Текст книги "Путь к свободе"

– Да, мне это известно. А причём тут я? – сказал Павлов, и глазом не моргнув.

– Нам стало известно, – продолжала Мария, – что к этому делу причастен один из наших товарищей, который был завербован Петроградским охранным отделением…

Павлов сохранял внешнее спокойствие, но в душе у него нарастало напряжение. Зиберт этого, конечно, не знал, но Мария чувствовала волнение Павлова и слышала его немые крики отчаяния: «Неужели они всё знают? Что мне делать? Они убьют меня!»

Тогда в разговор вмешался Жданов:

– Товарищ Нарышкина полагает, что это вы, Павлов, сдали полиции наших товарищей. Вы знали обо всех конспиративных квартирах и типографиях, которые подверглись разгрому. В тот вечер вас ждали на собрании партийной ячейки, но вы не явились и… по счастливой случайности избежали тюрьмы. Что вы на это скажете? Я знаю вас как идейного коммуниста-революционера, и мне бы очень хотелось, чтобы вы развеяли все наши сомнения…

Павлов состроил огорченный вид и даже всхлипнул, а потом, роняя слёзы, с обидою проговорил:

– Товарищи, вы знаете меня не первый год. Как же вы могли подумать обо мне худое?!

Мария улыбнулась.

– Хорошая игра. Превосходно… господин Кент!

И тогда Павлов мгновенно побледнел

– Откуда вы?.. – начал он, однако его голос осёкся.

– Вот вы и выдали себя, Павлов! – засмеялась Мария. – Ведь это псевдоним агента царской охранки, который знает лишь он один!

Так, Жданов, которому совсем не хотелось верить, что среди его людей оказался предатель, теперь во всем убедился, побагровел от гнева и закричал:

– Как же ты, Павлов, опустился до такой низости?! Ты же коммунист! А теперь… запятнал наше красное знамя!

В ответ на это Павлов внезапно преобразился, слёзы высохли у него на лице, и он сказал голосом, исказившимся от злобы:

– За всю свою жизнь мне ничего не удалось скопить. А ведь у меня четверо детей: мал, мала и меньше! Они не могут ждать прихода коммунизма и каждый день просят есть… Что я мог сделать? Те люди не оставили мне выбора!

На некоторое время повисло тяжкое молчание. Мария первой нарушила тишину.

– Никакой вы не коммунист, – злобно проговорила она, – вы предатель, а самым справедливым наказанием за измену во все времена была смерть! Вальтер, убейте его.

Этот приказ застал немца врасплох, – он с недоумением поглядел на женщину и остановился в нерешительности.

– Ну, что же вы, господин штурмбанфюрер, забыли, как расстреливали узников концлагеря? – с вызовом бросила ему в лицо Мария Нарышкина. – Сейчас от вас требуется всего лишь сделать то же самое…

Однако Вальтер Зиберт колебался, как вдруг в руке Павлова появился револьвер.

– Не подходите ко мне… Буду стрелять! – крикнул загнанный в угол человек, угрожающе направив оружие на немца. – Сейчас я выйду из комнаты, и вы не станете преследовать меня.

– Ступайте, вас никто не держит, – равнодушно отозвалась Мария. Тогда Павлов, все еще держа немца на прицеле, попятился к выходу из кабинета, а потом скрылся за дверью.

«Теперь всё пропало!» – подумал Зиберт и кинулся вдогонку за ним. Но когда он выбежал в зал, тотчас замер на месте: Павлов, с проломленной головой, лежал у стены, а над ним стоял плечистый мужчина.

– Спасибо, Николай Сидорович, – сказала, выходя из кабинета, Мария Нарышкина, обращаясь к своему телохранителю, которого звали Власик (раньше он служил Сталину).

– Так, значит, вы всё заранее предусмотрели, – понял Зиберт. – А зачем мне предлагали убить его?

– Хотела вас проверить… – усмехнулась Мария.

– Стало быть, я не выдержал испытания?

– Напротив. Думаю, вы справились! – улыбнулась Мария и тотчас велела Власику избавиться от трупа.

– Маша, как вы себя чувствуете? – заботливо спросил Зиберт, когда они остались вдвоем.

