Читать книгу "Корабль призраков"

– Думаешь, он решил больше не марать руки?

– Нет, я думаю о другом. – Эта мысль пришла мне в голову только сейчас, на этом ослепительном солнце, и я попыталась изложить ее Антону, больше всего опасаясь, что он не поймет меня. – Я думаю, что мы приближаемся к развязке…

– К развязке? А мне кажется, что все только набирает ход. – От странного цинизма этих слов повеяло холодом, и Антон страшно смутился. – Прости меня…

– Я думаю, мы приближаемся к развязке, – настойчиво повторила я. – Ты видишь, что происходит?

– А что происходит? Цепь убийств, вот что происходит…

– Нет, не то… Корабль устал играть с нами. Никаких гудков, никаких флагов, никаких новых страниц из судового журнала двадцать девятого года… Ничего нового.

– Ну и что? Прошло не так уж много времени.

– Корабль устал… Или убийца устал?

– Убийцы никогда не устают, ты же знаешь…

– Теоретически… Но… Он либо устал… либо выбрал лимит времени. Ты помнишь, я рассказывала тебе, что когда маньяк выходил на охоту, то вся его жатва длилась сорок восемь часов. Двое суток. Ты понимаешь? У него больше нет времени убивать. Наступил новый день, в котором мы, возможно, будем в безопасности… Двое суток, сорок восемь часов. Странно, он убивал в строго определенный день, 30 июня… Четыре года подряд. Сейчас апрель, но это не меняет дела… Возможно, что-то спровоцировало его. Возможно, тюленья кровь…

– Ты никогда не пробовала писать ужастики? – улыбнулся Антон.

– Нет, но можно попробовать на досуге, когда все кончится…

– Когда все кончится, я заберу тебя с собой. Я куплю тебе письменный стол. Компьютер у меня есть. – Он обнял меня, он уже не мог сдерживаться. – Я устрою тебе кабинет, повешу на стену картину, которая бы тебя вдохновляла… Ты будешь писать, а я буду приносить тебе кофе и сигареты…

– «Житан Блондз», пожалуйста. – Я прижалась к нему и закрыла глаза.

– Отлично, «Житан». Но при одном условии.

– При каком?

– Ты должна выйти за меня замуж.

– Так серьезно?

– Нет, несерьезно. – Он вытащил из кармана очки. Очки, которые так нравились мне. Очки, которые так шли ему. Он водрузил их и прижал пальцем к переносице. – Вот теперь серьезно! Я прошу твоей руки…

– Я подумаю.

– Я прошу твоей руки.

– Нет. Нет.

Он сразу осунулся и выпустил меня из рук. И мне стало так одиноко, что я снова потянулась к нему и уткнулась лицом в его грудь.

– Милый… Ты же сам говорил это. А я запомнила… «Нет», повторенное два раза, означает «Да»…

* * *

– Зачем ты выгнал Филю? – спросила я и поцеловала Антона в мокрые волосы.

– А ты хотела, чтобы он торчал здесь и наблюдал, как мы занимаемся любовью? – Он так крепко прижал меня к себе, что у меня заныло сердце. – Это извращение.

– А заставлять человека целый день и половину ночи бродить неизвестно где – это просто свинство…

– Целый день и половину ночи… Боже мой, как это звучит… Целый день и половину ночи мы любили друг друга…

– Ты устал?

– Нет… – Он снова придвинулся ко мне. – Я никогда не устану любить тебя…

– Любить…

– Любить – как любить… Не только спать.

– Но и спать – тоже.

– Да. – Он покрыл мое лицо поцелуями. – Черт, я готов целовать тебя вечно…

– Вечно не получится… Я состарюсь, и ты будешь натыкаться на морщины. Не очень жизнеутверждающий пейзаж…

– Мне все равно… Я буду любить тебя любую… Даже тогда, когда ты родишь и не будешь влезать ни в одно платье…

– Ты даже об этом думаешь?

– Только об этом и думаю. Хочу от тебя ребенка.

– Нет-нет. – Я положила ладонь ему на губы. – Ты говоришь то, что обычно говорит женщина….

– Разве? Мужчины ведь не меньше хотят детей. Я хочу.

– Ты хочешь сына, ясно.

