Текст книги "Корабль призраков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korabl-prizrakov-34477.jpg)
Автор книги: Виктория Платова
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сунув горсть леденцов в рот, я еще некоторое время полежала с закрытыми глазами. Даю ей еще пятнадцать, нет, десять минут… Если Карпик не появится, а она не появится после инцидента в кают-компании, отправлюсь к себе и решу, где и когда выманить у боцмана универсальный ключ. Предложенный Карпиком шмон по каютам мало вдохновлял меня. Другое дело – каюта покойного старпома. Тогда, на палубе, он сказал, что все эти годы собирал сведения о преступлениях (или преступлении), совершенных его спутником. Возможно, кое-какая информация может оказаться и там. Особо рассчитывать на это не приходится: наверняка его вещи будут упакованы и отправлены тем же вертолетом, что и тело. Но все же, все же…
От леденцов рот наполнился слюной, и страшно захотелось пить. Чувствуя себя преступницей, отнимающей у страдальцев их неприкосновенный запас, я вскрыла флягу с водой и сделала несколько крупных глотков. Вода была совершенно безвкусной. А Карпик все не шла и не шла. И, чтобы хоть чем-то занять себя, я вытащила из рундучка папку, сняла с нее целлофан и развязала тесемки. Это не был устав ВМФ или инструкция. Папка была плотно набита какими-то газетными вырезками. Среди них встречались тетрадные листы с обтрепавшимися от времени краями. Листы были исписаны мелким решительным почерком. И даже один протокол осмотра места происшествия. И школьная тетрадь в плотной обложке, заполненная лишь до половины, – опять же все тем же почерком. Но главными были все-таки вырезки: журнальные и газетные статьи, заметки, иногда совсем крошечные, в пять-шесть строк. Я углубилась в первую из них, потом во вторую… И только теперь почувствовала, как бешено колотится сердце.
Эта папка принадлежала Василию Митько, старшему помощнику капитана «Эскалибура».
Я поняла это по третьей публикации – большой статье на второй странице какой-то газеты, пожелтевшей от времени. На ее обратной стороне красовалась выцветшая карандашная запись: «Митько, ком. 68». Очевидно, старпом выписывал газеты на адрес общежития.
Одного взгляда на любую из статей было достаточно, чтобы понять, что речь идет о каких-то криминальных новостях, о расследовании преступлений. Некоторые из них были пронумерованы. Тогда, на палубе, Митько не солгал: он действительно пристально следил за чем-то и собирал материалы. Первая из статей начиналась так: «В Ленинграде продолжается расследование ряда беспрецедентных по своей жестокости и бессмысленности убийств…»
Дрожащими руками я закрыла папку и сунула ее себе под доху: читать ее здесь, под хлопающим на ветру брезентом, было бессмысленно. Нужно вернуться в каюту и обстоятельно заняться содержимым папки. Но почему Митько спрятал ее здесь, почему он не захотел хранить ее в каюте? «Я тоже подстрахуюсь», вспомнила я его слова. Должно быть, он прекрасно отдавал себе отчет, с кем имеет дело, из нескольких его реплик я поняла, что он имел какое-то отношение к органам. Кстати, как он вообще оказался здесь, на Дальнем Востоке, да еще в должности старшего помощника, так далекой от его первой профессии?.. Этого скорее всего я никогда не узнаю. Но, в любом случае, он решил спрятать весь свой газетно-журнальный компромат от греха подальше. Никому и в голову не придет искать что-то в спасательной шлюпке…
– Привет! – Карпик просунула голову под брезент и поздоровалась так громко, что я вздрогнула. – Прости меня, я не могла прийти раньше…
– Ничего, ничего, – рассеянно ответила я.
– Папочка устроил мне Варфоломеевскую ночь.
– Могу себе представить.
– Он отпустил меня только на тридцать минут и дал свои часы. Сказал, чтобы я следила за ними. И он со своей стороны проследит…
– Хорошо, – машинально сказала я.
– Что – «хорошо»? – надулась Карпик. – Ты совсем меня не слушаешь… Занята своими мыслями.
– Хорошо, что он тебя отпустил. Давай уйдем отсюда.
– Почему? Здесь здорово.
