Читать книгу "Под стук колес. Дорожные истории"

Эпизод второй

Ну, в колонии общего режима, которую мне определили согласно решения суда, было не так уж плохо. Да, спальные места в бараках в два яруса, но это были не нары, а пружинные кровати, у каждого – тумбочка, в которой частенько могли находиться белый хлеб и молоко. Правда, бывалые люди нам говорили, что десять лет назад, мол, такой хлеб и молочко были у всех возле кровати, то есть под рукой, постоянно. Но в середине 60-х, при Никите Сергеевиче, все чаще у нас в стране все шла наперекосяк, жизнь становилась непредсказуемый, и это не могло не отразиться «на зонах».

Нет, магазинчик для заключенных работал, все самое необходимое – сигареты, чай, сахар, ну и все такое прочее здесь было постоянно. А деньги… заключенные работали на мебельной фабрике, мебель делали для учреждений, ну, письменные столы там, шкафы для деловых бумаг и все такое прочее. И наша мебель пользовалась спросом. Так что зарплата у нас была всегда, и часть ее выдавали нам на руки.

Вообще находилась колония в Красноярской тайге, и все вокруг было из дерева. Бараки, клуб, контора, где сидели начальник колонии, «кум» и все прочие.

Меня определили в отряд, где в основном были «мужики», то есть работяги. Народ все больше простой и искренний – бывшие шофера, которые совершили дорожное происшествие с последствиями, торгаши за некрупную недостачу, ну, и прочий подобный народ. Все работали, старались добиться условно-досрочного освобождения, и мне сразу же разъяснили, что если я собираюсь «давить сачка» – они не потерпят.

А я, Виктор Дмитриевич, физический труд не воспринимал, как необходимость. Мне разгруженных вагонов университетских времен хватило. А только – как непосильную для меня ношу. Кроме того, надо было попробовать на практике то, что я изучал теоретически, готовясь к такой вот неприятности. Я говорю об изоляции меня от общества. Посредством приговора суда…

И я начал поэтапно приводить в действие свой план. Цель его была проста – закосить под психа.

Меня, между прочим, почему-то использовали не на фабрике: определили на самую грязную работу – подсобным рабочим на склад ГСМ и на заправку – шланг подносить и вставлять его в бензобаки машин и тракторов…

Так что я постоянно вонял салярой и мазутом.

В общем, решил я сваливать из зоны.

Но вы не подумайте, что это просто – закосить под психического. Здесь не столько важно верно просимулировать признаки болезни, сколько правильно все рассчитать. Администрация колонии должна захотеть со страшной силой избавиться от вас немедленно, используя любую возможность, и если в этот момент у вас очень кстати будут признаки психбольного, – непременно отправят в «дурку».

Не догадываетесь, что я решил использовать? Ну тогда слушайте!

Буквально через неделю после прибытия вместе с очередным этапом на зону, я начал проявлять некие странности. Сначала я как-бы плохо стал реагировать на окружающих, неадекватно, так сказать. Ко мне обращаются – а я будто бы ничего не слышу, и реагирую только после того, как меня окликнут несколько раз. Во всем остальном я был, как все. А вот это… В общем, я вел себя так до тех пор, пока меня не послали «на больничку», где проверили слух.

Слух мой, естественно, оказался в полном порядке.

Тогда я добавил к невнимательности вот что – я начал по вечерам в бараке жечь спички.

Я тогда курил, и вот закурю я вечером сигарету, а после этого сижу с сигаретой в губах и так задумчиво, глядя в пространство, улыбаюсь слегка и – чирк спичкой! И смотрю на нее, как она горит. Спичка догорела, я ее бросаю и чирк вторую! И опять любуюсь огоньком. И так – пока кто-нибудь не заметит всего этого. А тут главное – именно привлечь внимание…

Да… Жег я спички каждый вечер, пока кто-нибудь не говорил: «Ты чо делаешь, дурак? Мужики, он нас когда-нибудь спалит на хер!»