– Мне все равно… Если родится девочка – еще лучше. Она будет похожа на тебя.

– А если на тебя?

– Тогда пусть лучше будет мальчик. – Антон тихо засмеялся. – Когда он родится и подрастет, я расскажу ему, что свою первую ночь его родители провели…

– Нет. Я никогда не позволю тебе рассказывать об этом. Я забуду этот корабль, как только все кончится… Я забуду его с таким наслаждением, с каким еще не забывала ничего…

– Хорошо, успокойся, все будет так, как ты скажешь…

– Интересно, как будет звучать моя фамилия? Улманис, но ведь у латышских женщин другие фамилии…

– Я хреновый латыш. Обрусевший до безобразия в пяти поколениях… Наверное, это будет Улмане.

– Нет, мне не нравится… Улманис лучше.

– Хорошо, пусть Улманис. Все будет так, как ты скажешь…

– Тогда я скажу – поцелуй меня…

И он снова стал покрывать поцелуями мое лицо, он спустился ниже… Это были спокойные волны, которые накрывали меня с головой. Наконец-то я обрела то, что всегда искала, то, чего была лишена, – покой… Теперь ты отдохнешь, Ева, теперь ты отдохнешь…

Но он не дал мне отдохнуть. Он спрятал меня в своем большом теле, как в большом доме с камином, высокими окнами, с деревянным полом и двумя спящими далматинами в прихожей… Это был мой собственный дом. Там появятся дети и тяжелые шторы на окнах, и немного коньяка перед сном, и огромная спальня. И влажные птицы во влажном от дождя лесу… Мое собственное тело, мой собственный дом… Да, да, говорила я ему; да, да, говорил он мне, все будет так, как ты захочешь…

…Все-таки он уснул первым. Первым, хотя и не хотел этого. И даже во сне не выпускал меня из своих объятий. Каждой клеточкой своего тела я чувствовала его тело и уже не знала, как разделить их. Он уснул, а я все еще лежала без сна. Чуть-чуть горечи на губах, самый лучший финальный аккорд любви… Он уснул, как будто ушел, вышел ненадолго, на прогулку с нашими детьми и нашими собаками, – кормить белок в лесу, сшибать шишки с высоких корабельных сосен, мокнуть под дождем, – чтобы вернуться домой, обсохнуть и снова любить меня…

Это то, о чем ты мечтала, Ева? Да, да… Так же, как говорил он, когда любил меня, – да, да…

Но теперь он спал. И я была так одинока в его объятьях… Я хотела говорить с ним – обо всем, обо всем на свете, обо всем, что не касается проклятого корабля.

Корабль. Чертов «Эскалибур».

Я осторожно высвободилась из объятий спящего Антона и села в кровати. Реальность возвращалась ко мне. Она вернулась яркой вспышкой, внезапно озарившей мое сознание, – как только я вспомнила эту дату, тридцатое июня. Ну конечно, как же я не сообразила сразу, мы с Иваном так долго толклись на этом пятачке.

Тридцатое июня тридцать четвертого года. Ночь длинных ножей. Казни штурмовиков гомосексуалиста Рема, которые продолжались сорок восемь часов.

Вот я и вспомнила.

Но это знание ничего не дало мне, кроме морального удовлетворения. Оно никуда меня не продвинуло. Оно не приблизило меня к убийце, даже отдалило. Точное соблюдение дат и времени, отпущенного на убийства, было не больше чем ритуал, внешнее обрамление. Во всяком случае, хотя бы это…

Сейчас меня куда больше интересовали записки. Их было три. Адресованные мне, Андрею и Клио. Содержание двух я знала. Но как и почему выманили Клио? Господи, почему я не настояла, чтобы Макс обшарил ее карманы, почему я сама не сделала этого? Может быть, записка, отделенная от конверта, еще спрятана в одежде мертвой Клио?.. Нужно дождаться утра и сходить в трюм морозильного цеха… Клио не поймалась бы на несколько ничего не значащих фраз. Пойти одной в носовой отсек и ничего не сказать об этом любовнику, нет… Для того чтобы надменная Клио согласилась на встречу, нужны более веские причины. И эти причины вполне могли быть изложены в послании…

Стоп.

