Читать книгу "Под стук колес. Дорожные истории"

Ну, выпили, не спеша, по кружке, и пошли на мотовозную станцию. Было нас в тот день четверо. Я, Алик, Курбан и Руслан. Все – примерно одного возраста, причем внешне… Ну, вы знаете, я самый блеклый среди них был… Не нужно смеяться – они ведь яркие, брюнеты, широкоплечие и мускулистые – в общем, очень красивые ребята… А я – русоволосый блондинчик. Да и худой тогда был – до невозможности!

В общем, сели мы на платформу мотовоза – именно открытую платформу с крышей, а не в вагон! Держимся за поручни, едем.

А поезд идет сквозь лес, руку можно протянуть – и по ней будут скользить веточки и листья. Нет-нет, именно скользить, скорость мотовоза небольшая, не больше сорока километров в час.

И проплывает перед вашими глазами красота необыкновенная. Там ведь не просто леса тогда были – лиановые леса!

Вот о них стоит рассказать подробнее.

Представьте себе дубы, белолистые тополя (мы называли их белолиственницами, потому что с внутренней стороны у этих тополей лист покрывал серебристый мягкий пушок) … Были и другие широколиственные породы, но я их не помню, главное – дубы!

И вот ствол каждого дерева, вокруг, в радиусе метров десяти непролазной чащей закрывают толстые, в руку толщиной лианы. Они тянутся от почвы снизу и заплетают вверху всю крону дерева. Лианы – это дикий виноград и какое-то растение с ягодами, мы называли его «бронзой» за цвет ягод, Кстати. ягоды съедобные.

И вот такой лес – буквально непроходимая чаща! Пробираться в лесу приходится не между деревьями – между лианами, просто-напросто продираться сквозь них, а они растут густо.

Леса эти – реликтовые, они уже тогда были занесены в Красную книгу СССР и не могли были быть уничтожеными, потому что являлись уникальными.

Понимаете, когда-то тысячи лет назад возникли особые условия, и одновременно с ростком каждого дерева вокруг него торчали росточки лиановых растений. И они сотни лет росли вместе, и в процессе этого лианы обвивали кроны дерева (именно кроны, а не стволы!), причем симбиоз этот создавал благоприятные условия для жизни как лианам, так и их соседу и носителю – дереву!

Постепенно возникла также и уникальная фауна, способная существовать лишь только в лиановых лесах.

Там водились тогда из животных – дикие кабаны, из птиц – фазаны, из пресмыкающихся – множество видов змей и черепах. В том числе – водяные, а кавказского лианового удава я видел один раз своими глазами! На расстоянии, как вижу теперь вот всех вас!

Да-да, жили в этих лесах удавы. Небольшие, метра два длиной, но – водились!

А какие были бабочки! И дневные, и ночные. А жуки! Размером с мизинец, без преувеличения!

Конечно, я имею в виду свой тогдашний мизинец…

А лесные лужайки в глубине лесов – они были покрыты алыми маками. Нет, ромашки тоже росли, но мало, в основном – маки!

Выйдешь из-под кроны деревьев на такую лужайку – и дух захватывает! Под легким ветерком волнами качают алыми головами маки… Алое море просто!

И еще одно. Хотите верьте, хотите нет, но идешь бывало в безветренный жаркий день по лесной дороге – а каждый листок белолистых тополей трепещет… Вы представьте себе только – огромные высотой в несколько десятков метров деревья с трепещущей кроной!

Остановишься, бывало, нагнешь ветку, придержишь лист пальцами… А потом отпустишь его – а он вновь начинает шевелиться!

Вот сейчас рассказываю – а у меня все это стоит перед глазами. И просто мороз по коже, мужики…

Понимаете, я ведь рассказываю так подробно, потому что сейчас уже нет их, этих лесов!

Когда социализм рухнул, а СССР распался, в Азербайджане приватизировали землю и раздали ее в частные руки. Сплошь и рядом эемля в тех местах – фактически это либо сами лесные лужайки, либо примыкающие к лесным массивам земли. Поэтому сразу же началась рубка лесов.

