Читать книгу "Корабль призраков"

И Клио тоже. Клио, которой больше нет. Но есть убийца, если он, конечно, не исчез вместе с экипажем. Лаккай тоже исчез, если верить Максу. Можно ли ему верить, и кому тогда верить? Карпику, Мухе, адвокату… Клио, – потому что она мертвая… Да, именно так, только мертвым можно верить, от них уже нечего ждать подвоха. Но убийца все-таки на «Эскалибуре» – человек, виновный в гибели старпома Митько. Смерть старпома была не такой ритуальной, но это можно объяснить: маньяк защищался, он не хотел, чтобы кто-то знал о нем правду. Но почему убили Клио? Это не по правилам, а все серийные убийцы подчиняются правилам… Или это все-таки эфемерное зло, пришедшее сюда с «Эскалибура» 1929 года?..

Я высунула голову в окно, подставляя слабому ночному ветру разгоряченное лицо.

Действительно оттепель… Черт возьми, опять телефон. Это наверняка Антон. Или Муха, чье свидание пошло прахом. Если это так, то я вполне могу узнать, кому принадлежала татуировка. Если это так и если Муха не врет…

Я сняла трубку.

– Ну что? – На Мухе я попробую отыграться. – Свидание вслепую накрылось?

На том конце провода молчали – только едва уловимый шорох, как будто на трубку набросили платок или что-то в этом роде…

– Алло! Муха, ты заснул, что ли? Или это вы, Антон?

Я даже не успела договорить, не успела ничего понять, когда услышала этот глухой, искаженный, совершенно бесплотный голос. Голос, заставивший меня вздрогнуть.

– PELLIT ET ATTRAHIT. – Прерывающаяся латынь змеей вползла в мой готовый взорваться мозг, обвилась вокруг шеи, и я почувствовала, что задыхаюсь.

Трубку мягко положили на рычаг, и, как сквозь толщу воды я услышала короткие гудки.

Отбой, отбой, отбой…

Pellit et attrahit.

Притягивает и отталкивает. Притягивает добро и отталкивает зло. Притягивает зло и отталкивает добро. Надпись, которую прочел на груди у убийцы чудом спасшийся Калью Тамм.

Он показался. Он вышел на тропу.

– Нет! – закричала я. – Нет! Нет! Нет!..

Мой собственный крик, ударившийся о стены рубки, вернулся ко мне и ударил меня под дых. Он позвонил мне – именно мне, – он знал, что я здесь, что Муха разговаривал со мной. Он произнес слова нежно, он хотел утешить меня, сообщить мне о себе.

Он знает, что я знаю о нем.

Папка.

Конечно же, папка. Она пропала из моего собственного чемодана, и я сочла за лучшее забыть о ней. Теперь, на исходе ночи, я буду расплачиваться за это. Я буду сидеть и ждать, пока он не поднимется сюда, чтобы разделаться со мной так же, как он разделался с Митько. Или еще страшнее, – конечно же, страшнее… Я судорожно обвела глазами рубку – мне нечем даже защититься, дура, дура, дура, даже увалень Антон брал с собой нож.

Антон брал с собой нож…

Нет, я не могу здесь оставаться и ждать, пока меня не исполосуют, как кролика, срежут кожу и бросят ее на один из этих чертовых гидравлических манипуляторов, заменяющих штурвал…

Почему я никому ничего не сказала, почему он был уверен, что я ничего никому не скажу?.. Он уже несколько дней знал о том, что я прочитала папку… Но как он мог ее найти? Почему он решил, что папка может быть у меня… Я не могу здесь оставаться.

Не могу.

Я оттолкнула кресло от входа в рубку и выскочила на трап. Я скатилась по нему вниз и увидела Антона. Он неотвратимо приближался ко мне, я даже заметила легкую извинительную улыбку у него на губах. Времени, чтобы подняться сюда из кают-компании, у него было достаточно.

Неужели это ты?.. Нет, нет, только не ты.

Я сжалась в комок, страх парализовал меня, я не могла сдвинуться с места.

– Что с вами, Ева? – спросил он, приближаясь. – Что-то случилось?

Я всхлипнула. Я знала, что если придет расплата, то она будет неотвратимой. И я ничего не смогу сделать, ничего…

– Не подходите ко мне! Слышите! Так просто!..

– Да что с вами?! – По его лицу пробежала легкая тень ужаса. – Что с вами происходит?

