагона на бледное плачущее лицо Маши. Его сердце изнывало от боли… Но он только сдержанно улыбнулся и помахал рукою.

Поезд тронулся.

***

Во дворе воинского присутствия собралась большая толпа.

– Господа! Сегодня воскресенье… Еще нет Высочайшего Указа. Приходите завтра! – напрасно толстый усатый штабс-капитан пытался втолковать безудержно голосившим людям, что мобилизация ещё не объявлена. Они его не слушали. Внезапно ожил громкоговоритель, что висел на столбе у здания присутствия:

– Говорит Петроград! В столице – полдень. Сейчас к российскому народу обратится Его Императорское Величество Михаил Александрович…

Диктор умолк. Минуту стояла совершенная тишина. Никто не проронил ни звука. Лишь птицы заливисто щебетали среди ветвей деревьев.

– Братья и сёстры! – начал Михаил Второй своё обращение к народу. – Отечество в опасности! Я с глубокой скорбью сообщаю вам, что сей ночью вероломно без объявления войны нацистская Германия напала на Россию, подвергнув беспощадным бомбардировкам наши города: Варшава и Хельсинки, Минск и Киев… Мною только что подписан Указ о мобилизации. Враг, безжалостный и коварный, вторгся на нашу священную землю, рассчитывая уничтожить государственность, самобытность и культуру России. Он покушается на самое дорогое, что у нас есть – свободу и независимость…

Испокон веков на Русь приходили захватчики. Вспомним же подвиги наших далёких предков, вспомним, как в XIII веке благоверный князь Александр Невский разгромил тевтонских рыцарей на Чудском озере. Вспомним, как наши отцы и деды гнали немцев с родной земли в 16-ом и 17-ом годах. И пусть сие мужество вдохновляет верных сынов России на ратный подвиг, дабы выступить на защиту Родины непоколебимой стеной, о которую разобьётся натиск вражеских полчищ. Во имя будущего… За веру и Отечество!

Вдохновенная речь императора зажгла сердца людей пламенем сильного чувства, напомнив о любви к своей стране. Они, позабыв о себе, падали на колени, творя крестные знамения. Округу огласили нестройные звуки российского гимна, – в исполнении многоголосого хора:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам;

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!

Александр Васильев на волне всеобщего воодушевления тоже пел во славу царя-батюшки, и слёзы безудержно катились по лицу его…

Когда он пришёл домой, лёг на кровать и задумался, глядя в потолок: «Вот, прогоним врага и заживём по-другому. Всё изменится! Ныне спасение Родины – прежде всего…»

Как вдруг раздался чей-то голос, который невольно заставил его вздрогнуть:

– Товарищ Васильев!

Это был голос его соседа – Евгения Зубарева. Васильев неохотно поднялся навстречу незваному гостю. Острый взгляд глубоко посаженых глаз этого человека всегда оставлял неприятный осадок в душе у него…

Зубарев работал в одном с Васильевым цехе и состоял в местной партийной ячейке РСДРП (б)1212
  РСДРП (б) – российская социал-демократическая рабочая партия большевиков (прим. авт.).


[Закрыть]. В начале тридцатых он был зачинателем ряда стачек на заводе, но добился лишь того, что часть рабочих уволили, а другим – урезали зарплату… Зубарев любил похвастаться своим героическим прошлым: часто вспоминал, как однажды на съезде сам товарищ Сталин благодарил его за активную работу на благо партии, и как в 30-м он сражался на баррикадах с фараонами1313
  Так в народе называли полицейских (прим. авт.).


[Закрыть] и в рабочих отрядах Красной гвардии – с отборными армейскими частями… Впрочем, Васильев не верил его рассказам.

– У вас не заперто, – сообщил Зубарев, войдя в квартиру, – он огляделся по сторонам и удручённо покачал головой. – Как стёкла-то побило! И стены разукрашены. А с женой и дочкой, надеюсь, всё в порядке?

– Да, – отвечал Васильев, – я их отправил в Воронеж… к тёще.

– Это правильно! – одобрительно кивнул Зубарев. – А то мало ли что…

Васильев взглянул на него исподлобья:

– Хотите сказать, что немцы могут дойти до Киева?