Дуб ведь – особо ценная древесина. И началась промышленная заготовка дубовой древесины. А тут крестьяне, чтобы расширить земельные угодья, стали, в свою очередь вырубать и выжигать лесную флору… В общем, когда я последний раз был в Яламе, лиановых лесов уже не застал – так, небольшие островки вместо сплошного массива…

Можно, конечно, всячески ругать советское время, но в данном случае факт есть факт: тогда леса эти охранялись, а после отказа от социализма уничтожили их за одно десятилетие… Кстати, восстановить их невозможно.

Вот сквозь это зеленое кипение и ездил ежедневно мотовоз. Из Яламы в Рыбсовхоз – и обратно.

И каждый раз я молча смотрел на проплывающие мимо увитые лианами деревья и восхищался. И не понятно – почему, ведь я вырос, можно сказать, здесь, и все это было мне насквозь привычно! Наверное, я словно бы чувствовал, что пройдет несколько десятилетий – и мы своими руками уничтожим это великолепие.

В общем, приехали мы. На конечной вышли, и почти все приехавшие направились по широкой дорожке к берегу моря. А мы свернули на скрытую высоким кустарником извилистую узенькую тропинку, которая вела прямо к рабочей столовой, находящейся в нескольких десятках метров и укрытую от глаз людей, не знающих о ее существовании, высокими деревьями акаций.

Но мы-то были не приехавшие издалека на отдых, а местные! И знали, что в этой столовой за 50—70 копеек можно пообедать. Первое, второе, компот…

Вот мы и приспособились – приедем в Рыбсовхоз, покушаем, не спеша, в столовой, причем мы знали, что часов в двенадцать по воскресеньям в ней почти никого не бывает…

И – на море до вечера!

Вот в этой-то столовой все и началось. Тогда, в то июльское воскресенье 1975 года.

2

В столовой было пусто. Лишь за столиком у окна сидели двое – девушка нашего примерно возраста с сестренкой лет пяти-шести.

Я на них и внимания бы не обратил, если бы она не была то ли китаянкой, то ли – вьетнамкой. Ну, и сестренка ее – тоже.

Все-таки, согласитесь, в то время представители стран Юго-Восточной Азии если и появлялись у нас на глазах, я имею в виду рядовых граждан, то как делегации, ну, или просто группами в сопровождении переводчиков.

Нет, ну, в Москве, Ленинграде – там конечно… А я вот, пока жил в Баку в шестидесятых годах, не припомню, чтобы встречал представителей этих народов. Вот так вот, запросто.

Нет, ну, и представьте – в Азербайджане, в глубинке, в обычной совхозной столовой – и вдруг китаянка. Тогда ведь отношения с Китаем были весьма прохладными.

В том, что я сделал далее, виновато, наверное, пиво.

И то, что мы выпили в парке, еще в Яламе, и… В столовой в буфете продавалось польское пиво, в таких бутылочках, как сейчас продают кока-колу, пепси, фанту…

А я до этого таких бутылочек не встречал. Это позже уже я с семьей буду отдыхать в Крыму и там пить пепси-колу именно из таких вот посудин.

Ну, а в этот раз мы взяли по такой маленькой бутылочке пива, и обедая, запивали им.

В общем, были мы все слегка возбуждены, что ли… Нет-нет, совершенно трезвы – в нашем возрасте кружка пива плюс трехсотграммовая бутылочка того же пива… Ну, подумайте сами!

Итак, мы сидим, разговариваем, едим-пьем. Вокруг – столы с составленными на них перевернутыми стульями – столовая только-только открылась – воскресенье же! Ну, и у окна обедают двое.

Поскольку они пришли раньше, они и закончили первыми. Девешка составила посуду на разнос и, держа его в руках, понесла к окну мойки. И шла прямо в нашу сторону – мимо нас должна была пройти.

Когда она приблизилась, я одним движением, как сидел на стуле – так и выдвинулся, перегородив слегка проход. И повернув в ее сторону голову, весело уставился ей в лицо.