– Я знаю, что это вы…

– Конечно, я. Не пугайте меня…

Нет, он спокоен, он чересчур спокоен, никаких следов борьбы.

– Что вы здесь делаете? – Я попыталась взять себя в руки; я ухватилась за край полыньи, в которую провалилась, и не собиралась выпускать твердый сопревший наст.

– Ничего. Я хотел… Я просто шел к вам.

– Зачем?

– Хотел узнать, как вы… Там что-то случилось в машинном. С сепаратором. Макс отправился туда, чинить… Я не хотел оставаться один.

Я немного успокоилась. Звучит не очень убедительно, но убивать меня он явно не собирается.

– Идемте, Антон.

– Куда?

– В кают-компанию.

– Я должен вернуться в машинное отделение: Макс может прийти в любую минуту и наверняка подумает, что я пропал. Как Лаккай…

Ты же только что сказал, что идешь ко мне, следовательно, собирался пробыть здесь какое-то время. Не очень-то ты последователен, друг мой. И почему ты так боишься кают-компании?..

– Идемте, – твердо сказала я. – Кажется, там что-то произошло.

– С чего вы взяли?

«Притягивает и отталкивает, притягивает и отталкивает…»

– Я разговаривала с Мухой… А потом нас прервали. Идемте. У вас есть… что-нибудь для обороны?

– Вы же знаете. – Он виновато улыбнулся и вытащил из-за пазухи нож. Я вздрогнула.

– Тогда быстрее…

…Дверь в кают-компанию была приоткрыта. Да, то, что я услышала по телефону, не было бредом воспаленного сознания.

– Подождите… – Я ухватилась за руку Антона. – Сейчас.

Впрочем, готовить себя к тому, что я могу увидеть, – бесполезно. Я знаю, что должна увидеть… Но я все еще надеялась…

– Муха, – позвала я. – Муха… Где ты, Мухамеджан?

Уже от двери мы увидели голые ноги Мухи, едва скрытые стойкой. Теряя сознание, я подошла к лежащему телу.

– Что это? – спросил Антон сразу же севшим голосом.

Муха лежал на боку возле одного из столиков. Он был полностью обнажен, но его голову и торс скрывал пиджак, небрежно брошенный на тело. В ярком свете кают-компании я ясно увидела пуговицы этого пиджака. Они назойливо лезли мне в глаза, их количество все время увеличивалось, и спустя секунду, не в силах выдержать это, я прикрыла веки.

Совершенно одинаковые пуговицы. Монеты в пять рейхсмарок тысяча девятьсот тридцать восьмого года… Одну из них нашла Карпик в машинном отделении. Антон подошел к телу Мухи и протянул руку к пиджаку.

– Нет! – закричала я. – Нет, не нужно! Не стоит.

Но было уже поздно. Антон сдернул пиджак и едва не упал. Он повернул ко мне разом постаревшее, посеревшее лицо, губы его прыгали, по вискам струился пот.

– Боже мой, как чудовищно…

Я все знала. Я уже читала об этом в папке старпома, – но там все было заключено в старые, полустертые буквы, они потрясали, но не давали полного представления об ужасе реальном. Теперь я увидела все. И оказалась к этому не готова.

Отброшенный пиджак обнажил картину чудовищного надругательства над телом несчастного Мухамеджана: в его вылизанном, тщательно подбритом паху теперь зияла страшная рана: половые органы были варварски отрезаны и запихнуты в рот, исказившийся в нечеловеческой муке. На спине, пониже лопаток, был вырезан небольшой треугольник кожи. Он был заполнен лепестками каких-то цветов: определить их первоначальный цвет не представлялось возможным – они уже пропитались кровью и сукровицей.

– Боже мой… – Прерывающийся голос Антона вывел меня из состояния кошмарного созерцания.

– Накройте его… – сказала я, даже не соображая, о чем говорю.

– Боже мой, как чудовищно…

– Нужно принести что-нибудь… Завернуть его… В одеяло, в простыню… Нельзя так его оставлять…

– Да… Просто бред какой-то…

– Принесите… Одеяло… – Я бережно накрыла тело Мухи пиджаком, чтобы не дать взорваться от ужаса собственным глазам.

– Да, – как сомнамбула повторял Антон, не двигаясь с места.

