Читать книгу "Корабль призраков"

– Я не могу сказать наверняка. Нужно специальное исследование. Но именно так это выглядит навскидку. Конечно, не исключена возможность подделки. Но это маловероятно. И к тому же чересчур хлопотно.

– Навскидку, на первый взгляд… – Я снова, в который раз за день, почувствовала приступ раздражения. – Все на этом корабле выглядит подделкой. И сам корабль – подделка. Вам не кажется?..

– Где вы нашли эту фотографию?

– В капитанской каюте. Она висела на стене.

– Вы уже успели побывать в капитанской каюте?

– Я много где успела побывать. Уверяю вас, эта фотография не единственный сюрприз, который там нас ждал…

– «Нас»?

– Меня и девочку. Карпика.

– Да-да, я знаю…

– 1929 год – совсем не моя эпоха, и Фрэнсис Скотт Фицджеральд тоже не мой писатель. Но там все так… Как бы это сказать… Все соответствует нашим представлениям об этом времени. Самым приблизительным. Там все вещи того времени. Вы понимаете меня?

– Пытаюсь понять.

Филипп бросил фотографию на стол, поднялся и прошелся по каюте. Потом остановился передо мной. И улыбнулся. Это была жалкая улыбка.

– Сначала пропал экипаж. Капитан оказался всего лишь изображением на фотографии, датированной двадцать девятым годом. Потом отсутствие связи. Всякой связи…

– Даже с тысяча девятьсот двадцать девятым годом, – сказала я. И сама удивилась тому, как зловеще прозвучали мои слова.

– Странные гудки, странный флаг… Знаете, о чем я подумал?

– Догадываюсь.

– Нет. А что, если мы проспали не двенадцать часов… Или сколько там, я не знаю. А больше? Сутки, двое, трое, месяц, год, десять лет… Ведь это можно предположить, правда?

Я молчала. Произнесенная первой цифра «двенадцать» накрыла меня с головой, как накрывают неожиданные для внутренних морей волны. Двенадцать. Когда я проснулась, на часах было двенадцать. Это подтвердила и Карпик. Я видела это сама. Но и хоккеист Витя Мещеряков сказал, что он тоже проснулся в двенадцать! А когда я из рубки разговаривала с Мухой, он сказал, что Мещеряков торчит в спортивном зале два часа…

– У вас есть часы, Филипп? – стараясь оставаться спокойной, спросила я.

– Да, конечно. Они на столе.

…Это был точно такой же будильник, какой стоял и у нас в каюте… Циферблат, вправленный в корпус, который стилизован под рулевое колесо. Очевидно, все каюты снабжены такими вот будильниками. Очень своевременная услуга, необходимое дополнение, просыпаешься и сразу утыкаешься во время. Но стрелки часов, которые стояли на столе Филиппа, намертво сцепились друг с другом на двенадцати.

– Черт! Он же ходил исправно. Ничего не понимаю.

– А все остальное – понимаете?

Филипп отогнул рукав:

– Слава богу, хоть мои идут. Шесть вечера…

– Вот это уже ближе к истине. Я так понимаю, что стоят только корабельные часы. Что вы думаете по этому поводу?

– Думаю, нам достался корабль-призрак, – раздался у нас за спиной чей-то голос. Это было так неожиданно, что я вздрогнула. У двери каюты стоял Антон.

– Ты? – Фотограф укоризненно посмотрел на друга. – Ты нас здорово напугал.

– Извините. Но пусть лучше пугать буду я, чем этот чертов корабль.

– Ты давно здесь стоишь?

– Достаточно давно, чтобы прийти в священный трепет от всего услышанного…

– Я не верю в мистику, – твердо сказала я.

– По-моему, это корыто решило доказать вам обратное. – Антон был сама поруганная добродетель.

– Все равно я в нее не верю. Должно быть какое-то объяснение. Должно быть. Оно под ногами. Мы ходим мимо – и не замечаем. Может быть, стоит только нагнуться…

– И поднять с полу фотографию 1929 года, – перебил меня Филипп. – Видишь, Антон, как решительна наша гостья.

– А она вообще замечательная девушка. И ничего не боится. Правда, Ева?

– Нет, – с сожалением сказала я. – Я боюсь. Я действительно боюсь…

– Перебирайтесь к нам. – Антон вложил в свою улыбку всю любезность, на которую только был способен. – Перебирайтесь, Ева! Будем бояться вместе.

