Читать книгу "Корабль призраков"

– Да, да…

Я все укачивала и укачивала ее, баюкала, шептала ничего не значащие успокоительные слова. Наконец она перестала дрожать, а спустя несколько минут уснула. Я оторвала лицо от волос Карпика и только теперь заметила, что Антон сидит перед нашим креслом на корточках и внимательно меня рассматривает. Его лицо смутно белело в полутьме рубки, сейчас оно было мягким и почти мечтательным. Он что-то хотел сказать, даже губы дрогнули, но я приложила палец к губам: тише, девочка должна заснуть… Его молчания хватило ровно на пять минут.

– Ева! – сказал он и снова повторил мое имя, как будто пробовал его на вкус. – Ева…

– Ну, что?

– Похоже, девочка к вам очень привязалась.

– Да. Мне кажется, я ее понимаю…

– Она славная, – осторожно сказал Антон.

– Да. Ее папа обращается с ней как скотина, но это дела не меняет.

– Она очень к вам привязалась… К вам нельзя не привязаться… Мне кажется, вы необыкновенный человек…

Господи, сколько раз мне говорили это! По поводу моей не вызывающей сомнений красоты, по поводу моего не вызывающего сомнений уродства, по поводу моей силы, по поводу моей слабости; мне говорили это мужчины и женщины, жертвы и палачи… Но мне некому было сказать, что я осталась жива только потому, что никогда не была необыкновенной. Я была самой обыкновенной…

– Это окончательный диагноз? – спросила я.

– Скажем так, это анамнез. Я буду наблюдать за вами…

– Издали, пожалуйста.

– Я постараюсь. Хотя это будет трудно, нужно признаться…

Антон не успел договорить. В рубке тихо зазвонил телефон. Так тихо, что звуковые волны от него накрыли нас с головой. Я еще помнила дневной звонок в кают-компанию. Звонок, за которым никто не стоял. Антон тоже помнил его. Может быть, именно поэтому он не сразу снял трубку. Он решил выиграть время. Но потом ему показалось, что трусить в присутствии женщины, которая ему нравится, как-то не очень правильно. Он снял трубку, приложил к уху и несколько секунд слушал. Я видела, как менялось его лицо. Единственное, что он смог выдавить из себя, было: «Да, мы сейчас спустимся… Я понимаю, сейчас же…» Аккуратно положив трубку на рычаг, он с тоской взглянул на меня.

– Кто это?

– Макс…

– Что-то случилось? – одними губами спросила я, предчувствуя недоброе.

– Да.

– Что?

– Я не знаю… Макс сказал только, что на них кто-то напал. Он не знает кто. Ему проломили голову.

– А Лаккай?

– Лаккай исчез.

Если бы не Карпик, спящая у меня на руках, я бы закричала. Вот оно, зеркальное отражение развеселых членов охотничьего клуба из Плимута. Вот она, временная дыра, связывающая нас с ночью на двадцать шестое апреля двадцать девятого года. Вот оно, новое воплощение преподобного сэра Оливера Бейли. Лаккай исчез. Муха был прав, он не знал только, кто станет Бейли. И Карпик, – полчаса назад она сказала нам, что случилось что-то плохое… Рев тюленей за стеклом приблизился и стал просто невыносим.

– Я иду туда, – сказал Антон.

– Подождите, я с вами.

– А девочка?

– Она спит. Надеюсь, что не проснется.

– Хорошо.

Каждую секунду прислушиваясь к дыханию Карпика, я аккуратно поднялась с кресла и переложила в него легкое тельце девочки. А потом накрыла ее одеялом.

– Идемте, Антон.

* * *

…Мы добрались до центрального поста управления за несколько минут. Всю дорогу мы бежали по гулким трапам корабля и теперь никак не могли перевести дыхания. В отличие от сумеречных коридоров и палуб, залитых мертвенным аварийным светом, пост был ярко освещен. И пуст.

– Где вы, Макс?! – позвал механика Антон.

В ответ из-под распределительного щита раздался стон. Макс сидел на полу и сжимал в руке нож, тоже прихваченный из кухни.

– Что случилось? – Антон бросился к нему.

– Черт его знает… Все было нормально… Мы сидели, разговаривали… Ай, аккуратнее, доктор! – Антон быстро осмотрел голову механика и обнаружил на затылке широкую рану с рваными краями, забитую жесткими волосами Макса.