– Возьмите себя в руки! – закричала я. – Вы же врач…

– Я врач, а не живодер…

Антон медленно приходил в себя. Он подошел к телефону (тому самому, по которому разговаривал Муха перед тем, как его убили) и снял трубку. Через секунду я услышала:

– Макс, это Антон… Ты вернулся, слава богу… У нас здесь просто кошмар… Нет, не в рубке… В кают-компании. Ты не слушаешь… Его убили… Муху… – Антон почти рухнул на стойку и повернул ко мне изможденное лицо. – Макс сейчас придет…

– Принесите одеяло, Антон, – сжав зубы, повторила я.

– А вы?

– Я пока останусь с ним.

– Да. – Антон наконец-то подчинился и, натыкаясь на стулья, вышел из кают-компании.

Я и Муха остались вдвоем. Совершенно обезумев, я пыталась хоть как-то справиться с пиджаком, хоть как-то защитить поруганное тело Мухи. Я не слышала никого и ничего, пока над самым моим ухом не расплылся пьяный голос:

– Эй, где здесь наливают, бармен! Куда ты пропал, черт тебя дери?! Нажрусь в стельку за упокой души великой певицы…

Я подняла голову: недалеко от меня стоял совершенно пьяный Вадик Лебедев.

– Ева? – спросил он заплетающимся языком. – Ты уже и дома не ночуешь, по мужикам шляешься, отрываешься… А каюта стоит открытой, специально оставил, чтобы «нечто» передало мне привет… А вы на полу устроились?..

Вадик еще не видел тела Мухи, не мог видеть: я почти полностью перекрывала его.

– Уходи отсюда! – сказала я.

– А что, помешал?

– Пошел вон! – Я сорвалась. – Пошел вон, в каюту, куда угодно!..

– Что случилось? – Вадик медленно трезвел.

– Уходи, умоляю тебя…

– Что-нибудь… серьезное? – Он чуть переместился и увидел тело Мухи, распростертое на полу.

– Уходи.

– Убили?! – Вадик перешел на фальцет. – Он мертв?.. Кто это?..

– Уходи…

– Убили… Он неживой, да? Почему он так лежит?

– Уходи, сволочь! – не выдержала я.

Вадик вдруг страшно захохотал.

– Убили! Убивают уже без предупреждения, правила меняются, вот здорово. – Он пошатнулся, но не упал. И взял со стойки бутылку коньяка, все так же продолжая хохотать.

– Уходи!

– Это надо вспрыснуть. – Он уже не соображал, что говорит.

– Проваливай отсюда, или я тоже убью тебя…

– А ты не можешь… – Он был совершенно безумен. Или пьян. Или то и другое вместе. – Ты не можешь убивать. Это не по правилам. Только корабль может убивать…

Он стянул бутылку со стойки и побрел прочь из кают-компании.

Нет, Вадик, ты не прав, – сейчас ты не прав, как никогда: корабль не убивает. Если у меня и были какие-то сомнения на этот счет, то теперь они полностью рассеялись. Корабль не убивает. Убивает человек…

И тотчас же в пустом и гулком коридоре пассажирской палубы я услышала разрывающий барабанные перепонки крик Вадика Лебедева:

– Эй! Выходите все! Он опять убил…

Я вздрогнула. И почти тотчас же в кают-компанию ворвался Макс.

– Что случилось, Ева?!

– Убили Муху, – прошелестела я.

Макс присел рядом со мной на корточки, снял пиджак и внимательно осмотрел труп Мухи. Я увидела, как на его лицо взошел лихорадочный румянец, а по щекам запрыгали желваки.

– Убили – не то слово. Больше чем убили… Сейчас этот подонок перебудит всех, кому все-таки удалось заснуть. Мать его… – Макс грязно выругался. – Нужно во что-то завернуть тело, Ева. Нельзя, чтобы он здесь лежал… В таком виде.

– Да. Я отправила Антона за одеялом.

– Отлично. – Было совершенно непонятно, к чему относится это «отлично». – Вы его нашли?

– Да. Я и Антон.

– Что думаете по этому поводу?

– Сказки про корабль-призрак не проходят. Это сделал человек. Вы ведь понимаете. Ни одно абстрактное зло не сможет так надругаться над телом.

– Да, – подумав, сказал Макс. – Вы кого-то подозреваете?

– Не сейчас, Макс, завтра.

– Если подозреваете – скажите сейчас. – Его щека с устрашающим шрамом была совсем рядом, но шрам не отпугивал, а скорее успокаивал меня.

– Это долго.

– Ну хорошо, тогда отправляйтесь к себе. Хватит для вас потрясений на сегодняшний день. Когда придет доктор, мы займемся телом.