Ничего себе предложеньице!

– Я разберу это в рабочем порядке. Но, к сожалению, это противоречит правилам фильма ужасов, в который мы, судя по всему, попали.

– Вы полагаете?

– А вы нет? – парировала я.

– Вообще-то, похоже.

– А что это за правила диковинные? – заинтересовался Филипп.

– Первое. Герои, вместо того чтобы объединиться перед лицом зла и не выпускать из поля зрения друг друга ни на секунду, благополучно расходятся и продолжают свои изыскания в гордом одиночестве. То есть бегут друг от друга как от чумы.

– Отлично, – засмеялся Антон. – А второе?

– Вместо того, чтобы выскочить на улицу и начать призывать стражей порядка… Или в крайнем случае сесть в авто и уехать… Вместо этого они выбирают самые глухие уголки домов, из которых просто нет выхода. Поднимаются этаж за этажом…

– Понятно. Третье существует?

– Существует. Все безудержно начинают заниматься любовью в самое неподходящее время и подставлять Абсолютному злу свои голые задницы. А голая задница – самое уязвимое место, вы не находите?..

Я с улыбкой посмотрела на покрасневшего Антона.

– Нахожу, – сказал он. – Нахожу, что для того, чтобы заниматься любовью, нет неподходящего времени…

Возможно, он вложил в эту фразу чуть больше смысла, чем хотел вложить. Филипп хмыкнул и быстро поднялся на ноги:

– О-о. Ребята, кажется, я пошел!

– Подождите, Филипп, пойдем вместе. Тем более что там нас уже ждут, я так думаю.

– Ева! – Он наконец-то решился, этот милый нейрохирург.

– Да?

– Как насчет того, чтобы обсудить какой-нибудь другой жанр? Например, мелодраму.

– В другой раз. И знаете что? Давайте никому не будем говорить об этой чертовой фотографии. Не нужно никого пугать.

Антон засмеялся:

– Вы заметили, что мы все время с кем-то и о чем-то договариваемся. Что-то все время собираемся скрыть. Этот дурацкий флаг, например. Фотографию. Это что, клуб по интересам, что ли?

– Это клуб по защите интересов. Не стоит никого пугать раньше времени.

– Возможно, вы и правы. – Антон все еще пожирал глазами мое лицо. – Вот только нет никакой гарантии, что и другие не думают точно так же, что они тоже не хотят никого пугать. А возможно, они знают что-то, чего не знаем мы. И что могло бы пролить свет на происходящее. В нашем случае целостная картина предпочтительнее, правда?

– Вот он, ученый-фундаменталист, – громко восхитился Филипп. – Во всей своей красе. Все по полочкам разложил, просто сердце радуется.

– Заткнись, Филя, – попросил Антон. – Это звучит почти как «арабский экстремист». Не пугай нашу гостью.

– Судя по всему, она ничего не боится.

– Боюсь, – в который раз повторила я. – Поэтому идемте. И обещайте молчать о фотографии…

– Заметано.

…Наша затея провалилась.

– Что это еще за фотография, Ева? – срывающимся голосом спросил у меня Альберт Венедиктович, как только мы появились в кают-компании. Он был буквально раздавлен страхом, почти одичал от него. Даже представить себе не могла, какие метаморфозы могут происходить с человеком за столь короткое время. – Что за фотография? Почему вы об этом умолчали?!

Я укоризненно взглянула на Карпика, которая стояла за спиной Макса: что же ты, девочка, мы ведь договорились, что не будем ничего и никому рассказывать об этом. Карпик покаянно опустила голову: прости, Ева, как же я могу молчать, если вокруг все жутко и интересно?..

– Фотография?

– Девочка нам сказала.

– Что еще сказала вам девочка? – Я отвернулась от Карпика.

– Достаточно, чтобы начать предпринимать какие-то серьезные меры.

– Интересно, какие меры мы можем предпринять?

– Мы должны защитить себя! – не совсем уверенно сказал адвокат.

– От чего?

– Я… Я не знаю.

– Вариант с оружием отпал, – мрачно сказал Макс. – Автогена на корабле нет, так что вскрыть арсенал не представляется возможным. Из всего вооружения у нас имеются только кухонные ножи.