– Потерпите. – Антон действовал профессионально. – Слава богу, рана обширная, но неглубокая, даже зашивать не придется. Вам очень повезло, Макс. На полсантиметра глубже, на несколько сантиметров шире – и картина могла бы быть совсем другой… Здесь есть аптечка?

– Да. Вон там, возле пульта, рядом с пожарным щитом.

– Нужно промыть рану, – деловито сказал Антон. – Придется подняться в кают-компанию, там есть водка или что-нибудь похожее…

– Спирт подойдет, док? У меня есть…

– Валяйте спирт. – Нейрохирург вернулся с аптечкой, достал из нее перекись водорода и бинты. – Это даже лучше.

Макс вынул из кармана плоскую фляжку и, прежде чем передать ее Антону, отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Антон быстро продезинфицировал рану и так же быстро наложил повязку.

– А теперь рассказывайте, Макс.

– Да что тут рассказывать? Два раза я спускался в машинное, проверить работу дизелей. Лаккай оставался здесь, и все было в порядке. Когда я вернулся в последний раз, мы о чем-то поговорили… Ничего необычного. А потом свет как-то странно замигал… У вас тоже такое было?

– Нет, – виновато вздохнул Антон. – Мы сидели в темноте.

– Так вот, свет замигал, а Лаккай, он сидел напротив меня… Как только началась эта катавасия со светом, у него изменилось лицо… Я такого ужаса на лицах еще никогда не видел, а ведь он здоровый взрослый мужик. В общем, я сам испугался. Он вроде что-то хотел сказать, да не успел… И тут меня по башке огрели… Да так сильно, что только искры из глаз, и я сразу вырубился… Уж вы мне поверьте, я знаю толк в ударах, я сам боец отчаянный, и били меня по-разному, но такого сокрушительного, нечеловеческого удара, – поверьте, никогда…

– Нечеловеческого, – как эхо повторила я.

– Потом, когда в себя пришел… Лаккая уже не было.

И я, и Антон молчали. И смотрели на небольшую, слепящую яркостью цвета лужу крови под щитом.

– Это, наверное, ваша кровь, Макс. – Я сжала ладони в замок: только бы не застонать, только бы не издать лишнего звука, который может приманить то неведомое и невидимое зло, которое поселилось на «Эскалибуре».

– Да, – поспешно согласился Макс. – Надеюсь, что только моя. Не хотел бы я увидеть то, чего так дико испугался Лаккай. Честно вам говорю.

– Вам нужно вернуться в каюту и полежать, Макс, – тихо сказал Антон, – не стоит сейчас оставаться здесь.

– Мне нужно следить за дизелями. Каждый час. И каждый час спускаться вниз.

– Я сам могу это сделать, – сказал Антон, сам испугавшись своей храбрости.

– Вы здесь один? Не-ет… – Макс сумрачно засмеялся. – После того, что я здесь видел… А еще больше – после того, что я здесь не увидел, хотя и мог, если бы сидел на месте Лаккая… Нет, вас я здесь не оставлю.

– Вы полагаете, Макс, что все дело в месте, на котором сидел Лаккай? – спросила я.

– Не знаю. Может – да, может – нет… Не нравится мне все это. Очень не нравится.

– Да уж, хорошего мало, – подтвердил Антон.

– Так что вами, как капитан, я рисковать не могу. К тому же вы у нас единственный доктор. Мало ли что еще может случиться. А вы, Ева, возвращайтесь к себе.

– Я останусь с вами, Макс, – твердо сказал Антон.

– Хорошо. Я оценил. Вахта заканчивается в четыре утра, но, думаю, в четыре никакой смены не появится. Пассажиры еще те. Должно быть, перепились все, чтобы от страха лишний раз не трястись. Вы как думаете? – Макс неожиданно подмигнул мне.

– Это похоже на правду, – сказала я. – Хорошо, Антон, если хотите, оставайтесь с Максом.

– Я остаюсь не с Максом. Я остаюсь с раненым.

– Хорошо, Антон. После того, что рассказал Макс… Лучше нам всем держаться вместе и не оголять лишний раз фланги и спины.

– Это идет вразрез с кодексом фильмов ужасов. – Антон улыбнулся мне, ему хотелось вернуться вместе со мной в рубку. Ему смертельно хотелось этого, и я это видела… Но долг врача побеждал, он душил мягкими лапами волкодава все остальные чувства.