– Я очень долго тебя ждала. И замерзла.
– Все равно, давай посидим… Хочешь, я сбегаю за одеялами?
– Нет, не нужно.
– Ну, пожалуйста… Я ведь улетаю. Мы никогда не увидимся. – Все-таки Карпик виртуозно владела запрещенными приемами, нужно отдать ей должное.
– Почему же не увидимся? Когда-нибудь увидимся. Оставишь мне свой телефон, и я тебе позвоню, когда вернусь в Москву, – мне не хотелось разговаривать с Карпиком; папка, лежащая под дохой, прожигала мне внутренности. Скорее бы добраться до каюты…
– Нет, – сказала Карпик, – ты не позвонишь.
– Почему же? Обязательно позвоню.
– Нет. Ты даже сейчас со мной разговариваешь, а думаешь о чем-то другом. Я же вижу.
– Ничего ты не видишь. Я позвоню, правда. Хочешь леденцов?
– Нет. – Карпик совсем скуксилась.
Я понимала, что должна проявить к девочке максимум внимания, тем более она так страстно хочет этого. Но ничего не выходило.
– Хорошо. – Я наконец сдалась. – Давай посидим и посмотрим на море.
– Все так здорово начиналась… Я не хочу уезжать.
– Что поделаешь…
– А ты… Ты хочешь, чтобы я осталась?
– Да, конечно. Но мой голос ничего не значит. Так решил твой папа. Ничего, не огорчайся. Вы поедете куда-нибудь еще…
– Все так здорово начиналось. И мы собирались с тобой найти убийцу… И мы его почти нашли. Ведь правда?
– Ничего не поделаешь. Я все-таки думаю, что это был несчастный случай… И давай забудем об этом.
Карпик не слушала меня, ей слишком нравилась игра «Следователь, найди убийцу».
– А как же пуговица?
– Возьми ее себе на память.
– Ты правда позвонишь мне?
– Правда.
Карпик обняла меня, уткнулась в грудь и зарыдала. Что-то подобное уже было в моей жизни, ну да, конечно, пионерский лагерь середины восьмидесятых, конец смены, рюкзаки за плечами, слезы и объятия возле автобуса: пиши, обязательно пиши, я никогда, никогда, никогда не забуду… Никогда-никогда… Самая страстная дружба, самые яростные клятвы заканчиваются ровно через неделю. Никто так легко не предает и никто так быстро не забывает, как дети. Карпик не похожа на обычного ребенка, но все равно – она только маленькая девочка…
– Я хочу, чтобы он разбился, – страстно прошептала Карпик.
– Кто?
– Вертолет. И тогда мы никуда не улетим. Останемся здесь.
– Как можно, Карпик?
– Пусть он разобьется и упадет в море…
– Нельзя так говорить.
– Не становись похожей на папу, пожалуйста.
– Я при всем желании не смогу быть похожей на твоего папу…
– Я так хотела… Я так хотела, чтобы все получилось. Я даже его достала.
– Достала?
– Ну да. – Карпик оторвалась от меня и сунула руку в карман курточки. И извлекла оттуда ключ странной формы.
– Что это?
– Это и есть боцманский ключ. Универсальный.
– Ты? Ты все-таки сделала это? Ты его украла?
– Ну да. – Слезы Карпика мгновенно высохли, и она рассмеялась: – Я его украла. Чтобы ты не говорила, что я погорела на джинсовой рубашке.
– Как же это тебе удалось?
– Очень просто. Пока папа объяснялся с этим гадом-губернатором… Нужно сказать папе, что этот гад еще и убийца… Это ведь почти доказано, правда, Ева?
– Ты же слышала, что он сказал, этот гад, как ты выражаешься… Презумпция невиновности. Никто ни в чем не виноват, если не доказано обратного. Так как же тебе все-таки удалось умыкнуть ключ, девочка?
– Я просто нашла боцмана и сказала ему, что папа ушел, а двери запер. И что мне нужно обязательно попасть в каюту, потому что мы сегодня улетаем. Он открыл, а потом я его угостила шотландским виски. У папы целых три бутылки… Ему нравится виски со льдом… Боцману тоже понравилось.
– Виски со льдом? А лед откуда?