– Вот их и начнем метать. По движущимся целям… – неудачно пошутил Филя.

– Замолчите, – снова взвизгнул адвокат. – Вы как хотите, а я возвращаюсь к себе в каюту и закрываюсь на все замки. И буду сидеть там, пока нас не подберет какой-нибудь корабль…

– Долго же вам придется ждать, – заметил Макс.

– Успеете похудеть, – добавила Карпик.

– Ну, голодать я, положим, не собираюсь. – Что-что, а аппетит Альберта Венедиктовича оставался незыблемым. – Буду приходить на завтраки, обеды и ужины…

– Очень хорошо. А шеф-поваром назначим Анику, – подхватил Муха. – Она себя уже хорошо зарекомендовала. Я согласен поступить на должность стюарда. С соответствующим окладом, само собой.

Боже мой, как же я не сообразила сразу, – «запираться на все замки». Конечно же, Карпик и универсальный боцманский ключ… «Карпик и боцманский ключ», звучит неплохо, похоже на название польского рисованного мультика… Конечно же, ключ! Этим ключом можно открыть арсенал. Поскольку версию мистического развития событий я отвергаю, то оружие вполне может нам пригодиться…

– Карпик! – позвала я. – Можно тебя на минутку?

Карпик с трудом отклеилась от скалоподобного Макса и подошла ко мне.

– Ключ! – шепнула я. – Где наш ключ?

– Ева… – Карпик обняла меня за шею и жарко зашептала в ухо: – Я боялась тебе сказать… Он пропал, Ева…

– То есть как это «пропал»?

– Мы говорили с папой… Он накричал на меня из-за этой стервы… Он так страшно кричал… Мне пришлось пообещать… Я ненавижу, когда он кричит. А потом он пошел сюда, к ней… А я осталась. Сидела, пока не захотела есть. Я ушла, а ключ оставила. А когда вернулась, его уже не было…

– Ты спрашивала у отца?

– Нет. Он все равно бы его не заметил. Он сейчас ничего не замечает, кроме этой… – Карпик судорожно вздохнула. – Его кто-то взял, Ева.

– Ну, успокойся, девочка. Черт с ним, с ключом.

Совсем не черт с ним, далеко не черт с ним, но сделать ничего невозможно. Арсенал не открыть, Муха прав, остается надеяться только на кухонные ножи…

Дверь в кают-компании хлопнула, и в нее ворвался губернатор Распопов:

– Вы только посмотрите, что я нашел у себя в каюте! Это форменное издевательство над здравым смыслом! Кто-нибудь знает английский?!

И Распопов торжествующе швырнул на стол свежий, пахнущий типографской краской номер какой-то газеты.

– Дайте-ка сюда! – Макс протянул к листку свою лапищу. – Неплохо, неплохо… Оперативно работают, вот и пресса пошла косяком.

Я подошла к Максу и заглянула в газетный лист через его плечо. То, что я увидела, поначалу не произвело на меня никакого впечатления. Газета была английской, называлась «ВЕСТНИК ПЛИМУТА» и датирована была… двадцать седьмым апреля 1929 года.

На первой странице, сразу же под шапкой, была напечатана фотография корабля с хорошо просматриваемым названием.

«EXCALIBUR».

Прямо под фотографией располагалась заметка, но прочесть ее я так и не смогла. Во-первых, мой английский оставлял желать лучшего… Во-вторых, буквы просто поплыли у меня перед глазами.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил губернатор. За то время, что я не видела его, он взял себя в руки и теперь имел вполне достойный для руководителя области вид: тщательно уложенные волосы, командный взгляд и тяжелая бюрократическая челюсть.

– Вы так волнуетесь, дорогой Николай Иванович, как будто это касается вашей избирательной кампании. И на вас напечатали компромат, – мягко сказал Лаккай. Даже сейчас он не упускал возможности отточить на Распопове свое остроумие и продемонстрировать стиль поведения на ближайших выборах.

– Ничего я не волнуюсь. Меня дата не устраивает! Дата.

– А что дата? Двадцать седьмое апреля. Сегодня двадцать пятое апреля, – вовремя вспомнил Муха. – С годом, правда, лажа… Но с другой стороны – семь десятков лет туда, семь сюда… А так, судя по всему, газетка-то послезавтрашняя…

– Что же там все-таки написано, Макс?