– Иногда хорошо бывает нарушить кодекс. Как это сказал наш милейший адвокат: «Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению», – вспомнила я трусоватого очаровательного плешивца Альберта Венедиктовича.

– Отлично сказано, – восхитился Макс. – Обязательно выпилю лобзиком эти святые слова и повешу у себя над дверью каюты. А лучше – над всеми холодильными камерами…

– Может быть, не стоит впадать в крайности, Макс?

– Вы правы, Ева. Сначала нужно выбраться отсюда.

– Тогда я поднимаюсь к Карпику. Не хочу, чтобы она оставалась одна, тем более там. Вдруг она проснется?

– К Карпику? – Макс неожиданно взволновался. – Где она?

– В рубке. Она пришла к нам. Сказала, что ей страшно. Что она предчувствует что-то недоброе…

– И вы ее оставили там?!

– Говорю вам, Макс, я туда возвращаюсь.

– Нельзя позволять девочке ходить по кораблю по ночам… Мало ли что… Тут со взрослыми беда, а что будет с ребенком… – Макс успокоился так же быстро, как до этого вспыхнул. – Так говорите, она что-то предчувствовала?

– Да. Карпик была страшно перепугана.

– Такие тонкие натуры, как она, очень чувствительны. – В Антоне вдруг прорезался теоретик, читающий лекции в планетарии. – Знаете, о чем я подумал? Карпик вполне может стать нашим проводником…

– Проводником? – удивился Макс.

– Нет, конечно же, я неправильно выразился… Она чувствует приближение опасности, похоже, она как-то связана с ней на подсознательном уровне. Она – как лакмусовая бумажка…

– Антон! – Я предупредительно подняла руку. – Не нужно. Если у тебя есть далеко идущие исследовательские планы насчет девочки, – от волнения я перешла на «ты» и даже не заметила этого, – я не дам тебе этого сделать…

– Хорошо, только не волнуйся. – Он с готовностью принял мое «ты», он обрадовался ему. – Я все понял….

– Ладно, я ухожу.

– Я провожу тебя, – подскочил Антон. – Макс, я только провожу Еву и сразу же вернусь.

– Не нужно меня провожать. – Я вдруг вспомнила дурацкую статью с ремаркой о преподобном сэре Оливере Бейли: в ночь на двадцать шестое апреля он был единственным. – Думаю, до утра уже ничего не случится…

– Тогда позвони сюда, когда доберешься. – Это прозвучало так по-домашнему, что я невольно улыбнулась.

– Хорошо.

…Я вернулась в рубку.

В ней ничего не изменилось. Карпик по-прежнему спала, укутанная в одеяло: именно так, как мы оставили ее, уходя в машинное отделение. Я села перед ней на колени, на все лады повторяя про себя только одно: «Нехорошо подсматривать за спящими, Ева, так можно случайно увидеть то, чего ни в коем случае видеть нельзя. И неизвестно, чем еще это обернется». Я повторяла про себя – и все равно смотрела. Лицо спящей Карпика удивительным образом изменилось, разгладилось, перестало быть таким вызывающе некрасивым, наоборот, оно стало даже привлекательным. Как будто все те страсти, которые снедали ее душу, разом выпустили свою добычу из лап.

– Спи, девочка, – вздохнула я и поцеловала ее в лоб. Карпик сладко вздохнула во сне. Должно быть, отец из ее снов никогда не доставлял ей хлопот… И его не нужно было делить с ненавистными зататуированными самками…

Я поднялась с колен и отошла к широким окнам рубки. Смутно хотелось спать, звуки, идущие от невидимого в темноте моря, убаюкивали: неясная миграция льдов, потрескивание спрессованного снега, далекие голоса тюленей. Я прижалась разгоряченным лбом к стеклу, несколько секунд глаза привыкали к темноте, а когда они привыкли к ней окончательно, прямо перед собой я снова увидела этот чертов флаг: «ВЫ ИДЕТЕ К ОПАСНОСТИ»…

* * *

…Похоже, что наша с Антоном вахта будет последней.