Мои друзья затихли. Понимаете, т а м в то время (сейчас тем более), с девушками не знакомятся так, как у нас в России. Там все гораздо строже и моральнее, что ли… Ну, вспомните фильм «Мимино» – помните, что говорит Фрунзик Мкртчан Вахтангу Кикабидзе? «Правильно твоя девушка не пришла. Если бы кто-то захотел пригласить куда-нибудь мою дочь, он должен прийти ко мне и сказать – уважаемый… (не помню имя героя фильма). позвольте мне пригласить вашу дочь…», и так далее.

Понимаете? Это – Кавказ, и то, что у нас запросто, там весьма запутано и усложнено. Поэтому, вообще-то, то, что я сделал, была по местным понятиям из ряда вон!

Я ведь все это знал – вырос там! А вот как будто черт под локоть ткнул.

Сижу я, нахально улыбаюсь ей в лицо, а она… Спокойно подошла, протиснулась лицом к нам мимо спинки моего стула и столом сзади и пошла к раздаче. Оставила у окошка мойки разнос с посудой и, возвращаясь, прошла тем же путем – протискиваясь в узком пространстве за моей спиной.

Потом, поглядывая на меня, она вытерла платком руки сестренке, взяла ее за руку и они ушли. Вот только после всего этого подали голос, загомонив, мои друзья.

– Ты что делаешь? – сказал Руслан. – Знаешь, кто это? Мила-японка, она всех в Рыбсовхозе держит вот так! – И он показал мне сжатый кулак.

Мне придется отвлечься опять. Разговаривали мы на своем, как сейчас бы сказали – «молодежном слэнге». Это не нынешний молодежный, я бы сказал – исковерканный и переполненный американизмами, русский язык и жестикуляция. Нет, просто значения некоторых слов и оборотов в русском языке тогда у молодежи здесь были другими. И «держит всех» означало всего лишь – является лидером, авторитетом своих ровесников. Причем обоего пола.

Собственно, на этом все и закончилось. Я лишь пожал плечами в ответ – ну, а чего что-то говорить? Что я, в сущности, такого особого сделал?

Нет-нет, я так никогда и не узнал, откуда японцы взялись в Рыбсовхозе на берегу Каспия. Ну, не узнавал, не интересно мне было!

Когда после обеда мы спустились на пляж (Каспийское море ощутимо высыхало после строительства каскада ГЭС на Волге) по тропинке с высокого откоса – лет тридцать назад именно о него плескались соленые морские волны – песок у воды был заполнен смуглыми и белыми телами загорающих.

Как обычно, кто-то играл в мяч, некоторые закусывали тут же, у воды. Отличие от, скажем, крымского пляжа в том, что нигде не было видно бутылок со спиртным. Я не заметил даже пива.

Хотя народу было очень много. Ну, к нам приезжали в выходные дни отдыхать на море даже из Баку. Возле Баку вода грязная – результат добычи нефти на шельфе.

Купаемся мы, загораем. И вот кто-то, кажется – Руслан, вставая, сказал:

– Ара, эта Мила-японка совсем надоела, туда-сюда ходит, ходит…

(Ара – еще одно жаргонное словечко, добавляемое тогда в начале чуть ли не каждой фразы).

Я сел на песке и увидел проходившую мимо по кромке прямо возле воды Милу.

Мне было семнадцать, но я уже был юношей не глупым. То, что эти дефилирования заметил Руслан, парень местный, означало, что такие хождения туда-сюда для Милы-японки не характерны. Ну, раз они бросались в глаза.

Я сидел на песке, закутав голову майкой – была самая жара, часа три пополудни.

Мила прошла еще раз, и вот тут я рассмотрел ее внимательно. Была в ней какая-то необычность, была… Правда, трудно уловимая взглядом…. Она была чуть выше обычных японок, может быть, метр-шестьдесят, или даже еще больше. Лицо – обычное, без ярко выраженных черт, свойственных многим японкам – выступающих скул, узкого разреза глаз.

Нет, глаза у нее были черные, и волосы прямые, но не цвета вороньего крыла, а вроде как у наших европейских брюнеток, только не вьющиеся.