– Подождите… Значит, в общих чертах, так: «Двадцать первого апреля от северо-западного причала порта Плимут отправилось новое экспериментальное прогулочное судно «Эскалибур» с пятнадцатью пассажирами на борту. Все они – члены местного охотничьего клуба Плимута, изъявившие желание участвовать в новом, экзотическом виде охоты на тюленя… Маршрут судна предполагает…»

Альберт Венедиктович всхлипнул.

– Все. Не стоит дальше продолжать… Я не хочу участвовать в этом бреде. Я ухожу к себе в каюту.

– А как же ужин, Альберт Венедиктович? – спросил Муха.

– Сыт по горло!

– Да это просто липа! – неуверенно сказал Филя. – Они нас просто запугать хотят!

– Кто «они»?

В возгласе Антона не было ничего нового. Этот вопрос витал по всему кораблю с самого утра. Вот только – с какого именно утра?

– Ну, подумаешь, вышел корабль. Ну, пятнадцать пассажиров… Охотников, мать их. А дальше-то что?

– Думаю, мы еще узнаем, – что дальше. Похоже, что кто-то собирается и в последующем снабжать нас информацией. – Слова Антона, такие обычные, показались зловещими.

– Улыбочку, Альберт Венедиктович! – В тишине кают-компании застрекотала камера. Позабытый всеми оператор Вадик Лебедев решил вернуться к выполнению своих профессиональных обязанностей. За то время, пока все в кают-компании препирались и искали выход из заведомо безвыходного положения, он успел сбегать за камерой и вернуться.

– Тоже нашли время, молодой человек! – запротестовал адвокат.

– Да не суетитесь вы, плохо выйдете. Лысина-то бликует! – Голос Вадика, звучавший нарочито весело, вступил в явное противоречие с общим похоронным настроем в кают-компании.

– Прекратите снимать! – не унимался адвокат.

– Отличные кадры получатся.

– Что-то вы уж больно веселитесь, – не выдержал даже Макс.

– А я не вижу поводов для грусти. – Вадик раздул ноздри, и я вдруг почувствовала, что сейчас наступит его звездный час. Жаль, что в кают-компании не было Клио (они с Сокольниковым проигнорировали импровизированное общее собрание актива корабля. Должно быть, им было куда более любопытно изучать друг друга, а не обстановку на брошенном судне).

Сейчас, именно сейчас Клио оценила бы его по достоинству.

– Знаете, Вадик, у вас такая рожа, как будто вы проникли в суть всех вещей, – неприязненно сказал Филипп.

– Может быть. – Камера оставила в покое адвоката и переместилась на фотографа.

– Выкладывай, – хмуро сказал Макс.

– Она знает. – Вадик вместе с камерой повернулся ко мне. Можно только представить себе, как я буду выглядеть на пленке! – Она знает… Мы говорили об этом. Об американской действующей тюрьме для туристов… Может быть, нам тоже решили устроить что-то вроде этого… Экстремальный тур, экстремальный вид охоты… Вы же имели на руках путевки, значит, согласились с их условиями… Пошевелите мозгами. Все так и выходит. Это игра. Обыкновенная игра. И весь набор к игре: страшилки, пугачки для нервных «новых русских». Так бы и тряслись, здесь сидя, если бы… Если бы не я.

Все недоверчиво засмеялись. Даже запуганный обстоятельствами Альберт Венедиктович позволил себе хихикнуть.

По лицу Макса пробежала тень: он не мог смириться с тем, что какой-то болван оператор попытался проанализировать то, что пока еще никому не удавалось проанализировать. Никому за сегодняшний длинный день.

– Во всяком случае, это хоть какое-то объяснение, – задумчиво сказал Антон. – Какое-то реальное объяснение. Его можно взять за рабочую гипотезу. Почему нет?

– Ну, хорошо. А что дальше? – Филипп обратился к Вадику. За ним повернули головы и все остальные.

– Не знаю, – просто сказал Вадик. – Поживем – увидим. Или в газетке почитаем. Хорошо, что некоторые из нас владеют иностранными языками…

И он многозначительно посмотрел на Макса, который все еще изучал английскую статью.