Но ведь убийца не дурак, он сам уже несколько раз мог навести шмон в одежде Клио, обыскать ее труп и найти записку… Но ведь записку, адресованную Андрею, я все-таки нашла, убийца не подчистил за собой, не убрал… Должно быть, он не так дотошен, не так удручающе пунктуален, как его обожаемые немцы. Значит, у меня еще есть шанс.

А если есть шанс, не стоит откладывать его на завтрашнее утро.

Я быстро оделась, поцеловала спящего Антона (господи, как не хочется от него отрываться!) – и выскользнула из каюты, никого не встретив по дороге. Еще бы, все забаррикадировались на маленьких, еще не оккупированных смертью, пространствах кают, – ждут своей очереди… Только раз мне показалось, что кто-то следит за мной: у выхода на кормовую палубу. Я даже остановилась и проверила, нет ли за мной «хвоста». И сделала лишний круг.

Нет. У тебя просто разыгралось воображение, Ева…

* * *

Я решила попасть в трюм не через морозильные камеры – черт его знает, может быть, Макс запирает их на ночь, – а через двери самого трюма. Я хорошо помнила трапы, по которым выводила Сокольникова. Нижняя дверь в трюм никогда не закрывалась, я знала это точно.

Перед дверью я постояла несколько минут, собираясь с духом. Сейчас я увижу мертвые тела: Андрей, Мухамеджан, Клио. Тела, окоченевшие еще при жизни. Там, наверху, рядом со спящим Антоном, все выглядело просто. Совсем по-другому было здесь, у самого порога смерти. Но можно ведь не входить, можно дождаться утра и прийти сюда с Антоном и Максом… Будет немного страшно, но не будет ощущения вселенской пустоты, которая сейчас пытается обойти меня со всех сторон и взять в кольцо. Но ведь я уже пришла. Значит, нужно закончить все сегодня.

Кляня себя за малодушие, я приоткрыла дверь трюма и, едва не споткнувшись о комингс, все-таки вошла.

Ничего не изменилось с моего первого прихода сюда. Первого и последнего. Так же горела красная аварийная лампочка, вот только тел было больше: они лежали в один ряд: Андрей, Муха и Клио посередине. Максу нельзя отказать в чудовищной галантности: он обложил мертвую даму мертвыми валетами. По странной иронии судьбы Муха лежал в том же положении, в котором я нашла его – на боку. Его остекленевшая от холода голова покоилась на плече Клио. Только Клио была одета. Голого Андрея перенесли сюда и так и оставили. Уже потом их будут одевать, потом, когда все кончится… Если кончится… Тела были прикрыты твердым, как кусок железа, брезентом. Красный неяркий свет делал их еще более мертвыми… Абсолютное воплощение смерти. Стараясь не смотреть на лица убитых, едва сдерживая тошноту, я обыскала карманы Клио.

Ничего. Что и требовалось доказать.

Можно уходить, Ева. Твоя совесть чиста.

Впрочем, я была почти уверена в таком исходе дела. И все равно почувствовала легкий укол разочарования. Должно быть, записка утеряна для меня навсегда, и придется искать другие пути. Завтра, нет, уже сегодня Антон расскажет обо всем Максу (странно, что он до сих пор не сделал этого); он прав – одна голова хорошо, а две лучше…

А сейчас нужно уходить отсюда, иначе холод проберет тебя до костей…

Я уже взялась было за ручку двери, когда какой-то глухой звук в самой глубине трюма остановил меня. Живые звуки здесь, в этом холоде, – это было, по меньшей мере, необычно. Наплевав на свой страх и желание поскорей уйти отсюда, я двинулась на звук, проклиная свое любопытство. Когда я добралась до источника в самом дальнем, почти неосвещенном углу, то едва не сплюнула себе под ноги от досады.

Чертова коробка.

Она упала с самого верха тяжелой коробочной пирамиды, на ходу снесла еще несколько и ударилась об пол, – и именно этот звук испугал меня. Я повернулась, чтобы уйти, но вдруг под одной из нижних, снесенных коробок заметила такое, что чуть не закричала от ужаса. Под коробками явно просматривался кончик ботинка. Плохо соображая, что делаю, я принялась сбрасывать коробки, которые валились на пол с угрожающим стуком: весь трюм был уже набит этим стуком до отказа. Но когда я добралась до самого основания пирамиды…

Когда я добралась до самого основания пирамиды, то увидела еще одно тело.