Я вроде как очнусь, заулыбаюсь виновато, и спички торопливо так в карман спрячу…

А на следующий вечер – снова…

И так я вел себя до момента, когда нужно было выходить на стадию быстрого реагирования и действий – то есть, буквально в несколько дней провести все основные завершающие этапы плана. Я имею в виду приступы эпилепсии и поджег бараков. Говоря проще – симулирования заболевания под названием «пиромания» – непреодолимое желание поджигать вокруг все, что можно.

Сделал я это так.

На следующий же день я осмотрел вокруг склад ГСМ. И нашел, что искал – на заднем дворе огороженной зоны, где хранились бочки с горючим и маслами, я нашел закуток, где были складированы штабелями пустые бочки. Причем одна пустая бочка лежала сверху боком, а не стояла на торце, как остальные. Я ее осмотрел – вполне могла свалиться вниз…

Тогда я приготовил все необходимое и в течение дня изготовил, принес к своему бараку и спрятал у его стенки большой факел с навернутой тряпкой, пропитанной мазутом. Мазут горит не так ярко и быстро, как, скажем, соляра, но зато его много удерживается в тряпке, а мне это было важно.

На другой день в нашей колонии произошло «ЧП» – на складе ГСМ упавшая бочка ударила по голове заключенного номер 36542 Денежкина. Ну, на самом деле бочку я сбросил, а себя аккуратно стуканул по голове камнем – раскроил голову так, чтобы крови было много, и вид раны был жутким, а на самом деле… Ну, вы понимаете.

«На больничке» меня обследовали, рану зашили, голову перебинтовали, и на следующий день я был в бараке, где вечером у меня случился приступ эпилепсии.

Нет, Виктор Дмитриевич, к а к я это проделал – я не расскажу. Но поверьте, добиться, чтобы изо рта у вас шла пена, способов много.

Меня опять отправили к фельдшеру, ну, полежал я, а среди ночи выбрался, дошел до своего барака и достал свой факел.

И давай бегать и факелом поджигать бараки… Дерево было сухим, а я факелком чиркну по углу, мазут на древесину попадет – и запылало! А чтобы потушить успели, чтобы никто не пострадал – я принялся орать: «Я Гитлер! Я этот е… ый лагерь весь спалю! Германия – для арийцев!»

Пока в бараках спохватились, пока выскочили, скрутили меня, а я бьюсь, вырываюсь, пена идет изо рта, в факел так вцепился, что не могут у меня его вырвать… А я вроде невзначай себя по фуфайке – чирк! Фуфайка промасленная, загорелась…

Да нет, Виктор Дмитриевич, никакого риска! Ну, бросили бы меня, не стали бы фуфайку с меня срывать – ну, и что? Сбросил бы сам, правда, план бы мой сорвался, конечно… Ну, а так…

Суматоха, с меня фуфайку сорвали, тушат… Три барака занялись, народ бегает, тушит строения… Я опять в приступе эпилепсии на земле колочусь… В общем – любо-дорого посмотреть.

Меня скрутили – и в карцер. Наутро «кум» проверку провел, опросил всех зэков, кого можно, и тут-то все вспомнили и про мою «глухоту» и про любовь к спичкам…

Понимаете теперь, что я имел в виду, когда говорил про огромное желание администрации колонии избавиться от меня? Ведь все вокруг из сухого дерева, все – пожароопасное… И тут же – психбольной с манией под названием пиромания…

Да нет, Виктор Дмитриевич, причем тут ГСМ? Да оттуда меня просто бы перевели на какую-нибудь работу на фабрике – и все! Я ведь сознательно не пытался поджечь заправку, а запалил именно бараки.

Так что расчет мой был точным и сработал – меня перевели в спецмедлабораторию, там исследовали и дали заключение о невменяемости. Нет, как я добился этого – это пусть останется в секрете – мне еще пригодится это умение, знаете ли…

В общем, через полгода я вышел на свободу. Нет, к родителям я не поехал, я по дороге в поезде немного денег заработал, развел одного золотоискателя – он ехал с деньгами домой в Псков после сезона золотодобычи на Севере… В Красноярском крае тогда артелей золотодобытчиков было много.

Ну, как я его обманул – не расскажу. Это тоже секрет моего мастерства. И мне пригодится.

