Читать книгу "Дом на Дворцовой"

13

Нины Андреевны не стало в середине июля. Её похоронили на староохтинском кладбище. По странному стечению обстоятельств от её могилки с простым деревянным крестом был хорошо виден чёрный мраморный памятник цыганки Кармен. Той самой Кармэн, которая разрушила счастье и жизнь самой Нины Андреевны много лет тому назад. Теперь соперницы покоились рядом и, наверное, ненависти больше не испытывали. Десять лет, прошедшие со времени гибели любимого обеими женщинами Григория, примирили их навеки. Его сын – Юра, своевольный подросток, чертами лица, характером и всем своим внешним обликом повторяющий отца, первое время часто навещал могилу матери. Сёстры после похорон разъехались по местам службы своих мужей. На Крайний север, прихватив грудного Володеньку, уехала Марина. В уютной Магдебургской квартирке в восточной Германии снова воцарила Тамара для производства кулинарных чудес и личного счастья своего мужа. Галя вернулась в Магадан, где вдвоём с главой семьи продолжила «перевоспитывать» героев войны и тех, кто попал к ним на перевоспитание по ошибке или по злому умыслу доносчика. В квартире стало просторно. Никогда не покидавшей Ленинград Лариске походы на кладбище откровенно не нравились. Как она любила говорить: «Меня это расстраивает. Я переживаю, и от этого ещё больше расстраиваюсь… Даже не уговаривайте – не пойду…».

Поэтому уход за могилкой по умолчанию лёг на Юрины плечи. В один из дней он остановился у памятника Кармен и долго рассматривал высеченный на его фасаде портрет цыганки в надежде понять своего отца и, если получится, то и простить.

– А позолоти ручку, миленький! Дай я тебе погадаю, жизнь твою по полочкам разложу, от сглаза избавлю… – рядом с Юрой стояла немолодая цыганка. Вдруг, прервав свой монолог, она схватила его за руку: – Гришенька!? О, Господи!.. Нет! – Прости меня, малец, дуру старую. Совсем голова помутилась, – воскликнула она. – Не сын ли ты Гришки нашего? Уж больно похож.

Шестнадцатилетний подросток немного растерялся, но юношеское любопытство быстро справилось с растерянностью и он кивнул головой. Подошла вторая цыганка, потом третья. Вместе они уговорили Юру поехать к Бахтало – старому цыгану, Барону и отцу покойной красавицы Кармен.

Юру провели в большую комнату, где сидя за большим дубовым столом играл в шахматы сам с собой немолодой хозяин. От неожиданности Бахтало вздрогнул. Волна разнообразных воспоминаний навалилась девятибальной мощью и захлестнула, на пару мгновений лишив его возможности вздохнуть. Этот юноша был точной копией Гришки – его друга, подельника и возлюбленного ненаглядной его дочери, погибшего в сорок первом. Когда Бахтало удалось справиться с волнением, он проговорил:

– Ну, здравствуй! Подойди поближе, дай мне посмотреть на тебя. Ты знаешь, когда-то мы с твоим отцом были близкими друзьями. Ты уже не мальчик. Некоторые вещи ты должен понять и принять их такими, какие они есть. Я говорю о своей дочери и твоём отце, – глаза старого цыгана наполнились влагой. – Прости отца! Дай бог тебе любить, как он любил! Дай бог тебе, чтобы тебя так любили, как любили его… Расскажи мне о себе. Я хочу всё о тебе знать. Присаживайся, сейчас обедать будем. Потом, когда-нибудь я расскажу тебе про него…

Начиная с этого вечера дом цыгана стал вторым Юриным домом. Бахтало настоял, чтобы он закончил девятый класс и подумал о том, чем бы хотел заняться в будущем. Он совсем забыл, что Юра – сын Гришки. А из Гришки работник был, как из… ну, в общем, это понятно. Не было в нём пролетарской трудовой искры! Физический труд он презирал и как средство существования своей молодой жизни не рассматривал. Вот в биллиард постучать – это да, это можно. И целый день у стола простоять с кием тоже можно. Можно семечками поторговать на рынке. Да мало ли ещё какие важные дела ждут шестнадцатилетнего подростка на улицах большого города. Со временем он подружился с племянником Барона, Ромой. Таким же балбесом, как и он сам, но только постарше. Вдвоём они напридумывали десятки способов, как проникнуть в безбедное бытиё.