– Всё прекрасно. Вы можете идти. Связь, как и прежде, поддерживаем через Комаровского, – быстро проговорила она, исчезая за дверью кабинета Жданова.

Тогда Вальтер вздохнул и направился к выходу. «Как она узнала о Павлове? – растерянно думал он, вспоминая её мертвенно-бледное лицо. – И что с ней такое происходит?»

После разговора со Ждановым Мария Нарышкина отправилась в гостиницу в сопровождении своего верного телохранителя, который к тому времени уже успел вывезти и закопать за городом труп Павлова…

Вскоре в своём номере женщина в бессилии опустилась на кровать и заставила себя раздеться. В голове её безудержно стучали молоточки, – в этот миг ей было мучительно больно.

Такое состояние Мария переживала очень часто. Легче ей становилось лишь тогда, когда, распустив волосы, она ложилась в постель и, глядя в темноту, отрешалась от всех мыслей. Вскоре эта женщина забывалась спасительным сном, но наутро с ней повторялось то же самое… И так изо дня в день!

Мария знала, что убивает себя, но… «Общее превыше личного!» – так она считала и не могла остановиться. Сталин видел, что тов. Нарышкина угасает, однако, по-прежнему, требовал от неё информации.

***

В ту ночь Вальтер долго не мог уснуть. Всякий раз, закрывая глаза, он видел перед собой бледное лицо Маши и слышал слова её: «Ну, что же вы, господин штурмбанфюрер, забыли, как расстреливали узников концлагеря?»

«Это невероятная женщина! И как же она прекрасна!» – подумал он по-русски, засыпая.

На другой день наш немец на стареньком помятом пикапе пана Комаровского подъехал к автомастерской Иоганна Штрейхера. Это был его связной.

Когда-то, объявленный врагом рейха как сторонник Эрнста Рёма, убитого после «Ночи длинных ножей», Штрейхер бежал из Германии в Россию. И вскоре в Петрограде он открыл свою ремонтную мастерскую.

Теперь, когда появился Вальтер Зиберт, этот человек разглядывал трансмиссию автомобиля, поднятого на домкратах, – из-под машины торчали его ноги, обутые в чёрные ботинки.

– Добрый день, – громко сказал Зиберт, привлекая внимание к себе. – Я разбил «вдребезги» свой старенький автомобиль, и, кажется, дело безнадёжное!

Он скороговоркой произнес эти слова, которые служили опознавательным паролем.

Услышав это, Иоганн Штрейхер тотчас выкатился из-под машины.

– Вы обратились по верному адресу; мы берёмся за самые безнадёжные случаи! – отозвался он в ответ, вытирая руки грязным полотенцем. После чего Вальтер Зиберт вручил ему клочок бумаги с цифрами…

– Я посмотрю ваш автомобиль, – улыбнулся Иоганн Штрейхер. – Пройдёмте.

И тогда они спустились в подвал. Вскоре заработала рация. В условленное время точки и тире азбуки Морзе в радио-эфире полетели в Берлин…

– Русскую контрразведку не следует недооценивать, – сказал Штрейхер, сжигая шифровку сразу после передачи данных. – До вас со мной работали трое наших разведчиков. Все они были схвачены! Хорошо меня не выдали, хотя в конторе развязывать язык умеют…

По окончании дела они простились. Однако вскоре Иоганн Штрейхер на собственном опыте познал правоту своих же слов…

На другой день Зиберт заметил господина, который тёрся возле мастерской. В сердце его кольнуло подозрение, и он прошёл мимо, а вечером подкараулил работника Штрейхера. Тот рассказал о беде, что приключилась с его шефом.

Оказывается, накануне вечером замаскированный подвал был раскрыт, – рацию изъяли, а самого хозяина автомастерской увезли военные. За себя Вальтер не опасался: Штрейхер ничего о нём не знал. Но арест единственного связного ставил его в непростое положение. Однако на этом беды агента немецких спецслужб не закончились. На другой день во время утренней прогулки он увидел на заборе свой портрет, подписанный словами: «Разыскивается опасный преступник!»