А вот как я обвел вокруг пальца Сибирского патриарха – как говорится – с нашим удовольствием!

Было это более 10 лет назад, так что срок давности уже прошел, и об этом своем деле можно рассказывать, не боясь последствий.

После психбольницы я получил паспорт, и стал раздумывать, чем заняться.

Какое-то время я повторял трюк с командировочными, но делал это в соседнем городе. И тем временем подыскивал себе что-нибудь интересненькое.

И вот в «Вечернем Новосибирске» попалась мне на глаза заметка, что дочь патриарха всея Сибири отца Иоанна Елена Проскурина отправилась в туристическую поездку в Швейцарию.

Ну, отправилась – и отправилась! Но мне сразу пришла в голову мысль, что неплохо бы батюшку облегчить тысяч так на десять рублей…

Поразмыслив, я понял, что все зависело от одного обстоятельства – смогу ли я соорудить необходимую мне офицерскую форму…

На другой же день я уже был в универмаге Военторга Сибирского военного округа. Внимательно рассматривая витрины, я увидел, что военные офицерские формы продаются, можно было купить знаки отличия, орденские планки, и все прочее.

Я и купил – комплект офицерской формы (рубашку, галстук, брюки и китель), темно-коричневые туфли, темно-синие петлицы и погоны с двумя просветами того же цвета, а вот сукно для темно-синего канта на брюки я купил в другом магазине.

Теперь мне необходимы были нагрудные знаки: «Почетный чекист» и университетский «ромбик». Все это я приобрел в клубе железнодорожников, где собирались нумизматы, собиратели орденов и прочей народ, занимающийся коллекционированием.

Нет, удостоверение изготовить было нетрудно – красные корочки, золотое тиснение, внутри – фотография. Вот фотография была важна. Причем – в форме!

Итак, я занялся пошивом мундира. Я выпорол красный кант из брюк и очень аккуратно вшил вместо него темно-синюю полоску. Да, сам, простой иголкой, но мне ведь всего два раза предстояло надеть форму! Так что мой ручной шов выдержал.

Затем я спорол с кителя армейские погоны и пришил на их место погоны майора КГБ. На края лацканов кителя вместо ярко-красных прикрепил темно-синие петлицы, на груди слева – ромбик об университетском образовании, рядом – знак «Почетный чекист». Выше их – знак о классности.

Вообще-то я не уверен, что у чекистов есть нагрудные знаки о классности. За что они классность могут получать – кто сколько человек посадил? Но мне понравился этот знак в витрине универмага, и я решил, что «маслом кашу не испортишь».

А на правой стороне груди я прикрепил орденские планки.

Надел форму и посмотрел на себя в зеркало. Ну, вылитый майор КГБ, представляете, Виктор Дмитриевич?

На следующий день я поехал на окраину города и погуляв там, нашел «Фотографию». Заглянул внутрь, посмотрел, кто работает, какие делают фото… Увидел, что фотографирует молоденькая девушка, спросил, работает ли она завтра.

И на следующий день надел форму, а поверх нее – плащ. Так что фуражка мне была не нужна. А вот папку из кожи я себе под мышку сунул.

Доехал я до «Фотографии», сфотографировался на маленькое фото «3х4», и на следующий день получил фотографии себя в форме. Ну, девочка вопросы не задавала – чекист есть чекист, мало ли зачем ему фотография…

Дело в том, что в удостоверении главное было – не текст, не правильное оформление – главное фото! В форме, печать неразборчива…

Такое удостоверение нужно правильно держать при предъявлении. Дайте мне ваше, Виктор Дмитриевич! И смотрите – я достаю «корочки» левой рукой, открываю, тремя пальцами закрываю текст на левой стороне, указательный палец при этом перекрывает текст на правой стороне, а вот ваше фото и печать прекрасно видны. Попробуйте сами! Вот видите?

А если у вас удостоверение майора КГБ, и вы стоите перед «клиентом» в форме – кому же придет в голову внимательно изучать ваше удостоверение! Здесь действует магия формы плюс удостоверение, дополняющее форму. Это важно, всего лишь – дополняющее!