Я поняла это сразу, как только вошла в кают-компанию. Поучаствовать в мероприятии, которое только условно можно было назвать завтраком. Дурные вести распространяются быстро – все в кают-компании уже знали о ночном происшествии, даже отец Карпика и Клио, соизволившие наконец появиться в общей массе узников корабля. Выглядели они просто неприлично: блудливые волосы, блудливые глаза, блудливые скулы, блудливые подбородки. Они то и дело касались друг друга, не выпуская друг друга ни на минуту, – и тогда всю кают-компанию пронзали голубые искры.

– Где Карпик? – подскочил ко мне Сокольников.

– Успокойтесь. – Тоже мне папаша, хрен моржовый, вспомнил-таки! – Успокойтесь, Валерий. Я проводила ее к Максу, Карпик захотела его проведать, вы же знаете, что случилось ночью.

– Да. – Он сразу обмяк. – Да, мне сказали…

– Вы бы умерили свои сексуальные аппетиты. – Господи, зачем я только сказала это, я ведь хотела сдержаться, и не смогла… Какое мое собачье дело, в конце концов.

– Не ваше дело! – окрысился он и тут же вспомнил, что я некоторым образом принимаю участие в судьбе его дочери. – Простите меня.

– Ничего, – смутилась я. – Вы тоже простите… Девочку сейчас нужно поддержать. Нужно быть с ней рядом. Сейчас всем нужно быть рядом со всеми.

– Сейчас всем нужна поддержка, – сказала подошедшая Клио, и Сокольников не смог удержаться, я видела, как он боролся с собой, как давал себе самые страшные клятвы со времен распятия Христа, – и все равно не смог удержаться: обнял Клио за талию. И лицо Клио сразу же самым банальным образом исказилось, запрокинулось, как в самом финале страсти…

Да-а, голубчики, эк вас прижало, сочувственно подумала я и отошла подальше от эпицентра корабельного порока. Сокольников проводил меня виноватым взглядом: «Я надеюсь на вас, Ева, я очень на вас надеюсь, будьте добры к моей дочери, и вы не останетесь внакладе, только сейчас будьте добры к ней, будьте с ней…»

Хорошо, пошел ты к чертовой матери, буду, куда же я денусь…

Я отошла от сладкой парочки, прекрасно зная, что сейчас она уладит все формальности с едой и снова уединится в каюте Клио. Муха протирал стаканы у стойки и уже с утра наливался коньяком. Похоже, что он был в самом мрачном расположении духа.

– Ну, – сказал он, – как прошло дежурство?.. Труженикам моря – рюмку аперитива за счет заведения.

– Нет, Муха, мне что-нибудь полегче.

– Винишка?

– Кофе, если можно…

– Можно. Есть растворимый. – Муха уже вполне освоился в буфетной «Эскалибура», и, похоже, шефство над стойкой его вполне устраивало.

– Валяй растворимый…

Муха налил мне кофе и, пока я пила его, с любопытством меня разглядывал. Я поставила чашку на блюдце и улыбнулась ему:

– Что?

– Любуюсь самой отважной женщиной этого проклятого корабля.

– Находишь меня привлекательной?

– Еще бы. И, похоже, не я один. – Муха по-свойски улыбнулся и кивнул в сторону нейрохирурга, который сейчас о чем-то тихо разговаривал с Филиппом. На меня он даже не смотрел. Очень робко не смотрел.

– С чего ты взял? – удивилась я.

– Роднуля, поверь мне, я стольких собак съел на любовных играх, что ни один кореец за мной не угонится… Не знаю, правда, как насчет морячка с татуировкой, но этот тоже ничего… Авторитетно тебе заявляю. Тяжеловат немного, но женщинам это нравится…

Морячок с татуировкой… Похоже, что я стала забывать об убийце Митько за всеми последними событиями. Они заслонили от меня происшедшее ранее, и теперь у меня не было ни времени, ни сил копаться в этом. Может быть, потом, когда все это закончится… Вот только когда оно закончится?

– Но наш уговор остается в силе? – сказала я Мухе, скорее по инерции, чем из жгучего желания заниматься поисками убийцы старпома.

– Ask![27]27
  Здесь: спрашиваешь! (англ.)


[Закрыть]

В кают-компании появился Вадик. Сегодня он был мрачен: возможно, уже знал о происшедшем с Лаккаем, возможно – просто перепил с вечера. А может быть, его собственная теория игры уже не казалась ему такой верной…

– Ты, говорят, была свидетельницей? – Вадик сразу взял быка за рога, не забыв прихватить со стойки стаканчик мадеры.