Надо сказать, когда-то Иоганн Штрейхер учился в Московской художественной академии. Зиберт этого не знал, а в русской контрразведке знали… И когда там поняли, что Штрейхер ведёт двойную игру, его схватили и допросили… с пристрастием. Под пытками он во всём сознался и даже нарисовал портрет нового немецкого резидента…

Теперь, увидев этот портрет, Вальтер Зиберт надвинул шляпу на лоб, а потом купил в магазине тёмные очки. «Я остался без связи с Центром, – думал он, заходя в трактир на Садовой, – и мне нужна помощь русских!»

Он передал послание большевикам через пана Комаровского, однако вечером в квартире на Гороховой застал одного лишь Алексея Смирнова.

– Вы единственный, кто откликнулся?

– Не надейтесь, – грубо отвечал рабочий. – Ради вас я и пальцем не пошевелю!

Вальтер вспомнил немало русских бранных слов, но смог на сей раз сдержаться и с притворной улыбкой на губах спросил:

– Что в таком случае вас привело сюда?

– Простое любопытство.

Тогда немец побагровел от гнева, – он испытал неотвратимое желание высказать всё, что думает о русских большевиках, – но вдруг услышал аромат шанель номер пять и ощутил нежное прикосновение на своём плече. В следующий миг Вальтер Зиберт обернулся и встретился взглядом с милой его сердцу женщиной, и лицо его тотчас просветлело.

– Вальтер, я поеду в Берлин, – прошептала Мария.

– Нет, вы не можете… – обронил Зиберт. – Вы… здесь нужны!

– А, может, вы мне просто не доверяете? – вспылила она, изменившись в лице. – Думаете, я, как женщина, ни на что не способна? Итак, решено: в Берлин еду я! И мне нужны контакты…

– Об операции, – вздохнул Зиберт, – в рейхе знают лишь три человека: Гитлер, Гиммлер и Гейдрих. Шеф РСХА владеет всей информацией; от него я получил своё задание. Стало быть, единственный выход – попасть на приём к Гейдриху. Но… всё-таки я считаю, что вам ехать в Берлин слишком опасно, – вас могут задержать на границе!

– Обо мне уже давно забыли… Это Россия, Вальтер, а не Германия! – усмехнулась Мария. Тогда немец удручённо покачал головой.

– Чувствую, мне вас не переубедить! В таком случае не забудьте слово, которое откроет вам дверь в кабинет Гейдриха…

***

Три дня спустя. Берлин. Принц-Альбрехтштрассе, 8.

– Некая фрау просится к вам на приём, – сказал секретарь, войдя в кабинет своего начальника, – говорит, что ее дело не терпит отлагательства и касается Главного управления имперской безопасности (РСХА). В ответ на вопрос об имени она назвала себя «Валькирией»…

– Что за бред? – тогда пришёл в ярость Гейдрих. – Эту сумасшедшую вышвырнуть вон из нашего здания!

– Слушаюсь, – секретарь двинулся к дверям.

– Нет, постой! Она знает об РСХА, – задумчиво проговорил Гейдрих. – «Валькирия»… Её проверяли?

– Да, всё чисто.

– Немедленно проводить ко мне! – приказал шеф РСХА.

Надо сказать, в Берлине долгое время работал известный в высшем нацистском обществе салон Китти. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп был завсегдатаем этого ресторанчика, где с удовольствием проводил время в обществе прекрасных дам, даже не подозревая о том, что все стены фешенебельного здания буквально напичканы прослушивающей аппаратурой. Обширный компромат собрал Гейдрих на партийных бонзов в салоне Китти! Не брезговал он и сам посещать это заведение, предусмотрительно всякий раз отдавая распоряжение Вальтеру Шелленбергу отключить прослушку.

Большой поклонник женской красоты, Рейнхард Гейдрих теперь, когда вошла дева-воительница – «валькирия», не мог не оценить ее достоинства, однако, будучи при этом офицером рейха, встретил посетительницу холодным бегающим взглядом:

– Я вас слушаю, фрау.

– Я, – начала Мария. – Прибыла к вам из Петрограда от Вальтера Зиберта. Его связного схватила царская контрразведка. И теперь он – на грани провала…

– Я не понимаю, о чём вы говорите, фрау, – равнодушно скривил губы Гейдрих.