Антон уже входил в кают-компанию, неся в руке мягкое верблюжье одеяло.

– Вы уходите, Ева?

– Конечно, – ответил за меня Макс. – Или ты думаешь, что молодой женщине приятно с утра до вечера возиться с трупами…

Доктор вспыхнул – он понял всю неуместность вопроса.

– Ваш ненормальный оператор всех перебудил. Сейчас придут сюда.

– Если не побоятся. – Макс уже взял у нейрохирурга одеяло. – А вы хорошенько запирайтесь, Ева…

– Вы же знаете, что это никого не спасает, Макс.

– И все-таки…

– Вы починили ваш сепаратор?

Мой вопрос прозвучал так глупо, что он даже не понял его:

– Какой сепаратор?

– Антон сказал мне, что вы чинили сепаратор.

– А-а… Да. Все в порядке. Все в порядке, кроме все возрастающего количества трупов. Идите к себе, Ева.

– Да…

…В коридоре я увидела сидящего на полу Вадика. Он пил коньяк, и тягучая темная жидкость стекала по его подбородку. На меня он даже не обратил внимания. Я тоже не стала поднимать его. Пусть делает, что хочет… А Муха мертв. Я побрела в сторону своей каюты.

– Ева! – Чей-то придушенный голос остановил меня.

Я обернулась и увидела Андрея, шоколадного короля. Он был полностью одет, несмотря на глубокую ночь.

– Мне нужно поговорить с вами, Ева…

– Нет… Не сейчас.

– Ваш оператор. Он кричал как безумный… Что-то опять случилось?

– Да.

– Скажите, это ведь не Муха… Не Мухамеджан, правда?

– А почему вы подумали, что это он? Почему вы так решили?

– Вы же знаете, наша каюта… Наша с женой каюта… Она на другом борту. – Господи, почему он все так длинно объясняет? – Я увидел вас, вы выходили из кают-компании… У вас был такой вид… Я сразу же понял, что случилось что-то ужасное… Ведь вы вышли из кают-компании… А он обычно ночевал там… Я просто это знал… Все это знали…

– Чего вы хотите от меня?

– Это ведь не он, не этот мальчик?

– Да. Это он. Его убили. Рассказать вам – как?.. – Я уже не соображала, что говорю.

– Нет, не нужно, – испугался Андрей.

– Я пойду, извините. – Я с трудом держалась на ногах. Еще несколько секунд, и я упаду прямо на руки Андрею.

– Послушайте. – Он ухватил меня за рукав. – Послушайте, я знаю, что вы думаете…

– Ничего я не думаю.

– Вы… Вы думаете, что я это сделал, ведь так, да?

– С чего вы взяли?

– Вы видели нас там… С Мухамеджаном… В душе, непристойная сцена… Вы могли подумать, что я решил под шумок избавиться от… Ну, чтобы Аника не узнала… Вы ведь могли так подумать… Вы и подумали, правда? Ведь так, да?!

Господи, о чем он говорит?

– Bonne nuit[31]31
  Спокойной ночи (фр.).


[Закрыть], – медленно сказала я.

– Что?!

– Bonne nuit, – снова повторила я и, не оборачиваясь, пошла по коридору.

– Слышите! – крикнул Андрей мне вдогонку. – Я не убивал, слышите?! Я не убивал, не убивал, не убивал…

…Дверь в нашу с Вадиком каюту оказалась открытой. Как давно я здесь не была!.. Та старая каюта с «Потерпевшими кораблекрушение» навсегда осталась в прошлом. В этой каюте все вещи были перевернуты вверх дном – Вадик теперь не сильно обременял себя наведением элементарного порядка; но сейчас мне было на это наплевать. Я закрыла за собой дверь и только теперь поняла, как сильно измотана. Макс просто двужильный, хорошо, что он остался на корабле, он хотя бы сдерживает всеобщее безумие… И Антон… Но почему Макс остался?.. Нет, не хочу об этом думать…

Я подошла к столику и оперлась о него руками: хоть здесь относительный порядок, хорошо, что Вадику не пришло в голову бросить сюда трусы или носки… Все в порядке, только что-то не так, чего-то не хватает…

Орхидеи. Ну да.

С орхидей были сорваны все лепестки. Самым безжалостным образом. Эта мысль накрыла меня с головой. Кажется, я знаю, где эти потерянные лепестки… Да, розовые потерянные лепестки от орхидеи, прощального подарка турфирмы, как безнадежно это звучит – прощального подарка турфирмы… Я знаю, знаю, где они… В ране на спине мертвого Мухи.