– Чего?

– Того, что случилось сегодня ночью.

– Только косвенной. Свидетелем был Макс. А что, твоя теория трещит по швам?

– Еще чего! Наоборот, все идет в русле… Не забывай, что Макс был членом якобы пропавшего экипажа. Почему он остался? Ты не задумывалась об этом? Так что его свидетельство гроша ломаного не стоит. Вот с политиком – другое дело. Интересно, куда его сунули?

– Не хочу даже разговаривать на эту тему.

– Он где-то на корабле… Ты же видишь, какой он огромный… Здесь полк можно спрятать.

– Нет, Вадик, полк здесь не спрячешь. Всегда можно сказать, сколько человек на борту.

– Интересно, каким же образом?

– Он реагирует. Он реагирует на количество людей. Я не знаю точно, но чувствую…

– С тобой невозможно говорить…

– Послушай, Вадик, ты не видел папки в моем чемодане? – Я спросила об этом по наитию, я вовсе не была уверена, что Вадик взял папку, я вообще не была ни в чем сейчас уверена. Даже в ее существовании. Ведь если доводить теорию Вадика до абсурда, то можно предположить, что игра началась не с исчезновения команды, а со смерти Митько… Нет, это просто бред, я сама видела тело старпома, я знаю, что такое мертвые тела…

– Да не видел я никакой папки… Меня сейчас Лаккай интересует. Нужно прочесать весь корабль, простучать переборки; если понадобится, то все подряд… Раз уж они решили сыграть с нами, нужно уяснить их правила…

– Господи, Вадик! Переборки ты будешь простукивать до второго пришествия, и еще не факт, что тебе удастся что-то найти.

– Что же, так и будем сидеть?

– Я не знаю…

Возле двери послышалась возня. И почти сразу же в кают-компанию ворвалась взрывная волна липкого страха, которая сметала все на своем пути. На пороге появился адвокат Альберт Венедиктович, который держал в трясущихся руках пожелтевший лист с неровными краями. На адвоката невозможно было смотреть. Альберт Венедиктович походил на медузу, выброшенную на берег.

– Почему мне? Почемумнепочемумнепочемумне?! – завизжал он и бросил листок на стойку перед Мухой. – Почему мне это подсунули?! Почему именно мне?!

Филипп и Антон бросились к адвокату. Он сразу же обмяк и упал им на руки. Вдвоем им удалось оттащить Альберта Венедиктовича на кожаный диван в углу кают-компании. Пружины под адвокатом жалобно заскрипели, и, рухнув на диван, он снова стал причитать:

– Почему мне подбросили эту бумажку?! На что они намекают? Я не хочу больше участвовать в этом, сделайте что-нибудь, хоть что-нибудь сделайте…

Нейрохирург не стал дожидаться, пока Филипп принесет воды, и обрызгал адвоката минералкой, которую пил. Это возымело действие: Альберт Венедиктович перестал орать, сбавил обороты и вскоре совсем затих. Сквозь всхлипы он попытался восстановить картину происшедшего:

– Просыпаюсь, а у меня на столе этот чертов листок, придавлен будильником… Я закрылся, никто не мог войти… И с вечера ничего не было, я поставил себе специально стакан воды и витамины… Мне нужно пить витамины… А утром появилась эта… Появился этот…

– Успокойтесь, Альберт Венедиктович!

– Прочтите, что там! Там что-то ужасное… Вы видели этот листок? Он сам по себе ужасный… О-о, я больше не могу здесь оставаться…

Пока Антон пытался успокоить адвоката, все сгрудились вокруг бумаги, принесенной Альбертом Венедиктовичем.

– Похоже на листок из судового журнала, – сказал Муха.

Это действительно был листок из судового журнала – неровно, наспех вырванный. Пожелтевший и обветшавший, почти расходящийся в руках. Чернила на нем выцвели и потеряли первоначальный цвет, но текст просматривался достаточно четко: вполне приличный, хотя и несколько отрывистый почерк. Записи были сделаны на английском языке.

Это был листок из судового журнала «Эскалибура» 1929 года.

Несколько минут все внимательно рассматривали запись.

– Дата сегодняшняя, – нервно хихикнул Муха. – С поправкой на год, разумеется… Как он только сохранился в относительно приличном виде, ума не приложу…

– Да, дата сегодняшняя, – подтвердил Филя. – Нужно прочесть. Толмач-то наш где?