Фигурка у нее была красивая – тоненькая, с прямыми длинными ногами, и развернутыми чуть более, чем обычно, несколько широковатыми плечами. И походка балерины.

Привлекала к себе она внимание, что там говорить… Чувствовалось в ней что-то этакое… Наверное, характер.

Однако ни один из нас и теперь не проявил внимания, и я тоже сразу же просто забыл о ней. Мы купались, загорали. Пока кто-то из нас не захотел прогуляться по берегу и, вернувшись, не сказал нам возбужденно:

– Ара, пойдемте! Столько красивых девушек в одном месте в купальниках я ни разу не видал!

Мы вскочили с полотенец и побежали за ним.

Пришлось пройти метров пятьдесят. Пляж здесь кончался, и вот тут на берегу лежал, накренившись, старый рыбацкий баркас: полуразвалившийся, утонувший в песке. А возле него расселись девчонки лет пятнадцати-двадцати, в купальниках, числом примерно двадцать-двадцать пять, все русские, а перед ними, расхаживая и при этом жестикулируя, что-то говорила Мила-японка.

Нет, что именно – я не знаю. Мы ведь близко не подходили.

Интересно, что через полчаса я мог наблюдать уже недалеко от нашего места такое же «совещание», которое проводила местный молодежный лидер уже с парнями численностью примерно той же.

Ну, а вскоре мы спохватились, что через пятнадцать минут отходит очередной мотовоз на Яламу, быстро собрались и пошли на остановку. Мы успели на мотовоз, и, вернувшись домой, даже и не вспомнили больше ни о Миле-японке, ни об описанной поездке на море.

Другие проблемы занимали моих друзей – они выбирали институты, куда хотели бы поступать, собирали вещи, учебники – им предстояла разъехаться по большим городам. Впоследствии двое из них закончат Махачкалинский университет, а один – Бакинский.

Но это – впоследствии. А пока они разъехались – им предстояли с 1-го августа вступительные экзамены. А я остался впервые за все годы один. Все последующие дни.

И это были грустные дни. Впервые за все годы, проведенные здесь летом, я остался один, без привычной компании друзей. Но даже не это было главным.

Главное было то, что деды мои объявили, что предстоящей осенью они продают все и переезжают жить к нам на Алтай. Здоровье не позволяло им жить во влажном жарком климате, у них болели легкие.

Говоря проще, возможность моего еще одного приезда в Яламу, становилась не просто проблематичной. Да нет, я просто понимал, что вряд ли когда-нибудь еще приеду сюда.

Да не стоит говорить, что можно ведь приезжать в гости к друзьям! Хотя мне и было тогда всего семнадцать, но я был уже достаточно умным. И знал, что жизнь – штука сложная, что между нами слишком большое расстояние – 5 тысяч километров. Да-да, если ехать через Москву, а именно так только я и ездил. Сюда, в Азербайджан. И что закрутит каждого из нас в колесе жизненных коллизий и разметает друг от друга, возможно, еще дальше.

Ну, а тогда я засобирался домой. А так как Каспия я мог больше не увидеть, я в последние дни решил выбраться два-три раза на море. Билет был куплен, кажется, на седьмое или десятое августа, и я оставшиеся дни мог свободно располагать собой.

Был будний день, мотовоз ходил почти пустым, и я поехал часов в двенадцать в Рыбсовхоз.

Я не заходил в столовую, сразу пошел на пляж, который оказался почти пустым. Лишь кое-где, то здесь, то там на песке лежали одинокие парочки, кое-где – семьи.

Но, повторяю, пляж был почти пуст.

Я отошел от последних загорающих метров на тридцать и расположился на песке в полном одиночестве. Расстелил полотенце, разделся. И пошел к воде.

Вообще, если вы не были на Каспии, то не знаете, что вода в нем сильно отличается от черноморской. Здесь песок – мелкий, не ракушечный, как в Крыму. И поэтому морской прибой, двигая постоянно воду, поднимает песок со дна, и вода кажется не синей, а сероватой, белесой, я бы сказал.