– Подождите, тут еще кое-что написано… Сразу не понял, подзабыл английский-то…

– Ну, давайте, что там еще? – нетерпеливо сказал Антон.

– Сейчас… Попробую адекватно перевести… Ага! «К сожалению, с самого начала корабль преследовали неудачи… Была утеряна связь…» Вот! «А в ночь на двадцать шестое, как нам сообщил капитан корабля, с судна бесследно исчез преподобный сэр Оливер Бейли, глава…»

– Ну, все, хватит! – Альберт Венедиктович зажал руками мясистые уши. – Хватит!

– Ладно. – Макс спокойно сложил подметный листок вчетверо. – Хватит так хватит.

– Ночь на двадцать шестое, – заметил Муха. – Это как раз сегодня.

И обвел всех нестерпимо блестящим взглядом:

– Ну, признавайтесь, кто хочет быть преподобным сэром Оливером Бейли?

– Поживем – увидим, – сказал сразу погрустневший Вадик и опустил камеру. Перспектива стать пропавшим Оливером Бейли не прельщала никого.

– Мне плевать на все ваши размышления, – сказал Макс. – Считайте, что это игра или все, что угодно. Вот только корабль – это не игрушка. Его жизнедеятельность необходимо поддерживать, иначе мы все здесь загнемся до конца первого тайма… Или чего там еще? Поэтому, как единственный среди вас профессионал, я назначаю корабельные вахты: на центральном пульте управления, при двигателях, в рубке… Пока хватит. У котлов добровольцы уже появились, как я понимаю.

– Верно понимаете, господин капитан «Эскалибура», – отозвался Муха.

– Значит, так. Первые вахты по два человека, по четыре часа – на капитанском мостике и на центральном посту управления. С полуночи до четырех утра, с четырех до восьми и так далее… Порядок нужно поддерживать, иначе корабль перестанет быть кораблем.

– Интересно, как вы собираетесь назначать людей? – спросил Альберт Венедиктович. – Спички, что ли, тянуть будем?

– Необязательно.

Я вспомнила капитанский мостик, величественную картину замерзшего моря, замерзшие приборы, флаг – «Вы идете к опасности»… Быть может, если я буду в рубке, то приду к опасности быстрее. Опасность всегда приятнее неизвестности…

– Если позволите, Макс, я возьму на себя первую вахту в рубке.

– Вообще-то, у нас достаточное количество мужчин…

– Если есть волонтеры, почему бы не удовлетворить их страстное желание? – Альберт Венедиктович нервно затряс ногой.

– Хорошо, – согласился Макс.

– Я тоже… Если вы не возражаете. – Конечно же, это был Антон. – Я тоже согласен на дежурство в рубке.

– Ладно. Вы двое. – Макс удовлетворенно почесал шрам. – С двенадцати часов можете заступать.

– Теперь самое ответственное – двигатели. Первым буду я. И мне нужен еще один человек. – Обведя всех взглядом, он остановился на Лаккае. – Вот вы, господин политик.

– Почему я?

– Хорошо, не вы. Тогда кто?

– Испугались, батенька? – Наконец-то и губернатор Распопов, почувствовавший себя в безопасности, получил возможность отыграться. – Да, это вам не языком молотить по предвыборным урнам… Не бюллетенчики опускать…

– Хорошо, – сдался Лаккай, только для того, чтобы не слушать нападок своего идейного противника. – Я согласен…

Вот только взгляд его застыл, и на секунду показалось, что он смотрит куда-то внутрь себя.

* * *

– Давайте не включать света, – попросил Антон. Собственно, и просить было не нужно.

Только отсюда, из темноты капитанского мостика, ночное море представало во всем своем необузданном и диком величии. Еще вечером Макс, по настоятельной просьбе всех посвященных, снял этот дурацкий флажок «Вы идете к опасности». Напоминание исчезло, и опасность исчезла вместе с напоминанием… Остаток дня был наполнен каким-то лихорадочным весельем: все легко приняли завиральную теорию Вадика и вовсю ее комментировали. Было еще несколько комментариев, в основном выше шестнадцати градусов. Только деликатная Аника ограничилась девятиградусным вином. Муха, поставивший себе такую русскую цель споить швейцарку, практически не отходил от нее. То же самое можно было сказать и о муже Аники. Измученный неуловимым призраком шантажа, он был вынужден крейсировать между Мухой и Аникой, пристально следя за их разговорами. Несколько дней такой вот слежки, лениво думала я, и ты можешь тронуться мозгами, несчастный Андре.