Среди самых надёжных казался, конечно же, самый простой и апробированный жуликами сотни лет назад на рынках и площадях Рима и Москвы, Питера и Мадрида, Лондона и Парижа, Истамбула и Иерусалима. Этот способ и сейчас с успехом используется там же. Его суть состоит в следующем: достаётся дефицитный товар – предпочтительно модные тряпки в ассортименте. Это могут быть кофточки, юбочки, шарфики и блузочки. Или ещё что-то. Товар кладётся в пакет, мешок или баул. Первый акт постановки закончен! Затем в точно такой же пакет, мешок или баул кладутся обычные тряпки не имеющие ценности. Закончен второй подготовительный акт. На сцену выходят артисты! Молодая цыганка, одетая в цивильное, изображает горе и предлагает купить модные вещи проходящим мимо девушкам и женщинам. Ей эти вещи больше не нужны, потому что у неё горе! На представительниц прекрасной половины человечества это действует… Вы знаете такую, которая откажется порыться в тряпках? Нет! – таких вы не знаете. Итак, содержимое баула клиентке понравилось. Цена, конечно, высоковата, но после короткой творческой перепалки становится приемлемой. Теперь сделка готова к своему завершению. Третий акт заканчивается под аплодисменты невидимой публики! В момент, предшествующий обмену товара на деньги, происходит криминальное действие, описываемое в уголовном кодексе, как подлог или подмена. Клиентка получает обычные тряпки вместо модных заграничных и с благодарностью покидает сцену. Занавес падает, спектакль окончен, цыгане гуляют! Аплодисменты! Место действия, декорации и артисты меняются. Спектакль повторяется! Вот это жизнь! Юра ушёл в неё с головой, лишь иногда вспоминая о данном Барону обещании закончить школу. Так же, как и его отец, он прекрасно танцевал и научился петь по цыгански с надрывом и со свойственными только им особыми голосовыми модуляциями. Молодые цыганки засматривались на него, но не среди них искал своё счастье юноша. В доме на Дворцовой, только этажом выше, жила Юрина одноклассница Леночка, в которую он был влюблён с детства и которой собирался открыться в ближайшем будущем. Скрывать свои чувства он толком не умел, поэтому Леночка и так всё видела и чувствовала. Она как бы замерла в предчувствии и ожидании чего-то, о чём запрещала себе думать. Она и не думала. Она просто мечтала! В мечтах она превращала себя в принцессу, а курчавого хулиганистого Юрку сажала на белого коня. Тот скакал за своей принцессой по болотам и полям. По горам и лесам, преодолевая пространство и однажды они встретились… На этом мечты заканчивались, потому что Леночка представляла из себя тип комсомолки-отличницы, для которой существовали свои правила жизни и поведения в ней. Они – эти правила – мечтать дальше не разрешали, потому что там начиналось стыдно! Не зря же Павел Корчагин так и не переступил черту, за которой находилось это загадочное и такое заманчивое «Стыдно». А сами правила складывались из Надо, Можно и Нельзя. Леночка им безукоризненно следовала. Итак:

– Надо: читать правильные книжки, выступать на комсомольских собраниях, скромно и по-советски одеваться, помогать маме, заниматься спортом, хорошо учиться и исправлять двоечников.

– Можно: ходить в кино, в мороженницу, в парк кататься на карусели и лодке, учить и самой писать стихи, вести дневник и ходить на танцы в Дом Культуры.

– Нельзя: пить пиво и вино, ходить в ресторан, читать Есенина, встречаться с мальчиками, у которых плохое поведение и слушать «не нашу» музыку. Плохие мальчики занимали в этом списке первое место.