Но взвесь состоит из настолько мелких частиц и ее столь ничтожно мало, что когда вы купаетесь – вы купаетесь в обычной воде. Только, повторяю, белесого оттенка.

Нет, ну стоит пройти или проплыть подальше – вода станет синей. Это ведь только у берега она замутнена.

Ну, короче говоря, я искупался и решал позагорать. Завернул голову в майку – и сделал непростительную глупость! Я не заметил, как уснул!

И, конечно, когда проснулся через час – сильно обгорел.

А проснулся я из-за негромких голосов, раздававшихся рядом со мной.

Сняв с глаз майку, я увидел Милу, ее сестренку и взрослого мужчину с ними. Наверное, это был ее отец.

Вообще-то я хотел одиночества. Я и место-то выбрал подальше от всех. Я подумал, вставая на ноги, что пока спал, народу прибавилось, и поэтому семья Милы случайно оказалась рядом. Но ничего подобного! От нашей группы – меня и семьи Милы – до ближайших отдыхающих было по-прежнему далеко.

Честно говоря, я рассердился. Я ведь приехал грустить и прощаться с морем, и хотел одиночества.

И я пошел охладиться в воду.

Слегка поплескавшись, я, когда вернулся, увидел, что возле Милы сидят на корточках двое местных ребят. Они были в плавках, и все трое о чем-то оживленно говорили. Потом пошли в воду.

Купались они долго, что-то выкрикивали, брызгались. И вот когда они выходили из воды, я решил проверить, имеет ли какое-то отношение все происходящее ко мне, или нет.

Нет-нет, мы с друзьями были достаточно взрослыми и на девочек поглядывали. Но мои российские замашки не годились для Азербайджана – когда я в Яламе «положил глаз» на одну красивенькую лезгинку, Алик, заметив это, сказал мне:

– Ара, бесполезно! Чтобы у нас обладать девушкой, нужно полгода ухаживать, дарить цветы, смотреть, вздыхать… Тогда, может быть (Он подчеркнул интонацией это «может быть!»), ты чего-нибудь добьешься. Это – Кавказ, друг!

Поймите, решив проверить Милу, я ничего такого не думал. Просто мне стало интересно. Ну, и конечно, лестно было бы убедиться, что я обратил внимание на себя такой необычной девушки!

И вот когда она выходила из воды, я встал и пошел к морю. Вошел в воду, окунулся и поплыл. И здесь нужно упомянуть еще об одной особенности Каспия.

С берега, чтобы добраться до настоящей глубины, нужно пройти метров шестьдесят по перекатам. Это – донные повышения состоящие из плотного песка. В море там так: идешь вглубь, воды – по пояс, затем подъем, и воды по колено. Далее – глубина больше, дна ногами уже не достать, а на перекате впереди – по грудь.

И так далее – пока глубина не станет такой, что ногами донные перекаты уже не достаешь. Но это – метров в пятидесяти от берега.

Вот на одном из перекатов я оглянулся – Мила плыла сзади, рядом со мной. Потом поравнялась и встала на перекате на ноги.

Я обратил внимание, как она легко держалась на воде. А я и тогда плавал плохо, и сейчас толком плавать не умею. И поэтому, когда мы поплыли дальше и я почувствовал внизу под собой холодную воду, то понял, что начались глубины. И повернул назад.

Понимаете, я вдруг представил, что начну тонуть и Мила меня спасет. Это же было бы таким позорищем!

Так вот, я вернулся, а Мила поплыла дальше. Когда я выходил из воды, то миновал совхозных ребят, стоявших на берегу и наблюдавших все это время за нами. И услышал, когда шел мимо них, разговор:

– Ты плаваешь? – на местном языке это означало «Ты занимаешься спортивным плаванием?»

– Да!

– Она – тоже. Она – мастер спорта!

Вот так-то. Хорош бы я был, если бы решил поплавать наперегонки с Милой-японкой…

Она ушла в море так далеко, что лишь голубая резиновая шапочка точкой отсвечивала на солнце. И плавала там около часа.