В конце вечера подвыпивший Муха вылез на стойку и провозгласил тост за пустой корабль и его хозяев. Новых хозяев. По своду морских правил, если судно брошено командой, то его хозяином автоматически становится тот, кто это судно найдет и приведет в ближайший порт.

– А что? – вещал Муха, обливая шампанским всех желающих. – Япония здесь недалеко, приведем суденышко куда-нибудь в Саппоро и продадим япошкам на металлолом. А денежки поделим. Как вам такая идея, а?

Идея была воспринята с энтузиазмом, никто уже не думал о преподобном сэре Оливере Бейли, о газетном листке с английским тезкой «Эскалибура», о фотографии капитана, датированной 1929 годом.

– Отличная мысль! – воодушевился слетевший с катушек и выпивший больше всех джина хоккеист Витя Мещеряков. – Только как денежки будем делить? И сколько они запросят?..

– Не пойдет. – Макс, которому нужно было через час заступать на вахту вместе с Арсеном Лаккаем, был одним из немногих трезвенников в кают-компании. – Судно не брошено командой, так как я сам являюсь членом команды. И по закону этот корабль принадлежит мне. Только мне. Пассажиры в расчет не берутся.

– И сколько же за него можно отхватить? – поинтересовался Муха.

Макс произвел в уме некоторые подсчеты:

– Если со всей электронной начинкой, учитывая ремонт и все такое… Три миллиона долларов, как минимум…

– Да вы миллионер, роднуля! Добро пожаловать в клуб долларовых миллионеров. У нас их здесь наверняка с пяток наберется! Вы как думаете?

Макс не думал никак. Похоже, что три миллиона долларов расшевелили его воображение. Несколько минут он мрачно сидел в углу кают-компании, а потом ушел, бросив на ходу Лаккаю, что ждет его на центральном пульте управления через полтора часа. Следом за Максом ушла и Карпик, послав мне на прощание воздушный поцелуй. Я догнала ее уже в коридоре.

– Карпик! Я прошу тебя, не ходи одна. Пожалуйста… Мало ли. Пока ничего не ясно.

– Почему не ясно? Все ясно. Твой дурак Вадик все так здорово объяснил…

– Ну, раз он так здорово все объяснил, значит, он уже не дурак, верно?

– Ну, не знаю… Я пойду спать…

Я представила, как Карпик возвращается к себе в каюту, покинутую отцом ради женщины, которая ей ненавистна. Маленькая хрупкая Карпик, с маленькими хрупкими плечами, трогательно-некрасивая…

– Если хочешь, можешь заночевать у меня в каюте. Мы сейчас пойдем туда, посидим с тобой… Я подожду, пока ты заснешь…

– Не надо. Я пойду к себе.

– Ты правда не боишься?

– Я боюсь, – серьезно сказала она. – Только я боюсь того, чего и вправду надо бояться. Это вы не боитесь того, чего надо бояться…

– Вы? – Я так и не уловила смысла в бессвязной речи Карпика.

– Вы – взрослые…

– Взрослые бывают разными, Карпик.

– Да, я знаю. Ты не такая. Ты совсем другая… Я тебя люблю. И хочу, чтобы ты осталась с нами…

Я обняла девочку за плечи и услышала, как бешено колотится ее сердечко.

– В качестве кого, Карпик?

Она молчала.

– Это невозможно… Я не могу остаться с вами. Но твоим другом я буду всегда, слышишь?

– Ты ему нравишься, правда?

– Кому?

– Этому дрянскому Антону. Гад!

– Зачем ты так, Карпик? Доктор – очень милый человек…

– Да, я знаю… Прости меня. Спокойной ночи, Ева.

– Спокойной ночи, Карпик. Закрывайся хорошенько.

– Да… – Она молча выскользнула из моих объятий и побрела по коридору, маленькая и несчастная.