Этому кодексу поведения Леночка успешно следовала последние два года. Но сейчас, когда ей исполнилось семнадцать, делать это получалось всё труднее и труднее. Что-то отделилось от по-прежнему правильной головы и зажило своей неправильной жизнью внутри неё самостоятельно. Это «что-то» напоминало о себе чаще всего по ночам, когда Юрочка на белом коне мчался ей навстречу, сбросив на скаку одежду и улыбаясь. Пальцы сами непроизвольно расстёгивали пуговицы блузки и что-то настойчиво беспокоило ниже пояса. Понимание пришло завтра, когда дождавшись её во дворе, к ней подошёл спешившийся всадник и признался в любви. Потом обнял, прижал к себе, дав ей почувствовать свою напрягшуюся плоть, и поцеловал в губы, от чего у Лены подогнулись колени. Вместе они поднялись на второй этаж. В Юриной квартире никого не было. Сестра Лариска была на работе. Потом произошло то, на чём давно настаивала её природа. Нарушив главную заповедь из раздела «нельзя», Леночка взамен получила любовь и радость, страсть и жизненную мудрость.

Счастье и видимое благополучие в делах не покидало Юру ещё с полгода или около того. Во время очередного представления на Сенном рынке с участием Юры, Ромы и его сестры – цыганки Аси, в заключительной части спектакля возникли непредвиденные обстоятельства. Всю компанию повязали! До восемнадцати лет Юре оставалось три месяца, и он мог рассчитывать на снисхождение суда. Нанятый Лариской за немалые деньги адвокат по имени Сурэн, впоследствии составивший «великолепную четвёрку» Питерских адвокатов, что-то делал, а скорее всего не делал ничего. Юра получил три года, которые, как предполагалось, он должен будет провести в Металлостроевской колонии общего режима. Отныне, в доме на Дворцовой набережной постоянно проживала только одна представительница старого рода дореволюционных старожилов – Лариска. Её нынешнее положение ей очень нравилось, поскольку она была хозяйкой большей части квартиры! На дворе был март 53-го!

14

Усатого не стало! А вместе с ним не стало страха. Забитые забыли про раны, согнутые разогнулись, молчаливые начали разговаривать. За усатым вскоре последовал его главный опричник – Лаврентий, а вслед за ним покатились под откос карьеры опричников меньшего порядка. Из Магадана вернулась Галя с мужем Иваном, уволенным по сокращению за ненадобностью и в связи с обширной амнистией заключённых. Работу в Ленинграде Ивану было найти трудно, потому что слишком много бывших палачей попало под сокращение и они заполнили собой великий город вместе с теми, которые вернулись потому что их простили. Советская власть всех пристроить на новые места не могла, хотя палачи ей по-прежнему были нужны на всякий случай. Именно поэтому, кстати, наказания за пытки, издевательства и расстрелы никто не понёс. Пока суть да дело, Ивану удалось устроиться по специальности на должность заместителя начальника охраны на завод «Вулкан». Оттуда иногда пропадали галоши и обрезки резиновых шлангов. Должность была гражданская и не престижная, но прокормиться было можно. Тем более, что жена Галина под увольнение из славных рядов сотрудников министерства внутренних дел не попала и быстро нашла себе место работы в детской комнате милиции. Жаль, что немного опоздала, а то, может быть, и не случилась бы беда с Юрой – братом, отбывающим срок по малолетке. Ему оставалось ещё полтора года.

В мае, как уже стало обычным, на весеннюю сессию в институт приехала Марина с сыном, чтобы немножко подкормить себя и его. А в конце июня вслед за нею ожидали приезда в отпуск мужа Николая. Задерживаться в Ленинграде они не собирались. Все вместе они должны были уехать в Сочи, где в санатории имени большевика Серго Орджоникидзе их ожидал роскошный отдых. Ночью прозвенел звонок. Но не телефонный, а в дверь. Марина накинула халат и пошла открывать. На вопрос: «Кому не спится? Мы никого не ждём…» неожиданно ответил голос брата, которого она не слышала почти два года:

– Марина открой – это я, Юра, – дверь быстро открылась, и она прижалась к мокрой от дождя накидке брата.

– Юрка, ты откуда, ты что сбежал? – Марина едва могла говорить от волнения.

– Да, Мариночка, я сбежал. У меня есть только пять минут. Мне нужны деньги. Выручай! Я попробую уйти в Финляндию. Мне нужна какая-нибудь одежда, чтобы переодеться. В этой я оставаться не могу. Давай пройдём в комнату, – Юра сильно нервничал, говорил отрывисто, пытаясь справиться с волнением. Из-за занавески выглянула Лариска. Родственники её уже давно Ларисой не называли. Следов радости на её лице никто не увидел. Видимо, демон был не в настроении, чтобы радоваться:

– Уголовничек вернулся. И надолго ты к нам или так – проездом? – ехидно по-лисьи скаля зубы спросила она. Марина повернулась к сестре и жёстко сказала, наверное, впервые в жизни почувствовав к ней что-то похожее на ненависть:

– Задёрни занавеску и спи! Ты ничего не видела и не слышала.