Это был Лаккай.

Замерзший Лаккай с черным от крови животом.

Я упала перед ним на колени и несколько минут не могла пошевелиться. А потом достала из кармана зажигалку – света тусклой лампочки, мерцающей где-то на другом конце вселенной, не хватало – и поднесла ее к телу. На лице Лаккая застыло выражение удивленного ужаса. Может быть, именно об этом выражении и говорил Макс…

Макс… Макс…

Рубаха на груди Лаккая была расстегнута, я поднесла к ней зажигалку…. и увидела то, что так долго, так безнадежно искала.

Татуировка, обрамляющая большое родимое пятно. Черепаха.

Татуировка оказалась именно такой, какой я ее себе и представляла. Представляла сотни раз, и вот наконец увидела… Трюм поплыл у меня перед глазами. Я не понимала ничего. Маньяк, который убил свою последнюю жертву только сегодня ночью, – маньяк сам был мертв уже несколько дней. Но мертвый не может убивать. Значит… Значит, кто-то другой… Как сказал тогда Андрей в кают-компании – «под шумок». Списать на другого свои преступления – блестящая идея. Но тогда…

Тогда чья это идея?

Кажется, я сказала это вслух.

И тотчас же услышала редкие медленные аплодисменты, эхом прокатившиеся по трюму. Замирая от безотчетного ужаса, я повернула голову.

Передо мной стоял Макс.

Макс в своей любимой черной майке. Он смотрел на меня и ласково улыбался. Даже шрам на щеке улыбался мне.

– Вот ты и нашла своего серийного убийцу, Ева, – сказал Макс. – Ты так хотела найти его. И ты его нашла. Ты раскрыла преступление… Что еще нужно для полного счастья?

– Макс…

– Теперь ты можешь быть удовлетворена. На некоторое время. Очень короткое. – Макс довел свою улыбку до совершенства. До абсурда. – Очень короткое. Уверяю тебя.

– Макс… Я не понимаю…

– Ну… Девочка. Что за игры? Все ты прекрасно понимаешь.

Теперь все становилось на свои места. Макс нашел папку, когда провожал меня в каюту в тот вечер… Он остался возле двери и подождал, пока я вырублюсь. Может быть, он и не искал ее, скорее всего не искал – просто рылся в вещах… А когда она попала в его руки… Он пошел тем же путем, что и я. Вычислить маньяка в душе, куда ходят мыться хотя бы раз в день, не составило труда… Или был какой-то иной путь?.. Теперь уже все равно, меня ничего не спасет. Но почему он убил их всех – именно этих людей… С Мухой все более или менее ясно, он – визитная карточка маньяка, он – прямой след… Но все остальные… Я больше никогда не получу ответа ни на какие вопросы…. Я никогда не войду в дом, который построит для меня Антон, я никогда не буду носить его фамилию, и детей у нас не будет никогда… Я потеряла его, даже не успев толком найти… Бедный Антон, он так расстроится, когда проснется…

– Зачем вы сделали это, Макс?

– Скажем так, из соображений высшей целесообразности.

– Вы… Вы намерены продолжать?

– Ну, у меня в запасе еще неделя. Посмотрим. Сегодняшней жертвой, например, будешь ты. Исчезнешь так же, как и этот тип. Лаккай. Мерзость… Но никогда не думал, что и кровавые маньяки умирают так же, как и все остальные… Даже еще незаметнее. Считай, что сделал богоугодное дело…

Господи, почему он так страшно улыбается?

– Зачем вы убили их, Макс? Это бессмысленное убийство.

– Убийство никогда не бывает бессмысленным. Это первое, что ты скажешь Господу Богу, когда перед ним предстанешь. Очень скоро, заметь. И передашь привет от меня. Думаю, что мы с ним никогда не увидимся.

– Зачем вы убили их?

– А кто тебе сказал, что я хотел убить именно их? Это шестерки в колоде. До тузов я еще не добрался.