И он знает, что я знаю. Он может быть откровенным со мной, как мило… Я ухватилась пальцами за край стола, чтобы не рухнуть на пол. К оборванным орхидеям был прислонен конверт. Тот самый конверт, который мы получили с Вадиком от стюарда Романа. Ну да, в правом верхнем углу – номер нашего столика – «3». Конверт был осыпан несколькими лепестками, – наверное, для того, чтобы я окончательно поняла: он адресован мне.

Я взяла его в руки, еще не зная, что там написано.

Он угрожает мне? Он назначает мне свидание? Глупо гадать. Нужно просто вскрыть его – и все…

Я вскрыла конверт только через полчаса. Все эти полчаса я просидела с ним в руках, тупо уставившись в «Потерпевших кораблекрушение». В конверте лежал маленький листок с одной-единственной строчкой:

«НЕ БОЙТЕСЬ НИЧЕГО.

ВАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ».

Вот как… Мне ничто не угрожает. Пусть умрут все, но я – я! – останусь жива. Останемся живы я и он. Он возьмет меня под свое крыло. Мне нечего бояться… Я засмеялась. И тотчас же испугалась своего смеха, настолько он был безумен. Я не могу здесь больше оставаться… Это было последним, о чем я подумала, проваливаясь в сон….

* * *

…Я проснулась оттого, что кто-то нежно касался моего плеча.

Еще не открывая глаза, я уже знала, кому принадлежат эти мягкие пальцы. Антон, конечно же, Антон.

– Это вы, Антон? – Глаз я так и не открыла.

– Да, как вы догадались?

– Это не сложно. – Я села на кровати, в которой так и заснула вчера – не раздеваясь. И тотчас же вспомнила о конверте с запиской. Не хватало только, чтобы Антон обнаружил его и прочел раньше, чем я смогу что-нибудь ему объяснить.

Коснувшись висков кончиками пальцев, я воровато огляделась: конверта, с которым я так и заснула сегодня ночью, нигде не было. Он исчез, так же, как и папка… Неужели написавший записку приходил сюда тайком, чтобы посмотреть на спящую красавицу Еву? На мертвую царевну?..

– Вы давно здесь, Антон?

– Не знаю. Может быть, полчаса. Меня прислал Макс, узнать, как вы.

– Так это Макс заботится обо мне?

– Нет… – Антон смутился. – Нет, я бы и сам пришел…

– Что… Что там?

– Паника. Страшная паника. Все боятся.

– А… – Я хотела спросить о Мухе, но не могла вымолвить ни слова. Антон понял меня.

– Мы отнесли его… Положили рядом с Клио.

Он надолго замолчал, думая, очевидно, о том же, что и я: скольких еще мы положим рядом с Клио. Но я… Я могу не бояться.

– То, что произошло, – ужасно.

– Да. – Мне не хотелось говорить.

– Вы должны перебраться ко мне.

– К вам и к Филиппу?

Антон смутился, но потом поднял на меня полный решимости взгляд:

– Тогда я переберусь к вам.

– Увы. Если вы до сих пор не знаете, то койко-место в этой каюте уже занято. Здесь живет оператор. Вадик.

– Не думаю, чтобы он сюда вернулся…

– Это почему же? Или он тоже… – равнодушно сказала я.

– Нет, что вы… – испугался Антон. – Просто он мертвецки пьян, а когда просыпается – опять пьет. Они договорились держаться вместе. Тот, кто еще способен договариваться… Кто еще пытается сохранять остатки здравого смысла. Так что теперь вы будете под моей защитой. Я – очень серьезный человек.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Антон. Но все же…

– Со мной вам не стоит ничего бояться. Со мной вам не будет ничего угрожать.

Он был близко. Он был так близко… Он, почти слово в слово повторивший текст записки, адресованной мне. Повторивший, да. Повторивший. Я не отрываясь смотрела на него – так, как будто видела впервые. Зачем он сказал это? Или почувствовал, что можно раскрыться? Или решил предоставить мне право выбирать самой? Тяжелая медвежья голова, спутавшиеся мягкие волосы, широкий лоб, нежные губы; суженные, близорукие глаза, в которых отражаюсь я сама, – он смотрит на меня так, как будто касается каждого миллиметра кожи. Вот и сейчас его глаза целуют меня… Он слишком застенчив, он никогда не будет таким страстным, как Сокольников, его любовные железы работают совсем по-другому… Его запах приглушен, его запах нежен.