– Ему необходимо отлежаться, – сказал Антон. – После сегодняшней ночи. Я попросил, чтобы он не выходил никуда. У него Карпик, так что скучать он не будет…

– Нам тоже не дают соскучиться, – мрачно пошутил Филипп. – Черт, у меня совсем хреновый английский. Вывески еще могу прочесть, а все остальное…

– Давай я. – Антон аккуратно взял листок в руки. – Все-таки практика докладов на конгрессах по нейрохирургии у меня имеется.

– Ну, и какие новости? – спросил Муха, когда Антон внимательно изучил листок.

– Паршивые. – Антон помолчал. – Судя по записи, сегодня произошла трагедия на охоте. Во время вечерней вылазки на тюленей сэр Алан Маршалл был случайно убит выстрелом в висок. Кем из охотников была выпущена пуля, установить не удалось… Запись сделана капитаном Николасом О’Лири двадцать шестого апреля в 22.00 по корабельному времени.

Филипп посмотрел на часы:

– Не произошла, а произойдет. Так будет точнее.

Его обычно мягкий голос прозвучал зловеще. Этого хватило, чтобы Альберт Венедиктович снова впал в истерику.

– Почему этот листок подбросили именно мне? Почему, почему, почему?..

– Успокойтесь.

– Я ничего дурного не сделал, почему же его подбросили мне…

– Послушайте, Альберт Венедиктович. – Антон попытался воззвать к разуму адвоката. – В конце концов, здесь написано, что несчастный случай…

– Несчастный случай, хорошенькое дело!

– Здесь написано, что несчастный случай произошел на охоте. На охоте. Сегодня никто из нас охотиться не собирается и вряд ли соберется в ближайшее время. Так что не стоит принимать это всерьез…

– Не стоит принимать всерьез? А как эта бумаженция оказалась у меня в каюте? В закрытой изнутри каюте? Вы можете объяснить?

Антон набрал полные легкие воздуха, но…

– Нет. Я не могу этого объяснить.

– Что же мне делать?! Что делать?! Что делать?!

– Вот что. Давайте сделаем так. Сегодня вы переберетесь к нам. Или кто-нибудь из нас будет все время с вами. Это выход. Вы как считаете?

Адвокат затих. Впервые за все время пребывания в кают-компании на его лице появилось осмысленное выражение. Видно было, что он ухватился за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку.

– Я согласен, – сказал наконец он. – Только можно попросить вас…

– Да, конечно.

– Чтобы не один человек, а хотя бы двое… Я переберусь к вам в каюту, на время. Вы не будете возражать?

– Конечно, нет.

Адвокат уселся на диване и обвел всех присутствующих взглядом. Теперь, когда появилась ясная перспектива спасения, он даже устыдился своего не очень пристойного, почти бабьего поведения.

– Вы не проводите меня к каюте? – мягко спросил он у Антона. – Я… Я должен переодеться. Вспотел весь.

– Это точно, – констатировал Муха, позволивший себе брезгливую улыбку.

Адвокат действительно был мокрым как мышь. Темные пятна пота расплывались под мышками и на коленях. На брюхе, которое уже не скрывала расползшаяся рубашка, была видна взмокшая шерсть.

– И как вы, роднуля, при вашей храбрости такой опасной работенкой занимаетесь, а? – поинтересовался Муха. – Это же смерти подобно. Шаг влево, шаг вправо, не так братка защитили – и ага?

– Не ваше дело.

– Конечно, не мое…

Адвокат в сопровождении Антона покинул кают-компанию. Молчавший до этого Вадик грустно сказал:

– Жаль, камеру не прихватил. Поснимаешь такие пенки пару дней – и вполне можно претендовать на звание лучшего хроникера года. Ты что думаешь по этому поводу, Ева?

– Ничего.

Наступивший день вступил в видимое противоречие со всем, что происходило на «Эскалибуре». Мне вдруг захотелось вырваться из душной металлической клетки корпуса, подняться наверх, где было свежее небо, свежее море и свежие, незапятнанные льды… Возможно, их больше нет, а то, что окружает корабль, всего лишь декорация, кровавая сцена, покинутая актерами в такой же апрельский день семьдесят лет назад… Как бы то ни было, море в иллюминаторе кают-компании казалось более реальным, чем сам «Эскалибур», – и я не стала сопротивляться.