– «Валькирия» – это кодовое название операции, которое передал мне Вальтер Зиберт, – заметила она. – Я из партии большевиков. Между прочим, вы нам обещали всемерную поддержку!

Рейнхард Гейдрих некоторое время молчал, исподлобья поглядывая на женщину.

– Фрау, садитесь, – наконец, сказал он, повелительным жестом указывая на кресло. – Допустим, я вам поверил… Итак, Зиберт остался без связи с Центром. Ну что ж, это решаемо! Теперь, что касается помощи нашим русским товарищам… Что вам требуется в вашем деле?

– Деньги, – улыбнулась Мария.

– Скажите, что вы сегодня вечером делаете? – спросил Гейдрих напоследок, когда все вопросы были исчерпаны.

– Вечером у меня поезд… в Россию, – поспешно отвечала Мария, вставая с места. – И не забудьте о ваших обещаниях. Кроме того, о Вальтере замолвите слово, – он не виноват в провале связного…

Полгода спустя. Петроград.

Погожим зимним утром, когда солнце, наконец-то, явило людям свой сияющий лик, щедро одаривая землю светом, нёсся благовест со стороны Казанского собора, на проезжей части мчались автомобили, а вдоль набережной Екатерининского канала, молча, шли двое: мужчина и женщина. С усами и бородой Вальтера Зиберта было не просто узнать! Изменилась и Мария Нарышкина: она заметно постарела, чернели круги у нее под глазами, а на лбу над переносицей появились две новые морщинки…

У Вальтера Зиберта сердце кровью обливалось, – всякий раз, когда он видел ее лицо, – он чувствовал, что-то неладное творится с его возлюбленной, но не задавал вопросов, зная, что она всё равно не ответит ему.

– Вчера заработала ещё одна типография, – сказала Мария, нарушив тягостное молчание. – Мы выпускаем тысячи листовок ежедневно!

– Теперь надо быть ещё осторожнее, – заметил он в ответ. – Полиция не дремлет!

– Фараоны нам не страшны! – равнодушно промолвила Мария.

– Отчего же? – усмехнулся Вальтер.

– Революция грядёт. И её уже не остановить! Но прежде война начнётся… – не глядя на него, отвечала женщина.

– А что же после революции, Маша? – спросил Вальтер, окинув её беглым взглядом.

– Мы построим новый мир! – сказала она, с блеском в глазах. – Мир равенства и справедливости, где не будет богатых и бедных, денег и частной собственности, а всё станет общим…

– Коммунизм? – усмехнулся Вальтер.

– Да, коммунизм, – решительно заявила Мария. – Царствие Божие на Земле, созданное руками человека!

– Что? – удивился Вальтер. – Маша, вы верите в Бога?

– Я не верю… – проговорила она и внезапно добавила. – Я знаю, что Он есть!

На Вальтера её слова произвели сильное впечатление. «Верующая коммунистка! Это парадокс!» – подумал он с улыбкой на губах.

– Не в большей степени, чем эсэсовец, поменявший свои взгляды на жизнь, – сказала Мария, словно угадав его мысли. – Бог есть, но, увы, Он оставил этот мир без покровительства. Нам ничего не остаётся, кроме как взять ход истории в свои руки…

В этот миг они остановились. Чуть поодаль гудели автомобили. Весело на солнце блестел снег. Лицо Марии зарделось румянцем.

– Вы удивительная женщина… – начал Вальтер. – И я…

– Да, я знаю, – перебила его Мария, улыбаясь, – я всё знаю… Но давайте сейчас не будем об этом.

Она отвернулась в сторону, и в глазах её блеснули слёзы.

– Я страдаю, Маша! – с сильным чувством проговорил влюблённый мужчина. – Разве вы этого не видите?

Женщина молчала.

– Если у вас есть кто-то, я только рад, но я не вижу счастья в ваших глазах. Вы так одиноки! – заметил он.

– Мы с вами не имеем права любить… – отвечала Мария, не глядя на него.