Теперь все становилось на свои места. Он может убить всех по очереди и списать все на сумасшедший корабль. Или на маньяка. В зависимости от того, какой версии он будет придерживаться. А главная дичь, ради которой и затеяна вся охота, – главная дичь еще жива. Теперь я знаю схему, но уже никому не смогу о ней сообщить…

– Вы убьете того, кого действительно хотите убить, а потом спрячете главное убийство в ряду всех остальных, как птицу среди птиц… Или как кошку среди кошек… Или как…

– Как тюленя среди тюленей, – смеясь, закончил он. – Умная девочка. Я подумаю над этим. Жаль, что приходится так расставаться. Ты мне нравилась. Устойчивая психика. И с нервами в порядке.

– Куда делся экипаж? – спросила я только для того, чтобы немного потянуть время. Я увидела на полу то, что не спасало меня. Не спасало, но давало призрачный шанс на спасение.

– Ты бы очень удивилась, если бы узнала, куда он делся. И восхитилась красотой замысла. Жаль, что такая хорошая идея гикнется, не развившись…

– И все-таки…

– Не скажу. Поломаешь над этим голову в райских кущах. Будет чем заняться. У тебя впереди целая вечность. – Ему нравилось пугать меня. Интересно, на сколько его хватит?

Его хватило ненадолго.

– Ладно, что-то я с тобой здесь забазарился. Пора и честь знать. У меня еще уйма дел до утра. Не люблю я шума, но ведь ты от ножа помирать не пожелаешь. Будешь сопротивляться.

– А вы попробуйте, – обмирая от страха, сказала я.

– И пробовать не буду. Не люблю такие эксперименты…

Он вытащил из-за пазухи пистолет, снял предохранитель и передернул затвор. Теперь нужно попытаться, Ева, попытаться, девочка, хотя бы попытаться… Я ударила носком ботинка ближайшую ко мне коробку, упала на пол и молниеносно подхватила с пола «мартышку» – длинную железную рогатину для закручивания вентилей. Макс стоял не так далеко от меня, но среагировал мгновенно. Прогремел выстрел…

Он промахнулся. Я осталась жива. И доли секунды хватило на то, чтобы с силой ударить его «мартышкой» в живот. Такого поворота он не ожидал. Макс согнулся пополам и выронил пистолет. Но и я упустила свой шанс, я не дотянулась до оружия. Теперь все…

Конец.

Я могу сопротивляться, я хорошо помню приемы, которым учили меня когда-то… Но он боец, демон припортовых кабаков, он сильнее меня и в два раза тяжелее… Я не продержусь долго, не продержусь, не продержусь… Мы с Максом сцепились, как две бойцовые собаки, мы катались по ледяному полу и хрипели… Я чувствовала, как уходят силы, еще несколько минут, и он окончательно одолеет меня… Я больше не могу… Пусть все кончится сразу.

Пусть.

Я отпустила Макса и вдруг почувствовала страшное облегчение. Чувство облегчения не исчезло даже тогда, когда ледяные пальцы Макса сомкнулись на моей шее.

Когда ледяные пальцы Макса начали сжимать мою шею, прогремел выстрел. Это было так неожиданно, что Макс ослабил хватку, почти отпустил меня. Мы оба повернули голову на звук выстрела.

Перед нами стояла Карпик. В руках она держала пистолет Макса. Дуло еще дымилось. Должно быть, она выстрелила в воздух.

– Карпик! – выдохнула я. И мой голос слился с голосом Макса, который тоже назвал ее по имени. В этом голосе было столько нежности и столько тоски, что я внутренне содрогнулась.

Она переводила взгляд с меня на Макса и снова – с Макса на меня. Лежа на холодном полу, мы молчали. Мы даже отстранились друг от друга, чтобы не мешать ей сделать выбор. А она выбирала, это было видно.

Макс, который всегда прав; Макс, который сделал ей такую шикарную татуировку; Макс, который всегда защищал ее; герой любимых романов, воплощение силы, в которой всегда можно укрыться…

И Ева – добрая Ева, которая все понимает; Ева, которая должна была возвращаться с ее отцом одним самолетом; Ева, которой прокололи палец булавкой в знак вечной дружбы; Ева, которую так хорошо обнимать за шею и которая может так запросто сказать: «Карпик, ты ведешь себя как beast»…

Она все еще не могла решиться. По ее лицу текли слезы. Минуты стекали на холодный пол, а она не могла решиться.

– Ну! – первой не выдержала я.