Я поднимусь на палубу, чтобы убедиться, что все мы еще живы. Окончательно и бесповоротно решив это, я молча пошла к выходу из кают-компании.

– Ты куда? – крикнул Вадик мне вдогонку.

– Подышать воздухом.

– Будь осторожна.

– Я знаю: «Будь осторожна, следи за собой».

– И за всем остальным тоже, – напутствовал меня Вадик.

– Хорошо…

На шлюпочной палубе дул легкий ветерок. Он ласкал мое разгоряченное лицо, трогал губы и волосы, – никто еще не касался меня так нежно. Тюлени, отделенные от «Эскалибура» пространством льдов, почему-то молчали.

Тихо.

Очень тихо, как в покинутой костюмерной. Не гудят даже стальные ванты.

На секунду мне показалось, что если я сейчас вытяну руку, то обязательно упрусь в стенку купола, накрывшего «Эскалибур». Вполне понятный жест: мы все под колпаком. Ни на что другое рассчитывать не приходится.

Я вытянула руку, ожидая самого худшего. Но ничего не произошло. Окружающий меня пейзаж был совершенно реальным. Нужно взять себя в руки и постараться не сойти с ума. Насколько это вообще возможно…

– Привет, – услышала я у себя за спиной чей-то дерзкий грудной голос.

Клио, конечно же, Клио, даже оборачиваться не надо. Интересно, что заставило ее покинуть логово любви и выползти на палубу?..

– Привет, – снова повторила Клио.

– Привет. – Наконец-то я соизволила обернуться. Клио стояла прямо передо мной, чудовищно хорошенькая, в короткой, всего лишь по талию, меховой куртке с широкими плечами, в своих знаменитых кожаных брюках и в очках, бесшабашно сдвинутых на лоб.

– Шикарная погода, правда? – спросила она.

– Самое время предаваться шикарной любви, – съязвила я.

– Именно… Какие новости?

– Пока все живы, – сказала я.

– Надеюсь, скоро все разрешится, и мы благополучно вернемся. Хотя… Ты знаешь, мне не хочется возвращаться. Я с удовольствием осталась бы здесь на месячишко.

– Не сомневаюсь.

– Правда?

Конечно, правда, Клио, можно только представить себе, как дымится дубовая обшивка каюты, когда вы занимаетесь с ним любовью. Странно, что ты вообще вырвалась на свободу, наверняка он потерял бдительность и заснул, перевернувшись на живот…

– А банкир, я смотрю, притомился. – Мне нравилось дерзить ей, подумаешь, поп-звезда российского масштаба…

– Заснул, – подтвердила она и посмотрела на меня с удивлением. – А как ты догадалась?

– Иначе бы он тебя не выпустил…

– Думаю, ты тоже когда-нибудь испытывала что-либо подобное… Правда?

Испытывала ли я что-либо подобное… Смотря что под этим понимать – любовь или влечение… Ни то ни другое счастья мне не принесло.

– Только теоретически.

Клио засмеялась и посмотрела на меня со снисходительной симпатией.

– У тебя есть курево? – спросила она.

– Трубка так и не нашлась?

– Нет. Да и черт с ней… Валере это все не очень нравилось. – Ого, вот как мы заговорили, если все будет продолжаться в тех же темпах и в том же направлении, то через три дня ты с милой улыбкой откажешься от своей карьеры, от мулаток на бэк-вокале, от латиносов на подтанцовках, от негров, филиппинцев и соло-гитариста народности банту заодно. Вы откажетесь от кровати и будете предаваться утехам страсти в самых экзотических местах: в купе скорых поездов, в туалетах самолетов авиакомпании «Люфтганза», на вершине Акрополя, на смотровой площадке Эйфелевой башни… Ничего не поделаешь, мир – это путешествие, а все права на все путешествия принадлежат только страстным любовникам.

– У меня только «Житан», – сказала я, выбивая сигарету из пачки.

– Плевать. Давай «Житан».

Мы закурили, стоя на палубе, ни дать ни взять две близкие подружки. Внезапно навалившаяся страсть к Сокольникову максимально упростила Клио. Вся ее стервозная манерность, звездная склочность, вся надменность куда-то исчезли. На них просто не хватало времени и сил. Оказывается, Клио может быть милой простушкой, кто бы мог подумать…

– Расскажи мне о ней, – попросила Клио.