– Упаси Бог! Но нельзя исключать новых бомбёжек, – поспешно проговорил Зубарев. – Кстати, я слышал, на нашем заводе собираются наладить производство танков…

– Мне не нужна бронь: я ухожу на фронт, – перебил его Васильев. – А вы разве не хотите защищать Отечество?

– Я бы с радостью, – отвечал Зубарев, и глазом не моргнув, – да только мобилизация объявлена для граждан пятого – семнадцатого годов рождения. А я уже не молод!

«Хитрец, на десять лет старше меня, а мнит себя стариком!» – подумал Васильев и, молча, усмехнулся.

– А вы, стало быть, идёте защищать царизм? – ехидно заметил Зубарев. – Может, вы забыли о нашей нищете? Так, оглянитесь вокруг! Вспомните, что делали царь и его фавориты, когда мы, рабочие, собирали последние крохи! Они купались в роскоши, развлекались на бала. Мы едва сводили концы с концами, а дворяне и буржуи проматывали деньги… наши деньги в казино и публичных домах!

– Но у нас теперь нет сословий: все равны перед законом и судом, – несмело вставил свое слово Васильев.

– Саша, раскрой глаза! – вспылил Зубарев. – У дворян остались все их привилегии! Думаешь, ты, будучи рабочим, разбогатеешь как купчина?! Этого не будет… доколе царь на престоле!

– Ваша агитация уместна в мирное время, товарищ Зубарев, а сейчас война, – мрачно заметил Васильев, – и нам надо хотя бы на время объединиться перед лицом нависшей угрозы…

– С кем ты хочешь объединяться? – в ярости вскрикнул Зубарев. – С недобитыми буржуями и аристократами?! Для них ты просто пушечное мясо! Думаешь, они пойдут воевать, а, может, отдадут свои капиталы на покупку обмундирования и оружия для армии? Да не в жизнь! Они хотят, чтобы такие, как ты… патриоты кровь проливали… Представь себе: ты гниёшь в окопах, а они в своих тёплых дворцах жрут бутерброды с красной икрой да распивают дорогие коньяки… А ведь так оно и будет! Ты хочешь воевать за старого царя, от которого ничего не зависит, за Думу, где заседают аристократы и буржуи?! Скажи, за кого ты хочешь воевать?

– За землю свою! – сухо отозвался Васильев, отвернувшись в сторону. Зубарев не нашёл, что ответить, и молча пошёл к выходу.

Два дня спустя Александр Васильев был призван в ряды российской армии.

***

Сотни русских самолётов были уничтожены немецкими юнкерсами1414
  Юнкерс – немецкий пикирующий самолёт с неубирающимся в полёте шасси (прим. авт.).


[Закрыть] на аэродромах в первые мгновения войны… Вражеские полчища под прикрытием мощной авиации прорвали фронт на Московском и Киевском направлениях. Оставшись без поддержки с воздуха, российские войска отступали вглубь страны.

Надо сказать, ударной силой вермахта были крупные механизированные соединения. Вслед за танками неудержимо двигались мотоциклетки и бронетранспортёры. Казалось, «блицкриг» удался, и до победы рукой подать. «Франция покорилась за два месяца, а Россия – и одного не протянет!» – самодовольно говорили немецкие солдаты.

Между тем, дождём с неба падали кипы листовок с призывами к войне с Россией. Поляки и финны толпами переходили в стан врага. Местные жители, вооружаясь, нападали на русских солдат. Царские гарнизоны в спешке покидали польские и финские города. Варшава сдалась без боя; градоначальник польской столицы передал ключ от города генерал-фельдмаршалу Федору фон Боку. Финляндия объявила о своей независимости…

Однако в ходе дальнейшего наступления силы вермахта уже понесли большие потери: ни одной высоты русские не сдавали без боя. Белорусы подавались в болотистые леса, а по ночам резали немцев, входивших в их города и сёла. Отныне страх перед неуловимыми партизанами поселился в сердцах храбрых немецких солдат.

Наступление вермахта замедлилось, в то же время все попытки русских генералов остановить неприятеля не увенчались успехом. Набирал силу украинский национализм. Семена нацистской пропаганды дали богатые всходы в душах тех, кого в России называли «малороссами». Обещания независимости для украинцев были слишком привлекательны!