И она решилась. Она посмотрела на меня: еще никогда ее глаза не были такими огромными. Я зажмурилась, я даже и представить себе не могла, что моя смерть будет тринадцатилетней девочкой. «Девочка-смерть», неплохое название для романа ужасов, который я никогда не напишу…

– Прости, – сказала Карпик.

Не открывая глаз, я кивнула, и в эту минуту прозвучал выстрел…

* * *

…Господи, я жива.

Я жива, господи…

Я открыла глаза. Окаменевшая от горя Карпик стояла совсем рядом, с опущенным пистолетом. Она больше не плакала. Я медленно повернула голову и увидела лежащего ничком Макса. Он был мертв. Пуля попала ему прямо в сердце, черная майка быстро пропиталась кровью, сейчас она потечет на холодный пол, чтобы застыть там навсегда.

Я приподнялась и на коленях поползла к Карпику. Обняла ее за неподвижные плечи и зарыдала. Крепко прижимая ее к себе, я повторяла только: «Прости меня, девочка, прости, прости, пожалуйста, но он… Макс убийца, он убил четверых, он убил бы еще… Прости меня, прости меня». Что-то мешало, давило мне грудь, какой-то предмет, и только потом я поняла, что это боцманский ключ, который висел у нее на шее… Боцманский ключ, но ведь она же потеряла его, она же сама сказала мне об этом… К черту боцманский ключ…

– Прости меня, Карпик.

– Это ты прости меня. – Она с трудом разжала губы.

– Как ты оказалась здесь?

– Я… Я видела, как ты вышла из его каюты.

– Из каюты?

– Из каюты этого Антона…

– Да, я понимаю…

– Я пошла за тобой…

– Ты спасла мне жизнь, девочка.

– Ева… – Ее голос, постаревший и глухой, ударил меня в самое сердце. – Его нужно унести отсюда, Ева… Макса нельзя оставлять. Его нужно перенести в каюту, иначе он замерзнет… Он замерзнет, я не хочу, чтобы он замерз. Не хочу.

– Я понимаю, – мягко сказала я. – Отдай мне пистолет.

– Возьми. – Она легко рассталась с ним, удивляясь, как эта игрушка могла попасть ей в руки.

– Пойдем отсюда… Нам нужно уходить отсюда побыстрее…

– А Макс? Мы не можем его оставить…

– Я обещаю тебе. Мы не оставим. Но сейчас нужно уйти.

– Хорошо.

Она покорно позволила взять себя за руку, и вместе мы вышли из трюма…

* * *

…В иллюминатор било солнце.

Я сидела на руках у Антона, завернутая в одеяло. События прошедшей ночи казались нереальными, они опустошили меня, они выжгли все изнутри.

– Я больше никуда не отпущу тебя. Никуда и никогда… Боже мой, как легко, оказывается, было тебя потерять… Нет, я никуда не отпущу тебя.

– Карпик спасла мне жизнь.

– Да, я знаю. – Он прижал меня к себе и принялся осыпать мое лицо поцелуями.

Впервые за несколько дней страшное напряжение спало. Несмотря на все те трагедии, которые разыгрались на «Эскалибуре», я чувствовала громадное облегчение. С нами может быть все, что угодно. Но убийств больше не будет.

Корабль тоже молчал. Он устал преподносить сюрпризы. Он снова был зверобойным судном, предназначенным для охоты на тюленей. Только и всего. «Лоханкой», как сказала бы Клио. Она лежала сейчас внизу, в ледяной темноте трюма, там, где лежали убийцы – Макс и Лаккай… Чудовищная вещь: убийцы и убитые находились рядом. Мы бродили с Антоном по палубе, изредка натыкаясь на оставшихся в живых пассажиров. Никто не хотел ни с кем разговаривать. Никто не смотрел друг другу в глаза. Мы забрались на шлюпочную палубу, откуда виден был весь горизонт и жирные тюленьи хребты, охота на которых закончилась так трагично. Я качнула тяжелую шлюпку – ту самую шлюпку, в которой мы сидели с Карпиком. Ту самую шлюпку, в которой я нашла папку старпома Митько. Мне вдруг нестерпимо захотелось остаться одной. Даже Антон был сейчас далек от меня, даже он сейчас мешал мне.

– Уйди, пожалуйста, – попросила я его.