22 июня 1941 года

Они вновь гуляли по набережной Екатерининского канала. Война ещё не добралась до Петрограда, но была у всех на устах. Уже выступил по радио царь Михаил Второй. Люди на волне патриотического подъёма толпами шли в воинские присутствия.

В тот день Вальтер Зиберт радовался как мальчишка:

– Вот и пробил час! Немецкая армия вскоре сломает хребет царскому режиму…

– А вы не слишком ли торопитесь, Вальтер? – мрачно осведомилась Мария.

– Я вас не понимаю, – растерянно проговорил Зиберт.

– Немецкая армия, какой бы механизированной ни была, никогда не одержит победу над Россией, – возразила она. – Наша армия – это народ, а русский народ непобедим!

Вальтер Зиберт возмутился:

– То есть вы не верите в нашу победу. Однако помощь от нас принимаете!

– «Германии никогда не победить Россию силой своего оружия. Но предоставим русским возможность самим уничтожить свою империю!» – воскликнула Мария Нарышкина так, словно была не в себе, и после этого спокойно добавила. – Это слова вашего незабвенного фюрера, которые я услышала, будучи в кабинете Гейдриха. Мы нужны ему только, чтобы уничтожить Россию…

– Вы думаете, фюрер не сдержит своего слова? – задумчиво проговорил Вальтер Зиберт.

– Я уверена в этом, – заявила Мария, окинув его беглым взглядом. – Знаю, ваш долг – доложить об этом в Берлин…

– И что же мне сообщить в Центр? – усмехнулся Зиберт. – Что вы не верите фюреру? Какой прок от такой информации? Если в планах вашей партии ничего не изменилось, сообщать в Берлин нет смысла! Вы посвятили в свои сомнения насчёт фюрера тов. Сталина?

– Да, он знает…

Женева. Годом ранее. За два дня до отъезда.

– Им нельзя верить, Коба! – взволнованно говорила бледная женщина. – Они используют нас, а потом попытаются уничтожить. Аппетиты Гитлера растут. Думаешь, ему хватит одной Польши?! Вспомни «Майн Кампф» – поиск жизненного пространства для растущей арийской расы! Натиск на Восток… Они мечтают обо всей Восточной Европе. Если они придут в Россию, то навсегда! Коба, заклинаю тебя: пока ещё не поздно – остановись!

Сталин сидел в кресле, нервно курил трубку и глядел перед собой мутным взором. Когда Мария закончила, он поднялся с места и стал ходить взад-вперед по комнате.

– Думаешь, я не понимаю, какие цели преследуют нацисты? – парировал вождь. – Им наплевать на нашу революцию! Они рассчитывают, что мы своей антивоенной пропагандой разложим российскую армию. Но этого не будет! Армия нам самим понадобится – сильная и боеспособная, чтобы прогнать захватчиков с русской земли. Вермахту не одолеть царскую армию, – в этом нет сомнения! Но пока войска будут заняты внешней угрозой, мы организуем в Петрограде революцию и захватим власть в стране. Мы не вступим в переговоры с Гитлером, а, когда вермахт будет обескровлен, останется только прогнать немцев из России…

– Стало быть, ты хочешь обмануть Гитлера? – наконец, поняла замысел вождя Мария.

– Он наш враг. Он уничтожил весь цвет компартии Германии. А в борьбе с врагами все средства хороши! – отвечал Сталин.

«Два комбинатора сошлись в поединке. И кто кого перехитрит?» – подумала Мария, но вслух своих мыслей не высказала.

22 июня 1941 года

– Маша, зачем вы мне всё это рассказали? – нахмурился Вальтер. – Я же немец, а, значит, враг…

– Я знаю, – решительно отвечала она, – что вы любите меня и ненавидите Гитлера. Я знаю, вы презираете людей, которые вам отдают приказы. Я знаю, на Родине остались воспоминания, которые вы мечтаете забыть, как кошмарный сон. Я знаю, вы не хотите возвращаться в тот чудовищный мир, потому что чувствуете себя свободным в России и… однажды станете служить ей.

Вальтер Зиберт побледнел, и слёзы брызнули из глаз его.

– Но… откуда?