– А у нас есть такой маленький походный холодильник. Чуть побольше, чем эта коробка. – Карпик кивнула на рундучок у нас под ногами. – Так что лед у нас всегда под рукой… Потом еще дала ему сигару, настоящую «Вирджинию». У папы их целая коробка…
Я представила, как Карпик соблазняет виски и сигарами затравленного Дальним Востоком боцмана, и улыбнулась.
– И что было дальше?
– Вытащила ключ у него из кармана.
– Так просто?
– Ну да. Я и сама не знаю, как это получается. То есть я как бы помню, что мне нужно кое-что взять, а как беру – не помню. А прихожу в себя, когда все получилось.
– Классический вариант клептомании. Ты клептоманка.
– Нет. Мне не очень нравится воровать. Просто я должна была это сделать, потому что мы так решили. Я не хочу уезжать, Ева. Поговори с папой.
– Это бесполезно. Ты же знаешь своего отца гораздо лучше, чем я. Ладно, идем. Тебе пора. Тридцать минут давно кончились.
* * *
– Не провожай меня дальше, – сказала Карпик. Она совершенно неожиданно успокоилась. Обо мне сказать этого было нельзя. Я неловко поддерживала рукой папку Митько и больше всего боялась, что она выпадет из-под дохи.
– Хорошо. Я буду на палубе, когда прилетит вертолет. Мы еще увидимся.
– Нет, – вдруг сказала Карпик. – Не приходи. А то я начну рыдать.
– Как скажешь. Я была рада с тобой познакомиться, Карпик.
– А я… Я тоже была рада…
Она снова обняла меня, и я поцеловала ее в макушку.
– Обещай мне, что ты меня не забудешь, – едва слышно прошептала Карпик.
– Обещаю, девочка.
– А ключ? Ты сделаешь так, как мы хотели?
– Да.
– А потом мне все расскажешь.
– Конечно.
В конце коридора появился Муха. Увидев нашу живописную скульптурную группу, он осклабился и уже издали помахал нам рукой.
– Привет, девчонки! Чего это вы по углам жметесь? Пошли в пинг-понг играть.
На «Эскалибуре» был оборудован маленький спортивный зал, в котором, кроме тренажеров, стоял еще и стол для пинг-понга.
– Два против одного, что я вас обставлю, – продолжал соблазнять Муха.
– Ничего не получится, – сказала я. – Карпик улетает вертолетом.
– Ага. Вот оно что. Крысы уже бегут с тонущего корабля. Ну что ж, держи на память, Карпик. – Муха сунул руку в один из своих многочисленных карманов и извлек оттуда маленький кусок ткани. При ближайшем рассмотрении он оказался искусно вытканной шапочкой. Яркие набивные цветы были к тому же обшиты бисером. Муха водрузил шапочку на голову Карпика, отошел на несколько шагов и склонил голову набок.
– По-моему, здорово. Как вы думаете, Ева?
– Ле манифиг, – сказала я словами Аники и тут же почувствовала легкие угрызения совести: даже наш беспечный, как бабочка-капустница, «голубой» догадался что-то подарить Карпику на прощанье, а я даже не подумала об этом. Что-то ты совсем одичала в непролазных дебрях своего вечного одиночества, Ева…
– А тебе нравится? – спросила у меня Карпик, поправляя кокетливую шапочку рукой.
– Просто чудесно, девочка.
– Спасибо, Муха! – Карпик приподнялась на цыпочки и поцеловала азиата в щеку.
– Счастливого пути, Карпик. – Муха почтительно приложился к руке девочки. Ох уж эти мне «голубые», их нужно занести в Красную книгу и охранять законом только потому, чтобы не перевелась эта ненавязчивая галантность!..
Муха пошел по коридору, соблазнительно виляя маленькой крепкой задницей.
– Я бы очень хотела научиться играть в пинг-понг, – вздохнула Карпик.
Дверь ее каюты приоткрылась, и оттуда выглянул Сокольников:
– Сколько можно тебя ждать, Лариса! Тридцать минут давно прошли!..
– Мне пора, – сказала я, еще раз поцеловала Карпика и, не оглядываясь, пошла по коридору.