– Что?

– Уйди, не обижайся… Я люблю тебя… Но мне надо побыть одной.

– Хорошо. Я понимаю. – Он сразу сник, стал похож на обиженного мальчишку, и я поцеловала его в холодный, порозовевший от легкого мороза нос.

– Я не буду уходить далеко, – сказал он.

– Теперь уже нестрашно, – утешила я его. – Теперь все кончилось. Правда, все кончилось.

– Хорошо. Только будь осторожна.

– Ну, не смеши меня. Мне больше ничего не угрожает… И никому ничего не угрожает. Разве что какая-нибудь розовая чайка спикирует…

– Я прослежу, чтобы они не пикировали.

– Люблю тебя. – Я не удержалась и снова поцеловала его. – А теперь уходи.

Антон спустился вниз и исчез где-то в тени правого борта. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула: все действительно кончилось. И теперь все только начинается. А с ним ты будешь счастлива, Ева… Вот только кого хотел убить Макс на самом деле? И зачем? Наверное, я никогда этого не узнаю… Я открыла глаза и далеко внизу, на кормовой палубе, увидела Карпика. Девочка медленно шла вдоль кормовых надстроек и все время оглядывалась. Я вдруг вспомнила ключ, который оцарапал мне грудь этой ночью в трюме. Почему она сказала, что потеряла его? Почему она мне солгала?

Скатившись вниз по крутым трапам, я через минуту уже была на палубе. Спрятавшись за кабинку портальной лебедки, я наблюдала за Карпиком. Карпик остановилась возле двери в трюм, в котором мы нашли Клио. Еще раз внимательно осмотрев все вокруг, она юркнула туда. Подождав несколько секунд, я последовала за ней.

…Мы – она, а потом я – миновали то место, где убили Клио. Но Карпик пошла дальше. Похоже, она отлично ориентировалась в хитросплетениях коридоров. Стараясь не потерять ее из виду (заблудиться здесь было проще простого) и не приближаться на опасное расстояние, я шла следом, недоумевая, что же могло привести Карпика сюда. Детский тайник со стеклышками и бусинками? Свалка запретных Максовых «Плейбоев»? Или склеп для книжки «Овод», которую она так ненавидела?.. Наконец Карпик остановилась, повернулась лицом к стене и нажала на какую-то панель. Тихонько скрипя, поднялась дверь, Карпик исчезла за ней, и с тем же скрипом дверь опустилась. Обмирая от любопытства, я стала на то же место, на котором стояла Карпик еще несколько секунд назад. Еще несколько секунд ушло, чтобы найти ту самую панель. Я нащупала ее рукой, приложила ухо к стене и услышала далекий скрежет ключа: там, за стеной, Карпик открывала какую-то дверь. Подождав, пока скрежет стихнет, я нажала рукой на небольшую выпуклость в обшитой деревом стене.

Сезам открылся и для меня.

Я оказалась в небольшом предбаннике перед железной дверью. Дверь была приоткрыта, Карпик даже не потрудилась закрыть ее изнутри. Тонкая полоска искушала меня, но я все еще не решалась войти – слишком свежи были раны впечатлений предыдущей ночи.

Ты разве не знаешь, что любопытство сгубило кошку, Ева?..

И все-таки я не смогла бороться с собой. Я толкнула дверь и вошла.

То, что я увидела, поразило меня в самое сердце.

…Это была огромная, около ста квадратных метров, звукоизолированная комната. С каютой ее роднило только наличие задраенных иллюминаторов. Противоположную от иллюминаторов стену занимали мониторы. Они работали и сейчас. На экранах я узнала кают-компанию, бильярдную, рубку, машинное отделение, трюм морозильного цеха, сам цех, каждую из пассажирских кают и еще множество помещений, в которых я никогда не была. Перед мониторами стоял стол с выключенным компьютером и сваленными на него бумагами. За приоткрытой дверью в соседнее помещение просматривалась маленькая кухня. В углу комнаты, рядом с видеодвойкой, стоял дорогой диван черной кожи. А вокруг стола – несколько глубоких кресел и пара стульев.

Теперь на диване сидела Карпик.

Она сидела, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. В руках она сжимала ключ.

А к одному из стульев, самому неудобному, был привязан стюард Роман… Рот его был залеплен пластырем.