Так что удостоверение я изготовил быстро – «бронзовкой» написал на красном бланке не помню уж, какого, удостоверения разные буковки, внутри наклеил фото и имитировал на нем печать, а вот черной тушью фамилию, имя и отчество, а также звание – «майор государственной безопасности», написал тщательно и разборчиво. Пускай себе читает, майор имел фамилию Петров, а имя-отчество – Михаил Сергеевич.

Что должен увидеть мой клиент при двухсекундном ознакомлении с удостоверением? Фото в форме, фамилию, имя и отчество, а если ему повезет – также звание!

Нет, Виктор Дмитриевич, нельзя просто махнуть открытым удостоверением. Доверие к вам вызовет только, если человек будет верить, что он о з н а к о м и л с я с удостоверением. И он должен иметь время ознакомиться, но время, достаточное для того, чтобы ознакомиться лишь, а не убедиться в подлинности документа! В этом и есть фокус магии человека в форме и всего лишь дополняющего ее документа!

Виктор Дмитриевич! Да какой риск? Я надел форму еще всего один раз, причем поверх нее на мне был новенький светлый плащ. А на голове – красивая и дорогая шляпа.

На что смотрят люди на улице в таком случае? Правильно, на плащ и шляпу, и никого не интересует, что на человеке форменные брюки…

Ну, откуда рядовые граждане знают, что т а к работники КГБ не ходят? Это вы знаете! А обычный человек…

Итак, нужно было спешить… Турпоездка Лены Проскуриной, дочери отца Иоанна, должна была завершиться дней через пять, так что времени у меня не было.

Уже на следующее утро в помещении Сибирской патриархии раздался звонок. Трубку, естественно, снял не сам патриарх, а его секретарь, и сказал:

– Патриархия. Я слушаю вас.

– Майор комитета государственной безопасности Петров. Мне необходимо поговорить патриархом Иоанном по очень важному вопросу. Он на месте?

В голосе секретаря уважение сменилось испугом. Он ответил:

– Отец Иоанн будет у себя в кабинете часа через два…

– Найдите его, и скажите, что ровно через два часа, так… это будет 11 часов 15 минут, так вот, в одиннадцать-пятнадцать я буду у вас, в патриархии. Повторяю – дело важное!

И я, не дожидаясь ответа, повесил трубку телефона-автомата.

Ровно в 11 часов 15 минут я входил в приемную отца Иоанна, снял шляпу и плащ и оказался в форме с темно-синими, определяющими принадлежность к КГБ, цветами петлиц и кантов.

С папкой в руках я зашел к отцу Иоанну в кабинет. Представительный был мужик, с такой аккуратной и даже, я бы сказал – холеной, бородой и усами, в атласной рясе, какие-то ордена с крестами на груди. В общем, доверие он внушал.

Ну, я представился, открытое удостоверение к его глазам поднес, пару секунд его подержал, а потом сразу отвлек его от мысли удостоверение мое взять – и рассмотреть.

– Неприятное дело, Арсений Григорьевич, что ж вас так дочь подвела…

И тут я сделал паузу.

Откуда имя-отчество патриарха узнал? Господи, Виктор Дмитриевич, да просто задал вопрос секретарю, пока снимал плащ:

– У нас в миру-то как величают отца Иоанна? Забыл… – и я даже пощелкал пальцами, якобы вспоминая…

– Арсений Григорьевич они… – услужливо ответил мне секретарь.

Да, так вот, как только Арсений Григорьевич услышал о дочери, а она у него – единственный ребенок, об этом было упомянуто в газете, он сразу сменился с лица. Побледнел, руки уронил, и в кресло сел. Как будто то, что я собирался ему сказать, было на самом деле.

А я недовольно так папку открыл, бумаги перебираю, и говорю:

– Пришлось мне из Москвы срочно к вам вылетать! Уважают вас в патриархии! Как же вы дочь-то проглядели?

И вот это сочетание как бы лести и недовольства окончательно Арсения Григорьевича выбило из колеи, и невооруженным, как говорится, глазом было видно, что никаких сомнений относительно меня у него нет, он мне безоговорочно верит, и можно приступать к делу.