Спустившись на свою палубу, я самым предательским образом сразу же забыла о Карпике. Под дохой у меня покоилась тайна покойного старпома Митько, в кармане лежал ключ от всех дверей на корабле: похоже, уезжая, Карпик сделала мне царский подарок. Я вдруг подумала о том, что Карпик так и не оставила мне свой телефон, следовательно, никаких проблем, никаких обязательств, всего лишь милая корабельная дружба, которая оканчивается сразу же после того, как подают трап на берег. Конечно, все было бы совсем по-другому, если бы мне тоже было тринадцать лет. Вздор, Ева, если бы тебе было тринадцать лет, ты бы сразу же начала стесняться хромой подружки. Обычная детская жестокость, только и всего…
Я страшно надеялась, что Вадика не будет в каюте, не станешь же при нем раскладывать все свои находки, – замучит расспросами… В последнее время Вадик взял в привычку ошиваться там, где находилась Клио. Таких мест было немного, включая нос корабля, на котором Клио иногда любила торчать в окружении поклонников и простирать руки к разверзающимся перед «Эскалибуром» водам (очевидно, лавры картонного смазливца-геройчика Леонардо ди Каприо не давали ей покоя). В основном же Клио пропадала в бильярдной, где покуривала свою трубку и кокетничала со всеми подряд. Кокетство было ее хобби. Если бы на корабле не было людей, она начала бы кокетничать с портальными лебедками, тифоном[4]4
Тифон – звуковое устройство на корабле, подающее сигналы.
[Закрыть] и спасательными плотиками. Именно это высокомерное кокетство и сводило Вадика с ума.
…Вадик валялся на койке, закинув руки за голову.
– Послушай, Ева, – набросился он на меня. – Почему я должен делать твою работу. В конце концов, кто руководитель съемочной группы – я или ты?!
После обеда Клио на глазах у изумленной общественности мило щебетала с проклятым стюардом, и ярость Вадика была вполне объяснима. Я же отнеслась к ней с состраданием.
– А что, собственно, случилось? Мы даже еще не прибыли на место.
– Я договорился с капитаном. Завтра в четыре утра прибываем на место и становимся на якорь. Мы с тобой должны отснять «Эскалибур» с моря, пара-тройка общих планов. Капитан даст бот, как только застопорит машины.
– А почему такая спешка? Неужели нельзя дождаться утра и утром снять «Эскалибур» с моря.
– Сразу видно, что ты не эстетка, – вздохнул Вадик. – Неужели ты не понимаешь, что ночной полуосвещенный корабль выглядит гораздо романтичнее…
– Хорошо. Я с тобой согласна. Главное, не проспать.
– Суздалев зайдет за нами. А банкир все-таки уезжает?
– Да.
– Не обломилось тебе, – мелко восторжествовал Вадик.
– Перекинусь на кого-нибудь другого, – парировала я. – Слава богу, мужчин здесь в четыре раз больше, чем женщин, не считая экипажа. У меня еще есть шанс.
– Ну-ну.
Вадик даже не собирался никуда выходить, наверняка он проторчит в каюте до самого ужина. А находиться вблизи от бумаг, которые интересуют меня больше всего на свете, и даже не притронуться к ним – это пытка, достойная святой инквизиции. Терпеть ее я не собиралась и потому сразу же приступила к зачистке местности и выдавливанию Вадика из каюты.
– Что ты такой кислый, Вадюня? – начала я издалека.
– Переел за обедом. Теперь изжога мучает.
– Может быть, сходишь за содой? У кока наверняка есть. – Мне так хотелось выставить несчастного оператора из каюты, что я не брезговала никакими, даже малейшими поводами и подбирала их на лету, как стервятник падаль.
– Ничего. Перетопчусь.
– А то отправился бы куда-нибудь, развеялся.
– Куда, интересно?
– Ну, не знаю… В спортзал, например. Там как раз Клио вербует волонтеров для игры в пинг-понг. Желающих хоть отбавляй, но без тебя картина не полна.
– И этот павиан тоже там? – Вадик не уставал злословить по поводу стюарда Романа.
– Пока не видела. Лови миг удачи… Как это она тебя тогда назвала? Мучачос! – Я развязно хихикнула, копируя Клио: если ты уже начала врать, то ври до конца, Ева.