Нежен.

Именно это слово. Все убийцы нежны. Отсюда – лепестки цветов в ране… Как же я сразу не догадалась? Еще тогда, когда он вышел из бильярдной незадолго до десяти, когда я встретила его на лестнице в рубку… Этот нож, который он, извиняясь, все время носит с собой. Конверт с письмом и папка, которые исчезли, пока я спала… Проснувшись, я не нашла ни конверта, ни папки. Но я нашла его. Нежный убийца.

Каюта плыла у меня перед глазами. А почему, собственно, нет. Ведь мне ничто не угрожает. И могу ничего не бояться.

Не отрывая взгляда от Антона, я медленно сняла свитер. И осталась в одной рубашке.

– Закройте дверь, Антон.

– Что? – не понял он.

– Закройте дверь и идите ко мне.

Он неловко встал и, пятясь задом, пошел к двери. Он смотрел на меня. А я смотрела на него. Все так же глядя на меня, он защелкнул замок. И остался стоять возле двери.

– Идите сюда, – снова позвала я. – Иди сюда.

Но он как будто не слышал меня. Или не слушал. Мне было наплевать. Мне было наплевать, что будет со мной, но я должна знать правду, какой бы она ни была. Иначе я никогда не примирюсь со своим сердцем, которое так часто тревожно стукает от одного поворота его медвежьей головы.

– Ты боишься?

– Нет… Но…

– Тебя что-то смущает? Иди ко мне, ведь я позвала тебя первая…

Он все-таки подошел. И осторожно сел на краешек кровати.

– Раздевайся, – сказала я.

– Зачем? – Это было так глупо, так нелепо, так по-мальчишески, что я улыбнулась.

– Ты не знаешь зачем? Ты, знаменитый нейрохирург, охотник, руководитель клиники, должно быть, хороший анатом, физиолог, отоларинголог, уролог, педиатр, фтизиатр, гомеопат, техник-протезист… Что там еще?

– Нет… Я нейрохирург, это правда, но все остальное…

– Нейрохирург без всякого чувства юмора. Раздевайся, – почти приказала я.

– Сейчас? Может быть, это не самое подходящее время.

– Я же тебе нравлюсь.

– Очень. Даже больше, чем нравишься…

– Тогда в чем же дело? Или ты по-другому добиваешься женщин?

– Я не добиваюсь женщин…

– Ты их домогаешься… Нет, ты за ними ухаживаешь… Шампанское, цветы и все такое прочее. Нейрохирурги галантны, я права?

– Не совсем. – Казалось, он обрадовался полученной словесной передышке. – Нейрохирурги не галантны. Они пьют неразбавленный спирт, ругаются матом во время операций, берут взятки французским коньяком и тискают сестер в ординаторской…

– Замечательный портрет. Мне нравится.

– Это не мой портрет.

– Я понимаю… Ты совсем другой. Совсем. Ты не такой, каким кажешься. – Я постаралась протянуть Антону руку, успокоить его. Если он убивал, ему будет легче в этом признаться. Я не боялась его. Я не испугалась бы его, кем бы он ни был… Эти чертовы глаза, этот широкий лоб, – они успокаивали меня.

Успокаивали. Да. Я нашла это слово. Я слишком поздно поняла, что любовь – это не страсть, а покой. Но в любом случае, если окажется, что Антон хоть как-то замешан в убийствах, я спокойно сдам его. Или спокойно убью его. Или спокойно умру от его руки…

– Почему? – медленно сказал он. – Я такой, какой есть. Вот и все.

– Мне раздеться первой?

Он молчал.

Он молчал, и я медленно стала расстегивать пуговицы рубашки. Сверху донизу. Под ней не было ничего. Ни разу не запутавшись пальцами, я расстегнула рубашку и спустила ее с плеч.

– Ну?

– Ты сводишь меня с ума, – едва выговорил он.

– Этого я и хочу. Иди ко мне, не бойся.

– Если ты этого хочешь…

– Я этого хочу. – Самым ужасным было то, что я сказала правду.

– Для меня это очень серьезно, ты понимаешь…

– Хочешь сказать, что я снимаю тебя, как последняя шлюха?

– Нет, нет…

– Почему же нет, если да? Мне плевать, как это выглядит со стороны.