Но я жду его реакции.

– Что с Еленой? – спрашивает он.

– Плохо с Еленой… Ну-ну, что это вы? Жива она и здорова, но пришлось арестовать ее!

– К-как?

Тут я приступаю к основной части. Говорю весомо, и вместе с тем к нему как бы сочувственно.

– Арсений Григорьевич! Лена перед отъездом ничего не говорила такого, ну, что плохо, мол, ей здесь, у нас, что обижают ее, словом – всем была довольна? Или нет?

Отец Иоанн воздух хватает губами, ну словно рыба на берегу!

– Да вы успокойтесь! Жива, жива она, просто собралась попросить в Швейцарии политического убежища! Как вы думаете, что ее заставило так поступить? Вы ведь – фигура не только религиозная, но можно сказать – политическая? И вдруг ваша дочь вот так вот дискредитирует нашу страну…

Тут у него в глазах появилось изумление. Вместе с ужасом. Не ожидал он такого!

А мне важно было, чтобы он не просто боялся меня, а доверял мне, верил всему.

– Нет, – говорит, – я представления не имею, что ее заставило. А ошибки быть не может?

– Да в том-то и дело, наши товарищи ее перехватили прямо у здания министерства внутренних дел Швейцарии!

Нет, ну, а какая разница, где она хотела попросить убежища? Ну, не знал я тогда, как это делается, да и какая разница? Не в этом был риск! Дочь ведь могла в любой момент позвонить отцу! И вот тогда меня бы взяли, и доказывать подготовку к мошенничеству не нужно бы было – все налицо!

А куда там она пошла в Швейцарии за убежищем – это ерунда!

Ну, вот. Я ему говорю – на днях Лену этапируют в СССР, и до суда она будет находиться в нашем изоляторе… Жалко, конечно, девчонку вашу, но что поделаешь…

Это я ему как бы палочку протягивал. И он за нее ухватился.

– А нельзя что-нибудь сделать, ну, чтобы не в тюрьме Лена была до суда?

Я, естественно, изображаю сомнение, пожимаю плечами, делаю невыразительное лицо, и только после этого говорю:

– Такой вопрос может решить только местное начальство управления госбезопасности.

И стал собирать бумаги в папку.

Отец Иоанн, конечно, отпускать меня не хочет, а наоборот, хочет до конца выяснить все его интересующее, как облегчить дочке участь.

– А вы не могли бы узнать? А я с вами свяжусь…

Я, конечно, пожимаю плечами и говорю:

– Из уважения к вам, конечно! Только связаться со мной непросто – я ведь в командировке, своего кабинета у меня нет. Я то в одном сижу кабинете, то в другом.

Давайте сделаем так! Завтра подъезжайте к половине двенадцатого в областное управление, вы, конечно, адрес знаете.

– Знаю!

Еще бы! Кто из священников не знает, где КГБ располагается…

– У дежурного прапорщика спросите майора Петрова Михаила Сергеевича, из Москвы. Он будет знать, как меня найти, позвонит, я спущусь к вам и мы сможем побеседовать. Договорились? Только не опаздывайте, а то я буду ждать вас ровно в половине двенадцатого и постараюсь телефон в это время не занимать!

– Конечно! – Он из-за стола вышел и руку мне жмет.

Я выхожу и уже в дверях оборачиваюсь и говорю:

– Возможно, чтобы вас успокоить, дочери дадут возможность вам позвонить. Только, чтобы вас успокоить, Арсений Григорьевич! Так что Лена будет вести себя, словно ничего не произошло. И вы пожалуйста, подыграйте ей, сделайте вид, что ничего не знаете! Не нужно, чтобы за рубежом узнали обо всем раньше времени, а там сплошь и рядом разговоры советских граждан спецслужбы прослушивают! Вы меня поняли?

– Конечно, конечно! – говорит отец Иоанн.

– А я постараюсь как-то помочь вам. Договорились? До свидания!