А я… Ну, а что – я? Когда она вернулась, стала что-то тихонько говорить отцу, вытираясь полотенцем.

А я тем временем собрался и пошел на остановку мотовоза. И уехал.

А так как я обгорел с одного бока, и очень сильно, то на море смог съездить еще лишь один раз, накануне отъезда. Дня через три-четыре.

Я очень хотел попрощаться с Каспийским морем.

3

Да, знаете ли… Именно – попрощаться. Как прощаются с людьми.

Ну, приехал я, как и раньше, часов в 12-ть, купаться и загорать я ведь не собирался. Честно говоря, я думал уже о доме. Есть у меня такая особенность характера – и тогда уже была она: я никогда не жалею о том, что прошло. О том, что потеряно. О потраченных деньгах, например.

В тот момент, когда я некую сумму потрачу, я в уме её как бы списываю, и начинаю рассматривать свою финансовую состоятельность с этого момента. А потраченных денег как бы и не было вовсе…

Это очень удобно. Я ведь всю жизнь прожил скромно, все свои сознательные годы… Знаете, как едят себя многие, кто не умеет вот так обращаться с деньгами?

Нет-нет, это умение именно так вести денежный учет пришло со временем. А тогда я умел просто смиряться с неизбежным и не жалея о том, что все равно прошло (или пройдет), думал о предстоящем.

А с деньгами меня жизнь научила, это мне тогда еще предстояло освоить… Да и какие деньги могли быть у семнадцатилетнего пацана?

Ну, я спустился с откоса к морю, походил по берегу. Знаете, не спеша прошелся в обе стороны.

Людей в этот раз почти и не было. Был сильный прибой, волна поднимала песок, и купаться в такую погоду местные избегали.

Ну, а мне-то выбирать не приходилось! Тем более, что небо было ясным, так что пекло, как и все предыдущие дни – вовсю.

Поэтому я разделся, быстренько обкупнулся, и вышел на берег. Постоял, обсох, и пошел на остановку мотовоза.

Знаете, вот сейчас я вспоминаю – почему-то ведь и не интересовало меня никогда ничего здесь, кроме моря. Я имею в виду, что если бы меня попросили тогда нарисовать примерный план поселка Рыбсовхоза – ну, где находится поссовет, в конце концов – магазины, школа и больница, так ведь я бы не смог!

Могу представить себе остановку, столовую, линия домов, подступающих к морю на высоком обрыве песчаного откоса, и все!

Я теперь вот думаю – почему? Кроме моря, меня там ничего не интересовало! Да и в Яламе самой – тоже. Ну, где клуб – знал, каждый вечер ходили в кино. Парк, рынок, магазины. И все. Я даже не знаю, как выглядит горсовет и где он находится!

И у меня ощущение, что такой вот утилитарный подход – результат своеобразного предвидения – все равно ничего из этого я никогда в перспективе не увижу, мне оно – просто не может пригодиться. Ни в коем случае!

Ну, понятно, коли еще несовершеннолетним я уеду и никогда больше туда не вернусь…

Но я отвлекся.

Так вот, вышел я на остановку, а мотовоз с полчаса как ушел. И, поскольку день был будним, на остановке не было ни души.

Я отошел в тень высокой акации и приготовился ждать.

И внезапно появилась о н а.

Я пытаюсь теперь вспомнить, откуда и как она появилась на площадке – и не могу. Наверное, я просто отвлекся – засмотрелся на что-то, и она неслышно вышла на остановку.

По одной из тропинок, которые вели среди густо растущего кустарника и высоких акаций с разных сторон из поселка на укрытую в густой зелени остановку.

А вот Милу саму – я помню хорошо.

На ней было красное, в мелкий цветочек легкое платьице то ли из ситца, то ли из какой-то подобной ему ткани. На ногах легкие босоножки, по-моему – белые… Или тоже красные.

Ну, что еще я запомнил?

Да ведь особенно нечего и вспоминать-то… Она тихонько прохаживалась по кромке утоптанного песка вдоль рельсов, изредка ковыряла носком босоножки песок и поглядывала на меня.