– Мне тоже. Но я не хочу, чтобы ты потом жалела…

– Жалела о чем? О том, что трахнулась с тобой? – грубо сказала я, подстегивая его.

– Я прошу тебя….

– По-моему, это я прошу тебя последние пятнадцать минут. Ты не хочешь переспать со мной? Наверху, в рубке, ты был более поэтичен.

– Я не хочу переспать с тобой, – сказал он, не отводя взгляда от моей груди. Ноздри его нервно подрагивали.

Вот и все. Господи, как глупо это выглядит. Как глупо выгляжу я сама… Как глупо выглядит моя чертова рубашка, которая лежит сейчас передо мной. Я даже не знала, что сказать Антону.

– Понятно. Сцена соблазнения не удалась.

– Нет. Ты не поняла… – Он вдруг придвинулся ко мне, и только сейчас я почувствовала тот огонь, который гудел в нем: так гудят сухие сосновые дрова за заслонкой печи, так гудит ветер в старом дымоходе, так гудят корабли на рейдах. – Ты не поняла…

Я была близка к обмороку.

– Отчего же не поняла?

– Я не хочу переспать с тобой. Я хочу любить тебя…

– Прости… Я тоже… Я тоже хочу любить тебя.

И тогда он не выдержал. Он коснулся робкими руками моих голых бесстыжих плеч, которые так грубо пытались соблазнить его. Он придвинулся ко мне еще ближе, он оказался совсем рядом. И я почувствовала, что тоже не просто хочу его… Я хочу его любить, будь все проклято… И сейчас я сделаю этот шаг. Я стащу с него свитер, я расстегну пуговицы на его рубашке одну за другой, как только что проделала со своими. Я обнажу ему грудь и увижу там… то, чего не хотела бы видеть никогда.

– Подожди, – сказала я ему, хотя он и так ждал, он сидел смирно, и даже его волосы, обычно взъерошенные, улеглись. Он закрыл глаза, и мне стало легче. Мне было легче не отражаться в них. Я аккуратно расстегнула пуговицы, не пропустив ни одной. И, уже не сдерживаясь, распахнула рубаху.

И ничего не увидела.

Его грудь была абсолютно чистой. Ни родимого пятна, ни татуировки в виде черепахи. Его грудь была восхитительно чистой, девственно-чистой, я и подумать не могла, что его тело, которое казалось неуклюжим, будет таким подтянутым. Сильный, выпуклый рельеф, неожиданно темные маленькие соски – и чистая грудь.

Никакой татуировки.

Я вдруг поняла, как близко подошла к краю пропасти. Я вдруг поняла, в какой угол чуть не загнала себя, в какую клетку. Я не увидела того, чего ожидала, – и испытала вдруг такое счастье, что не выдержала и расплакалась.

Никогда еще я не плакала так сладко. Я прижималась к груди Антона… Он не предал меня, он оказался тем, кто был так нужен, так необходим мне. Я не могла остановиться – и плакала, плакала, плакала… Он не знал, что делать с моими слезами, он никак не мог объяснить их – и потому только молча сжимал мои плечи.

– Ну, успокойся… Все хорошо, все хорошо… Я с тобой, я тебя не оставлю, успокойся, пожалуйста, девочка, я прошу тебя… Прошу…

– Все в порядке. – Я наконец-то оторвалась от его груди, хотя делать это мне хотелось меньше всего.

– Что с тобой? Господи, о чем я спрашиваю… Конечно же, я все понимаю, этот непрекращающийся кошмар вокруг… Но я рядом, слышишь. Ты со мной, и ничего страшного больше не случится.

– Да, да…

– Не плачь, ты разрываешь мне сердце.

– Все… Все в порядке. Я больше не плачу.

Я действительно перестала плакать и отстранилась от него. Он с трудом выпустил меня из своих объятий. Но выпустил. Он был деликатен. Даже слишком деликатен, подумала я грустно.

– Поцелуй меня, пожалуйста, – попросила я и закрыла глаза.

Его поцелуй был нежен. Так нежно меня еще никто не целовал. Если сейчас я потеряю сознание… Но я не потеряла сознания. И с сожалением оторвалась от его губ. И снова он не настаивал. Как жаль, что он не настаивал. Я взяла свою рубашку и молча оделась. Он не сказал ни слова. И только когда я застегнулась под самый подбородок, разжал губы.

– У меня сердце разрывается, – сказал он.

– У меня тоже.