От удивления, что Марина позволила себе так её одёрнуть, Лариска не знала, что и ответить. Растерялась, но решила не связываться и исчезла за занавеской.

– Не вздумай звонить! С тебя станется! – крикнула Марина вдогонку.

В глубине комнаты что-то пискнуло. Юра насторожился и заглянул за шкаф. Там, широко тараща глаза и улыбаясь, лежал его племянник Володенька. Увидев незнакомого дядьку, он перестал улыбаться и попытался сообразить, что ему сейчас сделать – разреветься или наоборот. Так они и смотрели несколько мгновений друг на друга. Потом Юра широко улыбнулся своей белозубой улыбкой и прошептал, склонившись над малышом:

– Катушкин! Какой ты смешной! Посмотри на меня, я твой дядя, – потом резко повернулся к Марине и сказал: – Мне пора! – и пошёл к выходу из комнаты. У двери Юра обернулся в последний раз, улыбнулся опять и исчез в темноте коридора. В Доме на Дворцовой он больше никогда не появится, хотя родился в нём и вырос. Отбыв наказание от звонка до звонка, он, в дополнение к наказанию, был лишён права на проживание в Ленинграде, как опасный уголовный элемент.

Через час или около того, но всё ещё глубокой ночью, в дверь позвонили вторично. На пороге стояли трое, одного из которых Марина знала. Это был участковый. Двое других были в незнакомой форме. Как тут же выяснилось, они были сотрудниками специального подразделения МВД, занимающегося поимкой сбежавших преступников.

Юру ловили не долго. Шаг за шагом продвигаясь к финской границе по лесам и болотам Карелии, он вынужден был иногда останавливаться и выходить из леса, чтобы сверить маршрут и купить поесть в какой-нибудь сельской лавке. Люди не могли не запомнить затравленного молодого человека, настороженно оглядывающегося на каждый звук или движение. На вопросы он отвечал односложно и с испугом. Всё в нём говорило о том, что перед вами беглец, и он нуждается в помощи. Направление, в котором он продвигался, должно было привести его в Сортавалу. Оттуда надо было сделать последний, но самый опасный бросок через границу. Что им двигало и почему он выбрал побег, когда оставалось только полтора года до окончания срока? Как он собирался пройти всю Финляндию, чтобы оказаться в Швеции? В Финляндии оставаться было нельзя, потому, что у неё был действующий договор с СССР о немедленной выдаче оказавшихся на её территории преступников. Никто не знал, как он собирался это осуществить. Наверное, Юра сам не знал, что будет делать, когда окажется на финской территории. Он потом говорил, что ему в лагере надоело и он, наслушавшись рассказов бывалых зэков про удачный побег кого-то из подельников, тоже решился бежать. Скорее же всего, он проигрался или над ним жестоко издевались. Чтобы с этим покончить, он ушёл в побег зная, что в эту зону он уже не вернётся. А там – будь, что будет!

Его поймали в двадцати километрах от границы, сонного, спящего у костра под елью. Ещё раз осудили, добавив три года за побег, и отправили на лесоповал в город Ухта в Коми АССР. Выросший без отца и лишившийся матери в шестнадцать лет, оставленный старшими сёстрами безо всякого присмотра, он не смог поэтому стать пай-мальчиком. Горячая кровь, передавшаяся по наследству от отца, знакомство с цыганской общиной, в которую он был принят, как и его отец когда-то, предопределили его будущее. Через четыре с половиной года мы снова услышим о нём, но это будет другая история.

15

В нерадостном настроении с юга возвращалось в свою Кувшинку семейство старшего лейтенанта Сафронова с женой и маленьким сыном. Марина всё время думала о судьбе брата. Эти мысли делали её настроение сумеречным настолько, что отпуск так и не сложился. Николай всё понимал, но всё равно злился. Потому что отпуск только раз в году и хотелось, чтобы было весело всё время. Чтобы рестораны… И чтобы танцы по вечерам в санатории. Чтобы молодая жена не отказывала, а маленький сын в это время крепко спал. Не получилось!