А я, как дурак, стоял и, в свою очередь, смотрел на нее.

Нет, ну а чего я мог сделать? Вы поймите, семидесятые годы – конечно, не шестидесятые, но вовсе и не восьмидесятые! Да, в восьмидесятых с приходом Горбачева наши моральные устои стали истаивать на глазах. Ведь это сознательно делалось – сначала был изъеден нравственный стержень, а когда в сознании людей все смешалось – то, что считалось хорошим, с тем, что считалось плохим – тогда легко было произвести переворот… Силами столичных интеллигентов и сочувствующих им…

Стоп! Вот только не надо о патриотах! Которые ложились под танки! Буквально на днях в каком-то очередном фильме «о плохих коммунистах» демонстрировались кадры любительской съемки о том, как ложились под танки в августе 1991 года молодые люди, чтобы остановить наступление на Москву. Ага, ложились, а как только очень медленно двигающийся танк приближался – ловко так выкатывались из-под гусениц…

Да все, что делалось тогда и говорится через средства масса-медия сейчас о тех событиях – густо-прегусто замешано на лжи!

Ну хорошо, коммунисты – врали! Пусть так!

Но зачем в борьбе со всем коммунистическим не менее вдохновенно лгать сейчас? Что, «клин клином вышибают»?

Так ведь это – клинья!

Вот вам пример. Коли заговорили мы о разрушенных тогдашних нравственных устоях.

Я собственными ушами слышал в одной из передач признание Владимира Познера, который сказал, что фактически на вопрос американского зрителя в популярнейшей тогда телепередаче «Телемост между Америкой и СССР» (который, кстати, он же и вел вместе со Стивом Донахью): «Как у вас обстоит дело с сексом?» наша женщина ответила не «У нас секса вообще нет», как услышал весь Советский Союз, и что вызвало всеобщий хохот и повсеместные реплики в этот момент по всей нашей стране в среде зрителей, вроде: «Какие же мы идиоты!» и «Нет, ну из нас дураков сделали!»

Так вот, фактически та женщина в студии совершенно верно и честно ответила на вопрос. Она сказала следующее: «У нас секса вообще нет в кино и на телевидении». То есть – н а э к р а н а х.

Да нет, именно Познер признался в одной из нынешних своих несколько лет назад, я сам слышал! А он ведь и вел с советской стороны этот телемост. Эти два слова сознательно были вырезаны.

Вот так нам и внушили то, что хотели внушить.

Но я совсем уж отвлекся. Знаете, я ненавижу ложь в любых формах и из любых уст. А также – необязательность. А сам… Я ведь из-за этого всего сейчас вот и морщусь здесь на полке…

Ну, да это вы сами сейчас поймете. Что именно я имею в виду.

Итак, я стою столбом, Мила-японка ходит рядышком (да даже не ходит – вышагивает так, очень не спеша!) по кромке песка вдоль рельса узкоколейки, поглядывает на меня. И оба мы, как два дурака, понимаем, что н у ж н о же что-то делать: подойти кому-то первому, сказать что-то…

Нет, это теперь я понимаю – девочка, которая была несомненным авторитетом для молодежи крупного поселка, девчонка, лет в 17—18 имеющая спортивную степень «Мастера спорта СССР», говоря современным языком, «в вопросах взаимоотношения полов» была столь же неопытной и чистой, как и я сам.

Да-да-да! Сам я в отношениях с девочками был тогда совершеннейшим болваном. Вот у меня был друг, он с четырнадцати лет уже вовсю спал с девчонками. Причем как-то у него получалось это проделывать летом, то есть тогда, когда я уезжал на Кавказ.

А вот разгребать последствия приходилось мне.

Начинался учебный год, и примерно в начале сентября он прибегал ко мне о очередным письмом от своей летней пассии (а гулял он почему-то с приезжими), в котором ему сообщалось, что, возможно, он станет папой.