У самой двери в кают-компанию, повинуясь какому-то импульсу, я оглянулась. Карпик благополучно прошла мимо своей каюты. Каюты номер двенадцать. Или мне это только показалось? Или она действительно направилась в сторону каюты Клио – туда, где сейчас находится ее отец. Похоже, этих двоих действительно изранила смертельная страсть… Только один раз Сокольников воровато выскочил за бутербродами и воровато попросил меня, чтобы я приглядела за дочкой… Должно быть, он и взял боцманский ключ, чтобы маленькая бестия, со свойственной ей безудержной бесцеремонностью, не открыла этим ключом двери Клио в самый неподходящий момент…

Именно так, безудержная бесцеремонность, бедная Карпик. Я с трудом подавила в себе желание броситься за ней. В конце концов, она справится со всем сама, упрямая девчонка….

…– Давайте не будем включать света, – попросил Антон. Собственно, и просить было не нужно.

– Давайте.

– Море во льдах выглядит романтично, вы не находите?

– Пожалуй. Который час?

Антон посмотрел на часы:

– Половина второго. Половина второго, а мы с вами не обменялись и десятью предложениями.

– Остается еще два с половиной часа.

– Надеюсь, они будут более продуктивными.

– Может быть.

– Что вы думате обо всем об этом?

– Сейчас – ничего.

– Вы считаете, что ваш… м-м… Ваш приятель, этот Вадик… Что он прав?

– Я не знаю. Но лучше хоть какое-то объяснение, пусть самое неправдоподобное, чем отсутствие всякого объяснения.

– Возможно, вы и правы… Но если это игра – то очень дорогостоящая игра. Одна эвакуация команды чего бы стоила…

Я улыбнулась:

– Видите, вот и вы втянулись в нее, приняли ее условия.

– Бог с ней, не хочу даже говорить об этом.

– Тогда о чем же вы хотите говорить?

– О вас…

– Обо мне?

– О чем же еще можно говорить в тихую лунную ночь? – По всем правилам необязательного корабельного флирта он должен придвинуться ко мне на максимально возможное расстояние, попытаться запустить лапу мне под свитер и…

Но он не сделал этого. Наоборот, отошел к широким окнам. Теперь я хорошо видела его силуэт на фоне черного неба и льдов, мерцающих изнутри каким-то ирреальным, никогда не виденным мной светом. Силуэт, который не способен заставить сердце биться сильнее. Этот тип мужчины совершенно мне противопоказан: почти квадратная фигура (смешно вспомнить, что я приняла его за «братка» в нашу первую встречу), по-мальчишески круглая заросшая голова, короткая основательная шея… Пожалуй, он соответствует своей фамилии – Улманис – хуторянин-латыш, да и только. Нейрохирург, кто бы мог подумать, ему нужно возить сено в августе, копать картошку в начале сентября и всю зиму делать детей. С такой же непритязательной хуторянкой, как и он сам…

Интересно, почему же все-таки мое сердце бьется сильнее?..

– Похоже, я вам не особенно нравлюсь, – неожиданно сказал Антон.

– С чего вы взяли, что я думаю о вас?

– Вы думаете обо мне, и я даже знаю, что именно вы обо мне думаете.

– Вот как? Интересно…

– Вы думаете, что я похож на латышского крестьянина и что я неплохо бы смотрелся на фоне коровьего навоза.

– Ну, насчет навоза – это сильный ход. А во всем остальном… Возможно. Как вы догадались?

– Женщины, которые мне нравятся, всегда думают обо мне именно так. – Он даже не соизволил обернуться, но я оценила тонкость признания. Если он движется теми же темпами и в том же направлении, то, пожалуй, с ним можно очутиться в одной постели и только потом удивиться, почему же ты не сошла на своей автобусной остановке….

– Вы молчите, – грустно сказал Антон.

– А что, я должна хихикнуть, закатить глаза и сказать: «Так я вам нравлюсь, милый?»

– Нет, конечно же, нет. А в общем, да. Вы мне нравитесь.

– Теперь я буду знать, что два ваших «нет» означают одно «да». Надеюсь, что когда-нибудь эта информация мне пригодится.

– Я тоже надеюсь… Они опять кричат, эти тюлени. Интересно, они о чем-то хотят предупредить нас или, наоборот, скликают к нам всех демонов?

– А вы, оказывается, не только мистик, но и поэт, Антон.

– Должно быть, в этих широтах все – поэты… Жаль только, что человек здесь так и не прижился. Иначе можно было бы составить прелестную антологию.