– Нет. Не пойду.
– Дело твое. Я ведь просто так сказала.
Я вздохнула, улеглась на койку и посмотрела на часы. Десять против одного, что через пятнадцать минут Вадик отправится в спортивный зал.
Вадик созрел через десять.
– Пойду прогуляюсь, а то мне эти «Потерпевшие кораблекрушение» до смерти надоели. Все время перед глазами. – Эта была сущая правда: пророческая картина Доу висела в опасной близости от головы оператора.
Я мысленно себя поздравила: влюбленные мужчины просчитываются так же легко, как и влюбленные женщины.
– Ключ можешь не брать, – стараясь сохранять беспечный тон, сказала я. – Я никуда не выхожу до самого ужина.
Едва за Вадиком захлопнулась дверь, я быстро поднялась с кровати и повернула ключ в замке еще раз. Теперь он не войдет в каюту до самого ужина. Или хотя бы до того момента, как я не ознакомлюсь с содержимым папки. Даже если Вадик будет ломиться, я ему не открою. Никаких угрызений совести по этому поводу я не испытывала. Цель оправдывает средства.
Оставив листки и тетрадь на сладкое, я приступила к чтению газетных статей.
И в течение часа изучила содержимое папки вдоль и поперек.
Большей частью это были вырезки из солидных медицинских и криминалистических журналов. Все они в той или иной мере касались только одного вопроса: психологии серийных убийц. Митько удалось собрать весь букет: здесь были представлены маньяки, убивающие на сексуальной почве, религиозные маньяки, адепты всевозможных сатанинских культов, маньяки-каннибалы, маньяки-педофилы, маньяки-некрофилы и прочие, леденящие душу нечисти.
От этих академических статей на меня повеяло леденящим душу холодом.
Всего один только раз в своей жизни я сталкивалась с маньяком, отправившим на тот свет нескольких человек. Последним номером в этом списке должна была быть я…
Прошлое уже пыталось накрыть меня с головой, и в этой мертвой волне нужно было попытаться не умереть самой. Для того чтобы прийти в себя и избавиться от наваждения, мне потребовалось мучительно долгих полчаса. Мой собственный палач был изыскан и любил Фрэнка Синатру. Чудом оставшись в живых, я вынесла из всего этого кошмара только одно: любой маньяк выглядит гораздо более нормальным, чем абсолютное большинство людей. И начинает убивать по совершенно невинному поводу. Причинно-следственные связи, толкающие его на преступление, столь эфемерны, что понять их до конца можно лишь тогда, когда нож над тобой будет занесен. Или бритва полоснет тебя по глазам…
Похоже, что и старпома волновали те же проблемы. Нет, «волновали» было неточным словом. Они его завораживали.
Уже в самом начале я совершила неожиданное для себя открытие: Митько собирал материалы, связанные не только с Питером. Попадались даже вырезки из таллинских газет – статьи на эстонском, снабженные подстрочником. Интересно, кто переводил их старпому, вряд ли в этом забытом богом месте так уж много этнических эстонцев. Да и старпом, при всей своей относительной интеллигентности, не производил впечатление полиглота. Видимо, все написанное имело для Митько исключительную ценность, и он старался обладать всей полнотой информации… Во всех этих статьях живописались подробности убийств молодых людей, в основном студентов творческих вузов нескольких крупных городов страны. Среди этих городов упоминался и Питер. Собственно, он и был отправной точкой преступлений. Первые сообщения об убийствах относились именно к нему. Всего в Питере было убито трое юношей: третьекурсник консерватории по классу виолончели, дипломник актерского факультета театральной академии и студент «Мухи». Он занимался керамикой и был связан с Пушкинской, 10, известным в городе рассадником андеграунда. К одной из статей был подколот крошечный некролог, тоже вырезанный из газеты: «Коллектив Балтийского морского пароходства… Выражает соболезнование заместителю начальника по… В связи с трагической гибелью сына Сережи…»
Кем был Сережа – виолончелистом, актером или художником, я так и не узнала.