– О ком?

– О его дочке.

– Что я могу рассказать?

– У вас ведь что-то типа нежной привязанности, как я понимаю.

– Не знаю. Может быть.

– Почему она выбрала тебя и возненавидела меня?

– Потому что я не претендую на ее отца…

Клио внимательно посмотрела на меня:

– А ты действительно не претендуешь на ее отца?

– Действительно. На этот счет ты можешь быть спокойна.

Клио с мягкой иронией посмотрела на меня: и вправду, кто бы претендовал! С одной стороны – блестящая певица, секс-символ уходящего века, с другой – сомнительная дамочка из киношной обслуги, ничего выдающегося, даже губы помадой не подкрашивает…

– Я спокойна, – сказала Клио, еще раз утвердившись в своих правах на Сокольникова.

– Вот и отлично. Тогда что тебя мучает?

– Эта маленькая паршивка. Если я не найду с ней общий язык, нам придется туго… Чем ее можно пронять? Извини, что я так в лоб спрашиваю.

– Ничем.

– У меня нет шансов?

– Шансы всегда есть… Она должна быть тебе интересна. И она должна чувствовать это.

– Мне она катастрофически неинтересна.

– Да, такие вещи не сыграешь…

– Может быть, отправить ее куда-нибудь? – Я с укором посмотрела на Клио. – Нет, я совсем не то имею в виду. Куда-нибудь просто отдохнуть, развеяться…

– Знаешь, мне кажется, что ее всю жизнь только и делали, что куда-нибудь отправляли. Ее не надо отправлять, с ней надо остаться.

– Ты так ею прониклась, – засмеялась Клио. – Может быть, ты ее удочеришь?

– Ей нужен отец, который бы любил ее по-настоящему.

– Ну, не знаю… А о чем ты с ней обычно говоришь?

– Обо всем.

– Исчерпывающий ответ. Ладно, я попробую наладить с ней отношения… Тем более что она… – Клио не договорила и засмеялась. – Ладно, я пойду. Ты отличная девка, я рада буду познакомиться с тобой поближе… Спасибо за сигарету…

Клио легко повернулась на каблуках и направилась в сторону пассажирской палубы. Я посмотрела ей вслед: типичный французистый силуэт, такие бедра нравятся преуспевающим мужчинам. В заднем кармане штанов Клио торчал кончик конверта. Здесь уже разносят почту, надо же…

* * *

…Наступивший вечер пассажиры «Эскалибура» встретили в бильярдной. Несколько раз мужчины прочесывали «Эскалибур» от бака до юта, они все еще не оставляли надежды найти пропавшего Арсена Лаккая. Но никто в точности не знал расположения всех основных служб судна, а схемы самого корабля не было. Некоторые люки были намертво задраены, оставались открытыми только входы на палубу для экипажа с пустой столовой и пекарней; на ходовой мостик, на две пассажирские палубы и наверх, на шлюпочную палубу. И машинное отделение. Макс, который мог бы помочь в поисках, валялся в койке в своей каюте под присмотром Карпика.

…Филипп и Антон катали шары. И, чтобы внушить собравшимся хоть немного оптимизма, предложили устроить что-то вроде турнира на деньги. На их предложение откликнулся только Витя Мещеряков. Как оказалось, клюшкой он орудовал намного лучше, чем кием, и потому в первый же час спустил пятьсот долларов. Плюнув на такое разорительное мероприятие, он отправился к себе в каюту спать, хотя еще не было и девяти вечера.

С наступлением сумерек напряжение начало возрастать. День, при свете которого все выглядело нестрашным и почти комичным, закончился. Антон, в отсутствие Макса считавший себя ответственным за пассажиров, собственноручно задраил люки на кормовую и носовую палубы, чтобы ничто извне не могло проникнуть на «Эскалибур». Тщетная предосторожность, думала я. Если зло и существует, то оно кроется не снаружи, а внутри. Может быть, в нас самих. От этих мыслей у меня разболелась голова, даже коньяк не помог, я продулась в бридж, которому на скорую руку обучила меня Аника, – и перестала быть для нее ценным партнером. Я уступила свое место Распопову, и теперь они играли вчетвером: Аника, ее муж Андрей, Распопов и Борис Иванович.