***

Войска Юго-Западного фронта отступили из-под Львова. В это время командир третьего батальона майор Звягинцев получил приказ укрепиться на господствующей высоте. Начались тяжёлые землекопные работы. Солдаты в спешке оборудовали дзоты1515
  ДЗОТ – деревоземляная огневая точка, фортификационное сооружение времён Второй мировой войны (прим. авт.).


[Закрыть] для установки пулемётов и орудий. А земля каменистая, твёрдая, так просто не даётся. Пот ручьями льётся. Измокли солдаты, осушили фляжки до дна. Среди них был паренёк, – на вид лет двадцати, худой, бледный, – который, обливаясь потом, вгрызался в землю плечом к плечу с Александром Васильевым…

Надо сказать, в связи с тяжёлыми потерями в личном составе армии к воинской повинности были призваны юнцы, никогда не державшие в руках винтовки, такие, как этот парень – Ваня Сухарев, в прошлом – студент Московского университета.

Ваня рос в глухой сибирской деревне, куда в начале 20-х годов по переселенческой программе Столыпина переехали его родители. Увы, они были бедны и не могли дать сыну хорошее образование.

После начальной школы Ване пришлось самому постигать азы науки. И он преуспел, перечитал все книги в местной библиотеке, а в пятнадцать лет экстерном окончил курс средней школы. Тогда Ваня уже свободно говорил на нескольких языках, в уме перемножал трёхзначные числа и знал высшую математику, но особую любовь он питал к физике, увлекаясь теорией относительности Эйнштейна.

Его способностям дивились даже профессора московского вуза, в который ему удалось поступить. Ваня мечтал о славе основателя этого университета, выходца из простого народа – Михайло Ломоносова. Однако денег, что присылали родители, с трудом ему на еду хватало, а, кроме того, нужно было платить за учёбу… А потому в свободное время юноша еще подрабатывал репетитором у своих однокашников – богатеньких да ленивых студентов.

Он проучился четыре года и, будучи уже на пятом курсе – от переутомления слёг, после чего родители увезли его домой. Так, окончился путь к славе самородка Вани Сухарева…

Васильеву было жаль худощавого юношу в очках, который работал наравне со всеми.

Тем временем, солдаты сели передохнуть и закурили папиросы. Многие из них впервые пристрастились к табаку на этой войне. При виде искалеченных останков своих товарищей, которые еще вчера говорили, шутили и смеялись, даже самый хладнокровный не мог сохранить спокойствия души! Когда кругом пули свистят и рвутся бомбы, когда слух пронзают крики, западающие в душу, когда взрывом разбрасывает человеческие останки, когда друг умирает на твоих руках, – пережив всё это, поневоле потянешься к пачке с папиросами, чтобы хотя бы на мгновение забыть об ужасах войны и преодолеть этот страх, безмолвный, кажется, вечный страх…

Однако успокоение приходит ненадолго, а затем всё повторяется снова и снова. Пока чья-то рука не закроет уже твои глаза…

Васильев, в отличие от своих товарищей, напротив, бросил курить в первый же день войны, дав себе слово, что не притронется к табаку вплоть до ее окончания. Тогда он загорелся мечтою о новой жизни, думая, что вскоре всё изменится. Но… есть что-то более могущественное, чем наше желание. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает!

Солдаты сидели на прохладной земле, прислонившись к стене возводимого дзота. Ваня размышлял над своей давней теорией по части квантовой механики, но у него в уме упорно не сходилось уравнение. Мысли Васильева были куда проще. Он, улыбаясь, вспоминал свою семью. Добрые глаза жены, смеющееся личико дочери…

– Александр Михайлович, – нерешительно заговорил паренек, глядя на лицо своего старшего товарища, – я хотел спросить. Вам когда-нибудь бывает страшно?

Васильев усмехнулся.

– Все люди боятся, Ванечка, а я самый, что ни на есть, обычный человек! К тому же в тылу у меня осталась семья. Да, конечно, я боюсь…

– А по вам этого не скажешь! – заметил юноша.