Но теперь мне стал ясен смысл реплики Митько о том, что дело передали наверх. Один из убитых юношей был сыном высокопоставленного морского чиновника. Газетное досье, сплошь состоящее из вырезок разделов «Криминал», довольно подробно освещало это дело. Все они были завсегдатаями набирающих тогда силу ночных клубов для богемы. Все убитые были либо идейными гомосексуалистами, либо – если и гомосексуальными проститутками, то хорошо оплачиваемыми. Впрямую об этом не говорилось – материалы относились к первой половине девяностых, – но вполне внятно читалось между строк. В тех же публикациях мелькали скупые сообщения об особой жестокости маньяка: почти ритуальной жестокости. Убийца не только умерщвлял жертвы, но и обезображивал тела. Всегда одним и тем же способом. Каким — ни в одном из материалов подробно рассказано не было: в те времена даже бульварная пресса была достаточно целомудренной и щадила нервы обывателя. После трагической гибели «сына Сережи» убийства в Петербурге сошли на нет. Видимо, почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается и все сомнительные заведения взяты под контроль, убийца залег на дно. Или вообще уехал из города.
Всплыл он только через год.
И уже не в Питере, а в Москве. Об этом свидетельствовали вырезки из московских газет. Очевидно, Митько живо интересовался делом маньяка-гомофоба, он не забыл о нем. Московские газеты, в отличие от консервативных питерских, были более щедры на подробности. Из них я наконец-то узнала, каким образом маньяк уродовал несчастных геев: он отрезал им половые органы и запихивал их в рот. На спине же он вырезал треугольник и всегда чем-нибудь забивал его. Как правило, это были лепестки цветов.
Розы. Все оттенки нежно-розового.
Когда я дошла до этих ужасающих подробностей, изложенных в обычном для московских бульварных газет ирреально-ироническом ключе, то не смогла больше читать. Несколько минут, выпотрошенная и абсолютно обессиленная, я лежала на кровати, не в состоянии пошевелиться. Кошмаром было даже не прочитанное само по себе, – в конце концов, эти убийства были заключены в газетных строках, как звери в клетках. Кошмаром было то, что человек, совершивший все это, находится сейчас здесь, на корабле. Я каждый день вижу его в кают-компании, за обедом, завтраком и ужином, я вижу его в бильярдной и на палубе. Возможно, он даже целовал мне руку…
От этой мысли у меня закололо в позвоночнике. Я с трудом поднялась и направилась к умывальнику и почти с остервенением начала мыть руки с мылом. И только спустя несколько минут наваждение прошло, и я увидела свои собственные покрасневшие пальцы. И попыталась успокоить себя: нельзя распускаться, нужно держать себя в руках – тех самых, которые теперь горят от жесткой нейлоновой мочалки. Я горько улыбнулась и уткнулась в зеркало разгоряченным лбом. Только одна малодушная, не менее ужасная, чем убийства, мысль сверлила мозг: господи, сделай так, чтобы убийцей оказался банкир Сокольников. Единственный человек, который собирается покинуть корабль. Если бы только это был он и если бы я знала это наверняка, то навсегда бы избавилась от страха…
Я взглянула на себя в зеркало.
Не очень-то хорошо ты выглядишь, Ева. Как испуганная птица, попавшая в силки. Но ведь тебе ничто не угрожает. Маньяк, кто бы он ни был, никогда не трогал женщин. Он убивал гомосексуалистов, проституирующих мальчиков, посетителей богемных ночных клубов. Любителей дорогой парфюмерии в фирменном прикиде. Я уже видела таких мальчиков. Одного из них. Последний раз – всего несколько часов назад.
Муха. Мухамеджан.
Черт возьми, ну конечно же. Вот кому угрожает реальная опасность. Роскошный душка-«голубой» будет служить для убийцы постоянным источником раздражения и в конце концов может спровоцировать его на совершенно непредсказуемый поступок. Хотя почему же непредсказуемый? Довольно предсказуемый: треугольник из вырезанной кожи на спине, засыпанный розовыми лепестками цветов… Этот треугольник о чем-то настойчиво напоминал, и мне пришлось мобилизовать всю свою память, чтобы понять, что именно.
Я вспомнила это довольно быстро – и то только потому, что когда-то давно, еще будучи студенткой сценарного факультета ВГИКа, специально занималась этим вопросом.