– Поэтому… – Он не договорил, но я чувствовала, что он хотел сказать: поэтому ты не разрешаешь мне коснуться тебя, войти в тебя, остаться в тебе… Это было правдой и неправдой одновременно. Я должна, я обязана все ему рассказать. Я слишком устала хранить все это в себе.

– И поэтому. Но не только. Я должна кое-что тебе рассказать.

– Мне все равно. Что бы ты ни рассказала о себе. – Конечно же, этот милый увалень пошел по самому избитому мужскому пути. – Я не буду любить тебя меньше.

– Ты говоришь о любви?

– Да. Только об этом имеет смысл говорить.

– Я хочу быть с тобой. Но быть… Быть во всех смыслах. Не только спать, ты понимаешь? – Господи, неужели я говорю все это?..

– Я понимаю больше, чем ты… И тоже этого хочу.

– Ты милый.

– Нет. Это неправильное слово.

– Это хорошее слово, не обижайся…

– Я не обижаюсь. Я не хочу быть просто милым для тебя.

– Так не бывает. Так хорошо не бывает, – сказала я и снова потянулась к нему.

– Только так и бывает. Или должно быть. Ты… Ты не будешь со мной сейчас? Ты не будешь любить меня сейчас? Ты не позволишь мне любить тебя сейчас? – Он все-таки сорвался, ко всей своей нежности он еще очень мужчина, черт возьми…

– Не нужно. Не говори об этом.

– Хорошо. Тогда…

– Я должна рассказать тебе. Я хотела, чтобы ты снял рубашку. Я хотела видеть тебя… Нет, не так. Я хотела видеть твое тело. Я даже могла не касаться его. Я просто хотела его видеть.

– Почему?

И я рассказала ему все. Ни разу не сбившись и не запутавшись. Все с самого начала, и о подслушанном мною ночном разговоре старпома с неизвестным убийцей – тоже. И о папке Митько. И о смерти Мухи, которая представала теперь совсем в другом свете. И о татуировке, и о счастливо спасенном Калью Тамме. Только о письме я не сказала ему ничего: не нужно, чтобы он волновался из-за меня… Когда я закончила и подняла голову, то увидела его глаза, полные неожиданного гнева.

– Ты… Ты могла подумать, что это я убивал? – На секунду мне показалось, что он ударит меня. – Как ты могла подумать это?

Действительно, как я могла подумать это. Сейчас сама мысль о том, что Антон хоть как-то причастен к убийствам, казалась мне абсурдной и подлой. Почему вдруг я решила? Он сказал мне слова, которые были написаны в послании убийцы. Но ведь ему я не сказала о записке. Поэтому сейчас все выглядит довольно нелепо.

– Не обижайся. Просто были маленькие детали, в которых я была не совсем уверена… Но сейчас все выяснилось. Прости меня.

– Ева! – Слова давались ему с трудом, я это видела. – А если бы я… Если бы на моем месте действительно оказался убийца, – тогда что?

– Не знаю, – честно сказала я. – Во всяком случае, мне было бы известно, кто совершил все это.

– И ты переспала бы с ним? – Ого, каким ревнивым и грубым ты можешь быть, милый нейрохирург! С тобой нужно держать ухо востро.

– Нет, – не совсем уверенно сказала я.

– А как бы ты вышла из положения?

– Нашла бы выход. Я всегда нахожу выход…

– И ты бы… Ты бы провоцировала каждого мужика на постель?.. Пока не нашла нужного?..

Что же в этом дурного, ведь не спать же я с ними собиралась, в самом деле. Но ничего этого я не сказала Антону. И, подумав немного, я решилась сказать ему правду.

– Нет, я бы не стала искать. Я бы нашла какой-нибудь другой способ. Но с тобой я просто не могла ждать…

– Почему?

– Потому что ты нравишься мне. Ты так мне нравишься, что я решила покончить с этим. Узнать всю правду разом, какой бы она ни была. Я не могла больше ждать, если бы подтвердилось самое ужасное – я не хотела бы в тебе увязнуть. Мне было бы слишком больно.

– А теперь? – тихо спросил он.

– Теперь я хочу в тебе увязнуть. Правда хочу.

Он снова наклонился ко мне и поцеловал. И перед тем, как утонуть в его поцелуе, я снова поразилась нежности его губ. И, собрав последние остатки воли, отстранилась. Он растерянно сидел передо мной, маленький медведь с грустными глазами.

– Нужно идти, – с сожалением сказала я.