– Карпик! – слабым голосом позвала я. – Что… Что это…

Увидев меня, девочка закаменела еще больше, а потом вдруг сорвалась с места и выбежала из комнаты. Но я тотчас же забыла о ней.

Роман. Роман, вот о ком надо было позаботиться.

За те несколько дней, что мы не виделись, он превратился в глубокого старика с запавшими глазами, даже его шикарный подбородок усох. Я опустилась перед ним на колени и осторожно сняла пластырь с губ. Он никак не отреагировал на это. Только глаза его наполнились слезами.

Сдирая ногти, я принялась развязывать узлы его веревок. От тела стюарда, еще недавно такого холеного, шел удушающий запах страха, высыхающего и вновь проступающего пота. Но даже когда я полностью освободила его, он не двинулся с места.

…Он смог заговорить только через полчаса. С трудом двигая губами и останавливаясь на каждом слове.

– Вы нашли меня… Я не думал, что вы найдете… Я знаю обо всем… Я все это видел… Я видел каждое убийство… Во всех подробностях… Все писалось на пленку, вы же видите…

– Убийства? Вы привезли людей на корабль, чтобы убить их всех до единого?

– Нет. – Лицо Романа исказила гримаса ужаса. – Нет, как вы могли подумать об этом? Конечно же, нет… Никто не хотел убивать… Мы разрабатывали план этого круиза целый год… Вы же знаете, вас предупреждали, что это будет экстремальный тур… Такого еще не было никогда. Целый год мы подбирали историю, мы расписывали каждый день… Каждый день путешествия по минутам. Это должно было быть так здорово. Немного страха, немного мистики, то, что делает ощущения такими острыми… То, что придает жизни аромат. Немного опасности, но в самых разумных пределах. Я бы сам, сам хотел оказаться на вашем месте. Нас было десять человек – программисты, историки, психологи. Мы просчитали все. Все до мелочей… мы придумали историю с английским кораблем, если бы вы только могли знать, что это была за история… Какие потрясающие вещи должны были вас ожидать дальше…

– Значит, экипаж…

– Экипаж покинул корабль тогда, когда и должен был покинуть. Это было изначально оговорено в контракте… За ними специально прилетел вертолет…

– А для того, чтобы никто не слышал шума винта и никто не видел, как команда покидает корабль, вы подсыпали всем снотворное в выпивку.

– В самых щадящих индивидуальных дозах, поверьте… Мы же знали, кто приедет. Мы знали некоторые вещи об индивидуальных особенностях каждого пассажира… Не обо всех, конечно… Но для каждого был свой манок, вы понимаете?

Несчастный Вадик оказался прав, нужно отдать ему должное… Во многом, если не во всем…

– Свой манок? И для этого вы установили камеры. Вы знаете, что вторжение в частную жизнь уголовно наказуемо?

– Эта информация никуда бы не вышла, она была бы уничтожена. Это тоже оговаривалось в рабочих контрактах… С этой стороны пассажирам ничего не грозило. Они бы и не узнали об этом никогда. Просто в самом конце круиза команда вернулась бы на борт, и мистическое путешествие было бы закончено… И этих впечатлений вам хватило бы на всю жизнь… Это же миллионная идея… В долларовом эквиваленте… Шикарное ноу-хау.

– Да, – жестко сказала я. – Пять трупов. Шикарное ноу-хау.

Подбородок Романа мелко задрожал:

– Никто не виноват, что все вышло из-под контроля…

– Никто? А если бы… Даже в рамках того, что вы называете экстремальным… если бы все-таки все пошло не так, как было задумано?

– Я в любую минуту мог бы связаться с базой, в любую минуту…

– И что же произошло?

– Макс, – сказал Роман, и его лицо снова исказила судорога. – Мы все должны были делать с Максом. Его специально готовили… Я был мозгом путешествия, его глазами. А Макс – его руками и ногами.

– Как же вы так проглядели его? – не удержалась я.

– Макс профессиональный моряк. Умница, все схватывал на лету. Его привел руководитель проекта. Я не знаю, что там была за история… Но Макс когда-то спас его, вытащил из какой-то смертельной переделки. Лучшей кандидатуры и подобрать было нельзя. И придумать невозможно.