С легкой подачи моего соавтора, моего любимого мальчика, моего альтер-эго Ивана, так нелепо погибшего в конце пятого курса. Это был довольно непродолжительный, но интенсивный период увлечения «третьим рейхом» в контексте альтернативной сексуальности. Все началось с документального «Триумфа воли» Лени Рифеншталь[5]5
Лени Рифеншталь (род.1902) – ведущая режиссер-документалист нацистской Германии.
[Закрыть] и «Ночного портье» Лилианы Кавани. Иван был первым, кто, выйдя из просмотрового зала, заявил, что фашизм так относится к любому другому государственному устройству, как садомазохизм к обычному сексу. Садомазохизм и гомосексуализм, добавил Иван, понизив голос, – пограничные ситуации, сумерки сознания. Фашизм есть тоже сумерки сознания, из которых не хочется выходить. Иван пробыл в этих сумерках несколько недель, и затащил в них меня. Мы проштудировали массу книг по истории «третьего рейха» и даже заказали пару редких, в основном переводных, изданий в Ленинке: Иван был одержим идеей сценария о сексуальном фашизме или фашиствующем сексе. Работа уже шла полным ходом, когда во ВГИК привезли очередного Куросаву[6]6
Акира Куросава (1910–1998) – японский кинорежиссер.
[Закрыть]. И случилось то, что обычно и случалось с моим увлекающимся другом: фашизм моментально перестал интересовать его. И на смену одной идее пришла другая – самурайский кодекс чести в контексте альтернативной сексуальности…
Безумный любимый Иван, безумно любимый Иван, он так ничего и не довел до конца. Даже собственную жизнь.
Но кое-что из истории «третьего рейха» навсегда засело в моей памяти: «пивной путч», «ночь длинных ножей», убийство Рэма и его адъютанта и любовника графа фон Шпрети (ах, какой был красавчик, если верить людям, которые его расстреливали!)… Партийные съезды в Нюрнберге и девиз эсэсовцев – «Моя честь – это моя верность».
И розовый треугольник.
Вот я и добралась – розовый треугольник. Один из многих, широко варьируемых позорных знаков принадлежности к сексменьшинствам, льготный проездной билет в ад…
И едва я попыталась проанализировать, почему мне пришло в голову именно это, как ответ явился сам собой.
Пуговица.
Пуговица, которую нашла Карпик в машинном отделении. Пуговица, сделанная из монеты в пять рейхсмарок и датированная 1938 годом. Пуговица действительно могла принадлежать убийце. Наивная тринадцатилетняя девочка пошла по наилегчайшему пути, и он оказался верным…
А если я заблуждаюсь?..
Нужно до конца разобрать материалы из папки Митько.
Ничего нового в оставшихся заметках не было, разве что немного расширилась география: к Питеру и Москве прибавилась Пермь (в Перми таким же образом были убиты двое юношей, занимающихся проституцией, – эстетствующий любитель богемы становился всеядным). И, наконец, Таллин. В Таллине он ограничился лишь одной акцией, к тому же она закончилась неудачно. Вырезка из эстонской газеты была жирно обведена красным и буквально утыкана восклицательными знаками, – так реагировал Митько на первую неудачу маньяка. Первую и последнюю.
Подстрочник заметки я перечитала несколько раз. Вернее, не заметки даже, а довольно внушительной статьи с пространными комментариями сексопатолога и какого-то чина из уголовной полиции. Эстонская пресса, ввиду близости Северной Европы, еще более либеральная, чем московская, описала события наиболее полно.