– Я слышу голоса… – отвечала Мария, отвернувшись в сторону, чтобы скрыть своё волнение. – Они говорят! Но страдание служит расплатой за знание… Теперь боль – вечный спутник моей жизни! Я выучилась терпеть, но чувствую, как с каждым днём силы всё больше покидают меня. Я умираю, Вальтер… Скоро, очень скоро меня не станет! А вам надо думать о своём будущем…

Вальтер Зиберт взглянул в заплаканное лицо женщины и заключил её в свои объятия:

– Этого не будет. Ты не умрёшь. Я не позволю! Мы с тобой поедем в Германию. В СС есть замечательные врачи. Говорят, Йозеф Менгеле творит чудеса…

Он поцеловал её в бледные обескровленные губы. Мария прижалась к груди его, думая про себя: «Никто мне уже не поможет, Вальтер! Осталось дожить свои последние дни…»

Глава пятая. Западня

1942 год, Россия. Тылы вермахта.

Немцы под Москвой потерпели тяжёлое поражение. Казалось, произошёл перелом в ходе военных действий. Потери вермахта были катастрофическими: около пятисот тысяч солдат и офицеров попали в плен к русским. Тогда в Германии доктор Геббельс объявил о тотальной войне и мобилизации всего мужского населения страны. На севере и юге бои шли с переменным успехом.

К началу весны 42-го года ситуация на фронтах не изменилась. Стороны подтягивали резервы и готовились к летней кампании. Из Германии в Россию шли бесконечные железнодорожные составы с продовольствием и боеприпасами…

Для обеспечения порядка в Восточной Европе было создано Министерство восточных территорий под руководством Альфреда Розенберга.

– Мы, – вещала немецкая пропаганда, – пришли, чтобы освободить вас от многовекового русского ига, и уйдём, как только сбросим с вершины истукана на глиняных ногах – Россию!

По приказу ОКВ солдат, виновных в насилии над мирными жителями, предавали трибуналу. После серии показательных расстрелов Розенберг добился уважения к немцам на оккупированных территориях.

Казалось, долгожданные перемены пришли на земли Украины, Белоруссии и Прибалтики. Немецкие власти издали поистине революционные указы: повысили заработную плату рабочим, у помещиков и кулаков изъяли их земельные владения, что теперь перешли в собственность Министерства восточных территорий рейха, а после войны, как провозглашала немецкая пропаганда, подлежали распределению среди крестьян…

Местные жители создавали отряды добровольцев для борьбы с русскими, совершали разведывательные рейды за линию фронта, собирали сведения о дислокации и вооружении российских войск. Украинские и белорусские крестьяне делали оккупантам подношения из своих прошлогодних урожаев и домашнего скота. И хотя недостатка в продовольствии немцы и так не испытывали, подарки все равно брали с удовольствием…

Но не всё было так безоблачно для немцев на оккупированных территориях. Розенберг в своих донесениях фюреру обходил стороной растущее число подрывов немецких эшелонов с бронетехникой и боеприпасами. Неуловимые партизаны наводили ужас на захватчиков, проникали по ночам в деревни и сёла, где стояли части вермахта, и резали спящих немцев.

Вскоре сотрудничество с оккупантами поднялось на новый уровень. Замаскированные землянки партизан всё чаще выдавали врагам их односельчане, знакомые и даже родственники. Обозлённые, жаждущие мести немецкие солдаты сжигали лесных жителей на глазах у их матерей, жён и детей…

Народ собирался на казни. Кто-то ронял украдкой слёзы, но многие бранью провожали на костёр партизан, коих немецкая пропаганда честила пособниками царизма, и, затаив дыхание, следили, как занимается огонь, как пламя бежит, скрывая из виду вопящих страдальцев, как дым восходит к небу…

Увы, не всякому дано уразуметь грозное предзнаменование грядущего… Они ещё осознают свои ошибки, но будет слишком поздно!