– Я раскрою тебе один секрет, – улыбнулся Васильев. – Чтобы избавиться от страха, я пою про себя любимые песни. Это немного успокаивает…

– Какие песни? – удивился Ваня.

– Ну, вот скажем «Клён ты мой опавший…» Знаешь такую?

– Так, это же на стихи Есенина! Вы увлекаетесь поэзией? – еще больше удивился юноша.

– Нельзя сказать, что увлекаюсь. Жена заставляла читать кое-что, – усмехнулся Васильев и пояснил. – Тогда мы еще только встречались. Маша говорила, что не любит безграмотных… Но эта песня, – она известная! Может, споём, а, Ваня?

– Отчего ж нет?! – обрадовался юноша. И они запели. Поначалу нестройно, сбивчиво, но вскоре их голоса слились в едином звучании. Другие солдаты слушали, улыбаясь, и задумались, а у кого-то даже слёзы брызнули из глаз.

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу…

Громкий смех вдруг прокатился по землянке, прервав это согласное пение:

– Саша, это песня сегодняшнего дня! О метели и сугробах… Даром, что теперь разгар лета!

Эти слова принадлежали одному из солдат. Матвей Сазонов, – звали его. Этот человек, в недавнем прошлом рабочий с Киевского машиностроительного завода, никогда за словом в карман не лез… Он не боялся вслух высказывать свои мысли и не терпел заносчивости. Люди, слыша его шутки, порой впадали в ярость и отвечали грубостью, а он лишь тихо посмеивался.

Матвей Сазонов был незаурядной личностью, хотя окончил лишь три класса церковноприходской школы и жил весьма скромно. У него не осталось никого из семьи. Мать умерла в годину эпидемии гриппа, когда ему не было и десяти лет, тогда же отец отдал сына в приют… Ни жены, ни детей, словом один на всём белом свете!

Васильев уважал Сазонова за смелость и, когда Матвей ему в глаза говорил что-нибудь язвительное, не обижался, лишь привычно отшучивался. Вот и теперь он только усмехнулся, отвечая на его слова:

– Готовь сани летом!

Матвей оценил такой ответ по достоинству:

– Молодец, Саша, – сказал он, – хорошо спели, ребята, душевно!

Тем временем, унтер-офицер Скрябин, стоявший чуть поодаль, опомнился и прокричал:

– Чего уселись? За работу!

К вечеру землянка была готова. На рассвете поверх свода из брёвен насыпали землю. Теперь из амбразуры грозно выглядывало дуло смертоносного пулемёта. Васильев был хорошо знаком с «Максимом» ещё по срочной службе, а потому Скрябин назначил его старшим в этом дзоте, а в помощники ему определил юного Сухарева.

– Рядовой, будешь подавать ленты и охлаждать ствол пулемёта.

– Есть! – с готовностью отвечал паренек, который обрадовался такому приказу.

Потом Васильев и Сухарев исчезли в дзоте. В ту землянку свет проникал лишь через отверстие амбразуры. Но глаза постепенно привыкали к темноте. Двое сослуживцев перекусили тем, что Бог послал: дневной паёк рядового состоял из булки хлеба и банки тушёнки.

– А всё-таки жизнь хороша, – сказал Ваня, утолив голод, – когда война закончится, вернусь домой и обниму маму… Александр Михайлович, вы не расскажите о вашей семье?

– Жену зовут Маша, дочь Лиза.

– Скучаете по ним?

– Конечно, – грустно улыбнулся Васильев. – Но ничего, Ванечка, отстоим Родину, прогоним немцев и… В 15-ом году ведь тоже отступали… Бог с нами! Меня ждут дома… И я вернусь!

– А я, когда закончится война, наверное, женюсь, – сказал Ваня, и в его глазах зажглись озорные огоньки.

– Тебя ждёт девушка? – полюбопытствовал Васильев.

– Нет, – вздохнул Ваня, – я много учился… Времени не было. Но после войны, может, всё изменится. Я буду жить не только для себя… Обещаю!