…А героем статьи был молоденький артист кордебалета таллинского оперного театра «Эстония» Калью Тамм (фамилия и имя потерпевшего в интересах следствия изменены). Артист в свободное от театра время подрабатывал в мужском стриптизе, в одном из ночных клубов курортной Пириты. Там он и познакомился с убийцей. Впоследствии ничего конкретного об убийце, кроме того, что он был русским, Калью сказать так и не смог, – слишком велик был шок от всего происшедшего. Психика выставила защитный барьер и практически стерла из памяти юноши черты маньяка. Попавший в ловушку Тамм подвергся моральным и физическим издевательствам, самым безобидным из которых было блуждание ножа (Тамм упорно называл его кинжалом) в опасной близости от мошонки. Но все же ему каким-то чудом удалось вырваться уже тогда, когда нож над ним был занесен. То ли веревки, которыми были связаны его ноги, оказались слишком слабыми, то ли сами ноги профессионального танцора оказались слишком сильными, но Калью все-таки удалось нанести ими сокрушительный удар в пах убийце. Тот на несколько секунд потерял контроль над собой и над ситуацией. И эти несколько секунд оказались спасительными для жертвы. Танцор даже успел подхватить нож и полоснул им по телу насильника – куда пришелся удар, он так впоследствии и не вспомнил. Он не помнил ничего, кроме одной-единственной приметы. Но эта примета была воспроизведена им в таких подробностях, которые удивили даже опытных психиатров.
Большое родимое пятно под левой грудью, – в виде почти идеального овала. Это родимое пятно было искусно замаскировано татуировкой черепахи. Вернее, именно оно и служило черепахе панцирем. По рассказу Тамма, самого любителя tattoo, татуировка была первоклассной и выполнена на профессиональном оборудовании в профессиональном салоне. Под черепахой была вытатуирована надпись на латыни. Тамм, никогда не знавший латыни, тем не менее точно воспроизвел ее, что снова позволило психиатрам, его обследовавшим, говорить об удивительной избирательности человеческой памяти в экстремальных условиях.
Надпись гласила: «Pellit et attrahit».
Она ни о чем мне не говорила.
Но высоколобые специалисты, комментирующие статью, быстро с ней разобрались. В переводе на русский с латыни это означало: «Отгоняет и притягивает». Либо, в более пространном комментарии, «Он отгоняет (зло) и притягивает (добро)». Те же специалисты сошлись во мнении, что смысл надписи мог быть и обратным: «Он отгоняет (добро) и притягивает (зло)».
Еще один вариант перверсии – только словесной.
Поиск убийцы ничего не дал. Но больше в Таллине случаев нападений на гомосексуалистов зафиксировано не было. Картину происшедшего с Таммом дополнил откровенно русофобский пассаж, пара (особенно старательно переведенных) предложений о тяжком наследии советской власти и стенания по поводу прихотливости натуры серийных убийц и сексуальных маньяков.
…Когда я отложила перевод статьи, в дверь кто-то настойчиво постучал.
Чертов Вадик. Может быть, действительно попросить у капитана освобождающуюся каюту Карпика и Валерия Адамовича?.. Пока я вяло предавалась размышлениям на эту тему, настойчивый стук повторился. Стоило открыть, но еще не прочитанная мною тетрадь Митько выглядела слишком уж соблазнительно.
Я замерла.
Дверь несколько томительных секунд сотрясалась под ударами, но потом стихли и они. Странно, что Вадик не отпустил в мой адрес никакой нецензурщины, он даже не окликнул меня по имени… Но все это моментально вылетело у меня из головы, когда я открыла тетрадь Митько.
У старшего помощника был идеальный почерк. В средневековой Японии он стал бы мастером каллиграфии. Идеальные буквы складывались в такие же идеальные слова, наполненные самым низменным смыслом. В каждое, самое невинное, предложение старпом умудрился втиснуть совершенно дикое количество матерщины.
Даже представить себе невозможно, что старпом так грязно ругался…
Дело пошло легче, когда я решила вовсе не воспринимать матерных вставок. Написанное Митько представляло собой некое эссе, своеобразное исследование поведения серийных убийц. Общие положения, почерпнутые в психиатрической и криминалистической литературе, были выделены красным. Остальное было написано синей и черной шариковыми ручками, иногда – карандашом. Видимо, Митько занимался проблемой гомофоба-потрошителя не один месяц и даже не один год. Первая запись в тетради была датирована девяносто третьим, последняя – девяносто седьмым. Хотя из всего прочитанного ранее я уже знала, что после девяносто пятого года маньяк уже нигде не светился. Митько даже высказал предположение, что его нет в живых. И в нескольких скупых фразах я почувствовала легкое сожаление от столь рано прервавшейся преступной карьеры.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?