И я вышел. Быстренько из патриархии удалился, дома переоделся – я тогда комнату на Ленинском проспекте снимал, недалеко от железнодорожного вокзала. Форму, удостоверение, все до тряпочки в сумку собрал и тщательно комнату проверил, чтобы ничего лишнего не осталось.. И поехал на электричке за город.

В лесу развел костер и и все сжег. Так что вещественные свидетельства существования майора Петрова исчезли бесследно!

На следующий день с утра я развил бурную деятельность.

Мне нужно было найти доступ к пишущей машинке.

Купив коробку дорогих конфет, я двинулся прямо по центральной улице города. Я заходил во все крупные учреждения – всякие проектные институты, управления по озеленению, даже – многочисленные ЖЭУ и РЭУ. Если коридор учреждения был пустым, я толкал двери кабинетов, извинялся, если там сидели чиновники, и закрывал за собой дверь. И шел дальше.

Я искал пустующий кабинет с пишущей машинкой на столе.

Нет, Виктор Дмитриевич, не собирался я украдкой печатать нужные бумаги – для этого я недостаточно хорошо владею машинкой! В университете я научился печатать, но двумя пальцами. Все проще – найдя такой кабинет, я тут же направился в приемную начальника учреждения, поболтал с секретаршей, угостил ее коробкой конфет и попросил разрешения напечатать пару бумаг – вот, мол ходил по кабинета, есть у вас пустой кабинет с машинкой, так не договорится ли она…

Конечно, она договорилась. И я, сидя один за машинкой, напечатал нужные мне бумаги.

А после этого в ближайшей сберкассе я взял со стола для вкладчиков из стопки несколько расходно-приходных ордеров Сбербанка.

Заехал домой, собрал вещи, сложил их в сумку, приготовился к отъезду.

Комната у меня была съемной, и оплачена до конца месяца.

Ровно в 11 часов 20 минут я уже не спеша с папкой под мышкой прогуливался по тротуару перед зданием областного управления КГБ. На мне был обычный штатский костюм, плащ и моя роскошная шляпа, Ну и папка в руках.

Автомашину патриарха и ее номер я знал – вчера, выходя из здания патриархии, я видел машину у входа – черная новенькая «Волга». С желтыми противотуманными фарами на переднем бампере. А вообще мимо меня машины почти не проезжали, так что я поглядывал на улицу – и ждал.

Важно было во-время увидеть нужную мне «Волгу», сейчас все решали секунды.

Потому что я должен был как бы выйти из дверей управления именно в тот момент, когда машина отца Иоанна затормозит внизу у начала ступеней.

В тот момент, когда вдали показалась знакомая машина с желтыми противотуманными фарами, я быстро поднялся по ступеням, открыл огромную наружную, сплошь из стекла дверь, затем – вторую, и вошел в вестюбиль.

Дежурный прапорщик начал поворачивать голову в мою сторону, но я уже сам повернулся боком к нему, открыв папку и что-то шепча, стал перебирать бумаги. Одним глазам сквозь стекло дверей я косил наружу. В тот момент, когда «Волга» затормозила, я сказал негромко, но так, чтобы дежурный услышал: «Ну елы-палы! Сведения-то о переброске груза забыл!» И не поворачивая лицо в сторону прапорщика, махнул как бы в сильном огорчении рукой и, закрывая папку, вышел через обе двери. Любой мог увидеть, как, застегивая папку, я быстро сбегаю прямо к выходившему из машины отцу Иоанну.

– Михаил Сергеевич, куда же вы? – окликнул меня он.

Я остановился, посмотрел на него, как бы вспоминая, а потом подошел ближе, делая виноватое лицо и глядя на часы.

– Извините, Арсений Григорьевич, с утра день не задался! То из Москвы звонили, начальство, потом жена. Дочка приболела, спрашивала – когда я вернусь домой из командировки. А теперь вот срочно вызвали в обком партии, к секретарю по идеологии. По делу вашей Лены…

Отец Иоанн с лица изменился, но я его успокоил:

– Ничего страшного, Арсений Григорьевич, не беспокойтесь! Кстати, по вашему вопросы я проконсультировался. Может быть, подбросите меня до обкома партии? По дороге и поговорим!