– Да, Ваня, – одобрительно кивнул Васильев, – я верю, ты устроишься на хорошую работу, встретишь добрую скромную девушку. Вы поженитесь, у вас будут дети… Но всегда помни, что ты живёшь в самой удивительной стране на свете, имя которой Россия! Никогда не забывай о Родине!

– Как хорошо вы говорите, Александр Михайлович! – восхищённо промолвил юноша.

***

На рассвете вой сирен немецких юнкерсов разбудил Васильева; он вскочил на ноги и принялся трясти за плечо Сухарева:

– Проснись, Ваня, вставай, началось!

– Что, что случилось? – непонимающе спросонья уставился на него юноша.

– Немцы идут! – крикнул Васильев и кинулся к пулемёту, вглядываясь в темноту. Неподалёку прогремел взрыв, вскинув груды земли и пыли к небу. Потом другой и ещё один…

За мгновение до этого Ване снился чудный сон, будто он дома, а мама обнимает и целует его со слезами радости на глазах. Пробуждение было тяжёлым, верить в реальность происходящего не хотелось. Юнкерсы, словно огромные чёрные птицы, кружили в небе над дзотом, оглушая двоих солдат воем включённых сирен своих…

Тем временем, загрохотал пулемёт. В темноте Ваня не мог разглядеть идущих немцев.

– В кого вы стреляете? – завопил он, но его голос утонул в грохоте взрывов немецких авиабомб.

– Они будто знают, где мы находимся! – воскликнул Васильев. Вдруг брёвна посыпались сверху. Он отскочил в сторону и увлёк за собой оторопевшего паренька.

Внезапно тишина повисла в воздухе. Кажется, юнкерсы сбросили запас бомб и улетели.

– Всё закончилось? – робко блеснул лучик надежды в глазах Вани Сухарева. Однако Васильев напряженно молчал. Вдруг резкий свист пронзил его слух.

– Артиллерия! – вскрикнул он, и в следующий миг прогремел новый взрыв.

– Боже мой! – пробормотал Ваня. Осколок стремительной стрелою влетел сквозь проём амбразуры и проткнул его сердце…

Васильев подхватил юношу на руки и заглянул в его широко открытые неподвижные глаза.

– Да как такое могло случиться? Где же справедливость?! – растерянно прошептал он. И, вспомнив слова Вани: «А я, когда закончится война, женюсь…» – не смог удержаться от слёз. Страшная боль пронзила грудь его.

– Тебе бы жить да жить, мальчик мой… Выродки, изверги, как я ненавижу вас всех!

Он бережно положил мёртвое тело на землю и бросился к пулемёту: Максим запел свою смертоносную песню…

Васильев стрелял, целясь в смотровые щели наступающих танков. Вскоре лента кончилась. Он дотронулся до ствола пулемёта и обжёг руку, но, не чувствуя боли, открыл наливное отверстие в кожухе пулемёта, налил воды из канистры и поставил новую ленту. Пулемёт опять зарокотал.

Между тем, танки надвигались. Вспыхнули огоньки. Крыша дзота сотряслась, и брёвна с грохотом посыпались вниз. Васильев стрелял, не оглядываясь, и увлёкся, а, когда потянулся за новой лентой, в ящике уже было пусто…

– Да, где же наши? Где артиллерия, где авиация?! – в негодовании вскричал он тогда. Васильев не знал, что координаты дзотов были выданы врагам перебежчиками. Он не знал, что русские войска отступили, а о них с Ваней просто-напросто забыли…

Новый взрыв сотряс дзот, и тогда крыша рухнула, – бревном больно ударило Васильева по голове. В глазах его потемнело, и он потерял сознание…

Тем временем, немецкие танки обошли высотку стороной и двинулись дальше, – по дороге на Киев.

***

Васильев очнулся и вгляделся в темноту, потом попытался подняться, но упавшее бревно помешало ему; тогда он усилием воли сбросил с себя эту тяжесть и поднялся на ноги.

Тело Вани Сухарева лежало там же…

Васильев тяжело вздохнул. «Здесь нельзя больше оставаться!» – подумал он, откатил ставший бесполезным пулемёт в сторону и полез сквозь амбразуру. Выбравшись наружу, он побежал, куда глаза глядят, и вскоре примкнул к арьергарду отступающих русских войск.