И я садился и сочинял ответ. Ну, не помню, что я писал от его имени – что-то о том, что он слишком молод, школьник, материально семью обеспечивать не сможет, и тому подобное…

И знаете, папой он так и не стал! То есть письма мои срабатывали!

Да, так вот, он не раз мне, конечно же, рассказывал, как знакомился, как целовал первый раз очередную свою любовь, ну, и так далее – весь процесс обольщения до конца!

Да и сам я знакомился уже не раз с девчонками – гулял с ними, за ручку держал. А вот ведь даже не целовался ни разу.

Да, такое было тогда время. И такими были мы…

Так что, скорее всего Мила тоже была такой же – чистой, неопытной, интуитивно чувствующей, что вот он, тот, кто так нравится, так хочется обнять его – и он уезжает!

Но как бы то ни было, она была пусть волевой, пусть натура у нее была сильной, но она же – женщина! И это – Кавказ! Она никогда не подошла бы первой.

Да нет, эти все рефлексии результат моих нынешних раздумий. А тогда… Наверное, тогда я сделал глупость.

Мотовоз пришел чуть позже расписания, на платформу сели несколько человек. И мне нужно было садиться…

Я посмотрел на Милу – она стояла, смотрела на меня, безвольно опустив руки.

И я решился. Я подошел к ней и очень осторожно обнял ее за плечи и прижал к себе.

Знаете, я помню как сейчас – она была, как натянутая струна.

На несколько мгновений мы застыли. Я запомнил горьковатый запах ее волос, твердые маленькие груди, которые я чувствовал кожей тела. Ее маленькое ушко оказалась возле моих губ.

Не нужно мне было говорить того, что я прошептал в это ушко. Я легонько коснулся его губами:

– Я приеду! Ты жди…

Вот и все! Всего лишь эти четыре слова… Дурацкие четыре слова!

Для меня они не значили ничего. Ну, не знаю, что меня заставило сказать это!

А что потом? Да ничего не было потом! Я легким движением прикоснулся губами к ее губам, и побежал к тронувшемуся мотовозу. Вскочил на ступеньку. Это не было поцелуем в том смысле, в котором мы понимаем обычно это слово. Именно, что просто прикоснулись мы друг к другу – и все!

Мила смотрела мне вслед. Я поднял руку – нет, не помахал – только пошевелил пальцами…

И уехал. Чтобы больше никогда не приехать сюда вновь.

А она – осталась. И принялась ждать.

Нет-нет, именно п р и н я л а с ь ждать. Это ведь – девочка необычная, чрезвычайно сильная и целеустремленная, умеюшая ставить цели и добиваться их достижения.

Если бы я понял это тогда… Ну, теперь что говорить!

А тогда я на следующий день уехал. Чтобы, вернувшись в Барнаул, жить себе поживать, ни о чем не думая.

Я закончил школу, потом поступил в институт. Какое-то время я переписывался с ребятами. И забыл постепенно и о Миле-японке, и о своем обещании.

Звоночек прозвенел, когда через полтора года я получил письмо от Руслана. Руслан учился в Махачкале, но регулярно ездил на каникулы домой в Яламу. Так вот, он писал, что был дома, встречал Новый год в Яламе и там во время праздников кто-то сказал ему, что осенью рыбсовхозовские парни «перевернули Яламу» – они искали какого-то русского парня, который должен был приехать летом, но так и не появился.

Руслан не знал о моем прощании с Милой, никто из моих друзей этого не знал. Он просто шутя спрашивал в письме – не я ли это?

Тут я вспомнил, конечно, свое прощание с Милой. На остановке мотовоза. Но вот о своем обещании припомнил лишь мельком, так, вспомнил – и сразу забыл.

Не прислушался я, одним словом, к звоночку…

Я был влюблен тогда. Но – не в Милу. Это было в Барнауле – моя первая любовь. Настоящая, когда ночами не спишь, страдаешь…

Нет-нет, я не женился на ней. Вообще ничего у нас не было – это ведь была первая любовь образца семидесятых!

Женился я позже, и брак оказался недолговечным. Да и вообще в дальнейшем вся моя жизнь сложилась как-то неудачно…