Тысячи русских военнопленных находили последнее пристанище в газовых камерах Треблинки и Майданека. Смердящий трупный запах распространялся по округе. Люди брезгливо морщились и прикрывали носы, не подозревая, что это запах их смерти…

Тылы российской армии

Тем временем, народы империи являли собой пример сплочённости и героического труда во имя общей победы. Женщины, старики и подростки стояли у станка по двенадцать, а то и пятнадцать часов в сутки…

Война вошла в жизнь каждого человека, чтобы всех проверить на прочность! Но во времена испытаний непременно появляются те, кто стремится нагреть руки на чужом горе… Люди купеческого склада ума. Они несут в церковь пожертвования, чтобы задобрить высшие силы, но, не держа святости в сердце своём, поклоняются лишь одному богу – тельцу золотому и готовы на всё, чтобы преумножить свои капиталы.

Эти люди паразитируют на ослабленном болезнями общественном организме…

Люди купеческого склада ума не задумываются об общем благе; для них цель всегда оправдывает средства, а смысл жизни сводится к накопительству. Они мыслят конкретно: «Что и сколько стоит? Как купить дешевле, а продать дороже? В каком банке выгоднее взять деньги в кредит?» Любовь к Родине – бесприбыльна, а потому неинтересна.

Уже тогда, в то самое первое военное утро – 22 июня 1941 года, когда едва пронеслись слухи о нападении Германии, торгаши всех мастей подняли цены на свои товары. Вскоре Государственный банк империи станет бесконтрольно выпускать кредитные билеты, что обернётся тысячной инфляцией. Каждый день в магазинах будут новые цены. Народ, призванный к трудовой повинности, перебиваясь с хлеба на воду, в первое время еще будет терпеть. Но ведь всему есть предел! И однажды чаша терпения переполнится. И тогда настанет бунт… русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

По мере продвижения частей вермахта вглубь страны с прилавков исчезали продукты первой необходимости, росли очереди за хлебом. Беды множились день ото дня. Но люди готовы были переносить все тяготы жизни ради победы и в надежде, что вскоре всё изменится…

Однако, как червь подтачивает величественное дерево, как враг, притаившись, бьёт из-за угла, так и русские коммунисты в те дни сеяли плевелы в душах людей, уставших от трудностей. Они безжалостно вскрывали прежние, кажется, зарубцевавшиеся раны российского общества. Их листовками с призывами к свержению монархии были обклеены улицы российских городов, их агитаторы зажигали ненавистью сердца рабочих заводов и фабрик…

«Товарищи, братья и сёстры! Царь и его приспешники замыслили использовать силы многострадального народа нашего, дабы спасти свой преступный режим. Мы хотим освободить вас от гнёта буржуазии и помещиков! Империалистическая война 14-го года преподнесла жестокий урок тем, кто думал, что после победы жизнь изменится к лучшему… В России всё остаётся по-прежнему: промышленники вкупе с дворянами богатеют, а трудовой народ – нищает! Буржуи взвинчивают цены, создают дефицит товаров, обрекая нас на голодную смерть. Они наживаются на нашем горе, а мы работаем на них с утра до ночи на заводах и фабриках…

Товарищи! Пора всем угнетённым выступить единым фронтом и сказать «нет» эксплуататорам и их пособникам. Когда остановится производство, власть окажется на грани краха. Идёт война. Сейчас монархия слаба, как никогда, и рассыплется от одного дуновения ветра. Советы рабочих и крестьян усилиями всего народа возьмут власть в стране и развернут священную войну против угнетателей: как внешних, так и внутренних. Не только немцы, но и буржуи – наши враги. Мы изгоним нацистов со своей земли и учиним праведный суд над эксплуататорами всех мастей: жидами-ростовщиками, жадными бессовестными кулаками, праздными помещиками и жирными попами. Время пришло, товарищи! Теперь или никогда! Вставайте под знамёна святого мщения и борьбы с несправедливостью!»

Жители городов читали эти слова на стенах и заборах, в листовках, что находили в своих почтовых ящиках. Полиция была не в состоянии справиться с лавиной агитационных материалов, которыми пестрели улицы городов.

Люди поначалу укоризненно качали головами: «Как можно думать о борьбе с помещиками, когда враг у ворот?! Это измена!» Но проходили дни, недели, месяцы, и по мере того, как ситуация со снабжением ухудшалась, в мысли горожан ненароком закрадывалось сомнение: «А что если нас просто используют, а после войны бросят? Так и прежде было! Буржуи обкрадывают нас, повышают цены, а Дума им покровительствует. Они все повязаны: царь, депутаты, помещики… Пока существует монархия, будут притеснять рабочий люд. Долой царя и Думу! Смерть буржуям и их прихвостням!»