Конечно, меня приглашают в машину, мы садимся на заднее сидение, и беседуем. Я периодически заглядываю в папку.

– В общем, есть возможность вашу дочь передать вам на поруки, под подписку о невыезде, но – под вашу ответственность! Арсений Григорьевич, местные товарищи были против, но я звонил в Центр, и там разрешили такую форму содержания до суда. Но – под денежный залог. Двадцать пять тысяч рублей.

Я делаю паузу. Он, конечно, расстраивается:

– Ох, ну где же я такую сумму найду…

– Мы это учитываем, Арсений Григорьевич! Давайте так: я после встречи с третьим секретарем заеду в управление и оформлю все бумаги, приходные ордера, а вы к вечеру найдите 10 тысяч рублей. Сможете?

– Конечно! Десять тысяч достану. Но вы ведь сказали двадцать пять тысяч?

– Ну, мы понимаем, что это очень большие деньги. Поэтому мы поступим таким образом. Я приеду к вам часиков в пять, и оформлю первую часть залога. А после приезда дочери вам позвонят и вы внесете остальную сумму. Так лучше?

Он облегченно вздыхает, соглашается со мной, а тем временем машина тормозит у входа в областной комитет партии, и я выхожу. Быстрым шагом, не оглядываясь, поднимаюсь по ступеням, захожу в вестибюль, спрашиваю у дежурного милиционера, нужен ли паспорт, чтобы пройти внутрь и записаться на прием, и получаю ответ: «Нужен обязательно!»

Я благодарю и выхожу из здания. И еду на железнодорожный вокзал – купить билет на вечерний поезд, следующий куда-нибудь подальше.

В семнадцать часов я был уже в кабинете отца Иоанна. И сидел перед ним, разложив бумаги на приставном столике.

– Вот, это решение о передачи вам на поруки дочери, Проскуриной Елены Арсеньевны… А это – обязательство о явке вашей дочери по первому требованию в органы дознания или суд… Это – обязательство внести оставшуюся сумму залога – впишите сами, пятнадцать тысяч рублей ноль-ноль копеек…

Арсений Григорьевич подписывал напечатанные мною сегодня утром обязательства, подписки и прочие бумаги.

– Печати и подписи руководства – это сделаем в управлении… Теперь – денежные вопросы!

И я достаю приходный ордер Сбербанка, заполняю его, бормоча себе под нос дату, вид платежа и номер счета, периодически сверяясь с записями в блокноте.

Напоследок я пересчитываю пачки с деньгами, складываю их в папку, даю расписаться в ордере отцу Иоанну, и, предупредив, чтобы он ждал звонка из нашего управления, попрощался и удалился…

Уже через несколько часов, поздно вечером я ехал в поезде, чтобы не появляться в этом городе какое-то время…

Вот и все! Ну, а чем все закончилось – не трудно догадаться! Через несколько дней, когда вернулась дочь из турпоездки, папа ей: «Что же ты натворила!», она, наверное, в ответ: «Ты, папа, о чем?»

Он ей: «Зачем ты решила убежать из страны?», она в ответ: «Папа, ты чего? О чем ты?»

Ну, и все быстренько вскроется! И скорее всего, заявлять они не будут – да разве признается патриарх Сибири, что его «кинули» на десять тысяч, а могли – и на большую сумму? Да нет, вряд ли Арсений Григорьевич пошел в КГБ с заявлением – ему проще лишиться денег и избежать позора.

Да и связываться с КГБ лишний раз ему не с руки, так что…

Рассказать, чем занимался потом? Э-э-э, нет, Виктор Дмитриевич! Если вы меня уличите в совершении любого преступления до истечения срока давности этого дела с патриархом, то по закону действие статьи 48-й прерывается, и давность исчисляется от времени совершения последнего преступления. Что же вы думаете, я вам, как дурак, рассказал о деле, которое может автматически определить мне «десятку»? Не-ет, вам на меня ничего не найти! Кроме ваших барнаульских дел, на которых я, как дурак, попался! Из-за страсти к форсу!

Вот так-то, Виктор Дмитриевич!