– Да, – сказала я. – Если бы здесь была Карпик, она бы обязательно почитала нам что-нибудь. Из Гарсиа Лорки…

– Вот это, наверное, – тихо сказал Антон и повернулся ко мне:

Над берегом черные луны, И море в агатовом свете. Вдогонку мне плачут Мои нерожденные дети.

Я замерла.

Он знает Лорку, он нашел именно то, что нужно; тихий тюлений рык пытается разбить стекло рубки, вползти на корабль, проникнуть во всех нас. Он знает Лорку. Может быть, капитан и команда ушли туда, во льды, стали тюленями, детенышами тюленей, душами тюленей, – взамен тех, что мы забрали, освежевали и бросили в трюмы… И нас теперь будет ждать расплата, как других охотников и другой «Эскалибур» в 1929 году…

Он знает Лорку, а я почти готова поверить в это.

– Вы слышите? – спросил у меня Антон.

– Тюлени? К ним привыкаешь, как к шуму волн… Я выросла на море, я знаю…

– Нет, я не об этом. Слышите шаги?

Теперь и я услышала, о чем говорит Антон.

Шаги.

Не шаги даже, легкий, почти неслышный бег. Слишком невесомый для живого человека. Для человека из плоти и крови. Он не приближался и не удалялся, он был повсюду…

– Вы будете смеяться, я знаю. – Антон понизил голос до шепота. – Но я прихватил нож из кают-ком-пании…

– Правильно сделали, – таким же шепотом одобрила я. – Вряд ли он может нам помочь, но все-таки…

Извиняясь, он вытащил нож из-за пазухи – господи, нет ничего невиннее, чем десертный нож для разделки пудингов! – извиняясь, он подошел ко мне, заслонил меня, спрятал за свою спину. Боже мой, его спина была такой спокойной, такой надежной, как виноградники в летний полдень. Почему бы не остаться в них, между сухих узловатых лоз, между тугих гроздьев незрелых ягод…

– Ничего не бойтесь, – сказал мне Антон.

– Я не боюсь.

Шаги взлетели, оторвались от земли, дверь в рубку приоткрылась…

На пороге стояла Карпик.

Она была страшно напугана и дрожала. Ее некрасивое личико в полутьме рубки казалось совсем старым. Укутанная с ног до головы одеялом – маленькая беженка из тюленьего рая, – она сползла по стенке вниз. И застыла. Я бросилась к ней.

– Карпик! Что случилось, девочка?!

– Я… Я просто испугалась. – Маленькие глаза ее теперь стали бездонными, а у рта залегла горькая складка.

– Тебя кто-то напугал? Ты кого-то видела? – Бедная девочка, она поднималась наверх пустыми, плохо освещенными коридорами, карабкалась по трапам, не зная, что увидит палубой выше…

– Нет… – прошептала Карпик. – Я просто испугалась, сама по себе… Я проснулась и почувствовала… как будто бы что-то плохое случилось. Очень плохое… Мне страшно, Ева!..

Чертов папаша, влюбленный пингвин, токующий тетерев, секси-павиан, ублюдок, – как можно было забыть о дочери.

– Мне страшно, – жалобно повторила Карпик.

– Ну, успокойся, успокойся. Я с тобой!

– Я останусь здесь, можно?

– Конечно, девочка. Ты останешься со мной. Здесь. Антон! – позвала я.

Антон все понял. Он приволок из дальнего угла рубки широкое кожаное кресло и поставил его рядом с большой чашей гирокомпаса. Ничего более подходящего на капитанском мостике не нашлось.

– Можешь здесь устроиться, – сказала я Карпику. – И попытайся заснуть…

– Нет, – сказала она. – Не хочу без тебя.

– Хорошо.

Я села в кресло, а Карпик, как обезьянка, забралась мне на колени. Безропотный Антон накрыл нас одеялом, которое Карпик принесла с собой. Карпик сразу же судорожно вцепилась пальцами мне в шею, жарко задышала в ворот свитера и затихла. Только плечи ее тряслись мелкой дрожью. Я все гладила и гладила их, успокаивая. Наконец Карпик затихла.

– Ты меня не оставишь, Ева?

– Нет, конечно же, нет, глупенькая… Я с тобой.

– Случится что-то плохое… Я знаю… Я чувствую…

– Ничего плохого больше не будет, слышишь?