Большевики искусно разжигали ненависть в сердцах людей… На заводах и фабриках страны, как грибы, росли партийные ячейки, что проводили агитацию среди рабочих…

«Устное слово действует сильнее написанного!», – любил повторять доктор Йозеф Геббельс. И как бы в подтверждение этого тезиса, радиостанция на границе с Россией с первых месяцев войны активно вещала на территорию Восточной Европы и стала настоящим рупором большевистской партии. По вечерам уставшие люди, приходя домой с работы, усаживались возле радиоприёмников, из которых доносились громкие лозунги большевистских ораторов… Сталин, Киров и Молотов выступали по радио с речами, обличающими эксплуататоров-буржуев и их пособников – чиновников во главе с царём.

– Как учил Владимир Ильич Ленин, – звучал из приёмника голос с кавказским акцентом, – «государство есть машина для угнетения одного класса другим»! Государство отстаивает интересы только эксплуататоров: городской и сельской буржуазии. В обществе, которое построим мы, не будет ни подчинённых, ни господствующих классов. Кто был никем, тот станет всем, и каждому будет дано по потребностям. Мы построим общество подлинного равенства и справедливости! Однако препятствием на пути к нашему светлому будущему стоит царский режим. Он охраняет собственность на средства производства, что буржуазия без всякого права удерживает в своих руках. И до тех пор, пока мы не свергнем преступный режим, ничего в нашей жизни не изменится. Мы, по-прежнему, будем рабами… Товарищи, пришло время сбросить буржуйское иго! Помните, нам терять нечего, кроме цепей своих!

***

Всё началось с Путиловского завода… Забастовали рабочие третьего сборочного цеха. Люди не вышли на работу, требуя повышения заработной платы: в условиях постоянного роста цен тех денег, что им платили, даже на еду не хватало. На следующий день в знак солидарности с третьим забастовали другие цехи.

И тогда руководству завода пришлось пойти на уступки: было объявлено о повышении заработной платы на двадцать процентов. Однако рабочие и на другой день не вышли на работу: большевики в их рядах настояли на продолжении забастовки. А на четвёртый день все бастующие были уволены.

Так, на улице оказались тысячи людей: лишившись брони, им оставалось лишь ждать отправки на фронт. Тем временем, в столице назрела угроза голода; за хлебом выстраивались многокилометровые очереди…

Вскоре бывшие рабочие, ведомые большевистскими лидерами, вышли на улицы с плакатами, что пестрели лозунгами: «Хлеба!», «Долой царя и Думу!», «Смерть буржуям!» Тогда шествию преградили путь полицейские кордоны. И в стражей порядка полетели булыжники. Началась стрельба. Манифестанты были рассеяны. Но на другой день к путиловцам присоединились другие рабочие столицы, вооружённые винтовками и пистолетами. Они возводили баррикады, бросали в полицейских бутылки с зажигательной смесью. Начались уличные бои, а на восставших были брошены войска петроградского гарнизона.

И тогда случилось немыслимое – солдаты отказались стрелять в народ! Более того, они направили оружие на своих командиров и присоединились к рабочим.

Вскоре повстанцы разгромили здание охранного отделения на Гороховой и захватили арсеналы. В их руках оказались почта, телеграф и телефон, что парализовало связь Петрограда с внешним миром.

– На Зимний! – ревела окрылённая успехами вооружённая толпа.

Надо сказать, царя Михаила Второго в те роковые дни в столице не было: он объезжал позиции русских войск под Лугой. Однако в Зимнем дворце оставалась царская семья, которую не успели эвакуировать из гудящего как улей города…

Дворцовая охрана сохранила верность монархии и приняла неравный бой. Вскоре всё было кончено… Цесаревич попытался бежать в женском платье, но был схвачен и растерзан озверевшей толпой. Императрицу Наталью Сергеевну двое солдат выволокли за косы из царских покоев, накинули ей верёвку на шею и, не внимая мольбам о пощаде, повесили на воротах…