«Ну и ладно. Какие наши годы. Мы ещё всё успеем: и в Крым, и в Сухуми, и в Сочи опять приедем», – думал про себя Николай, и эта мысль его согревала.

– Послушай, Маришечка. Никто не виноват, что с ним так получилось. Ты же не можешь всё бросить и свою жизнь посвятить брату. У тебя на первом месте теперь семья. Мне надо служить, а тебе Володю растить надо. Ты институт собираешься закончить, а у Юры своя жизнь. Он сам решает, как её прожить. Захочет нормальным человеком стать – станет, и никто не помешает. Не захочет – значит так и будет по тюрьмам и лаге…

– Прекрати так говорить, Коля! Сейчас накаркаешь. Он мне дороже и ближе всех сестёр. Ты это понимаешь? Он по полу ползал и крошки с коврика подбирал, чтобы мне отдать, а сам голодный…, – у Марины от воспоминаний о блокаде на глаза навернулись слёзы, – а ты говоришь – пусть по тюрьмам. Пожалуйста, не говори так больше или поссоримся.

Кувшинка встретила холодной штормовой погодой и известием, что завтра в море. Николай невесело усмехнулся:

– Ну, правильно! – Вечером отпуск кончился, а утром – «штормовать в далёком море посылает нас страна», – или как там в этой песне поётся? Марина, из какого это фильма?.. Ты мне форму погладила? Я завтра в шесть утра уже на корабле должен быть. А сейчас сколько? Баа… уже девять! Ты Володю спать уложила? – в это мгновение раздался звонок в дверь. Марина пошла открывать.

На пороге квартиры стояли четыре лейтенанта – друзья и сослуживцы Николая. У каждого в руке было по бутылке и было не похоже, что они сейчас уйдут, не выпив хотя бы три.

– Михалыч, ты что – спать собрался? Нее – так не пойдёт! В море отоспишься. Скажи жене, чтоб банку шпрот открыла и насчёт стопочек подсуетилась. Давай, давай – не тормози! Ну, как отдохнули? Как Чёрное море? Переводиться туда не надумал? Ты смотри – надумаешь, так мы тебе характеристику подпишем и печать поставим! Будешь Севастопольский вальс с Мариной танцевать на бульваре… – в глазах молодой военно-морской поросли прыгали маленькие чертенята.

– Отставить. Смирно! Как с командиром разговариваете? Давайте за стол, быстро! – впервые за последние несколько дней Николай улыбнулся и воспрянул настроением.

Марина спряталась за ширму и в походном порядке приводила в порядок свои пышные волосы. Среди гостей был Венечка Воронин, которому она всегда симпатизировала. Ей хотелось выглядеть на пять с плюсом. Оно на самом деле так и было. Марина выглядела на пятёрку, а южный загар прибавлял к пятёрке плюс. Первым тостом моряки дружно выразили своё восхищение женой командира:

– За самую красивую женщину Кувшинки! – стопки, наполненные крепкой, прозрачной, немного охлаждённой жидкостью, взметнулись к потолку. Потом подняли, традиционно, за усатого с искренним: «За товарища Сталина!» – хотя того давно не было в живых, а двадцатый съезд партии ещё не наступил. За ним прозвучало:

– Чтобы не было войны!

Замыкал круг обязательных тостов, любимый моряками и для всех непререкаемый: «За тех, кто в море!».

Разошлись необычно рано. До полуночи. Завтра всем в море выходить. Значит надо быть в форме.

Этот поход должен был стать рутинной вахтой на норвежской границе, но вышло по другому. Сначала маленький «Большой охотник», теряя и вновь набирая ход, прорывался к северу на «полном вперёд», захлёбываясь во вздыбившихся встречных волнах и маневрируя между ними, чтобы не опрокинуться. Баренцево море в конце августа шутить с собой не позволяло никому, а «малышам» типа того, который сейчас вёл борьбу за выживание, и подавно. Поочерёдно забрасывало то нос, то корму. Когда корма взлетала над очередной волной, винты оголялись и начинали с огромной скоростью перемалывать воздух, «подсаживая» двигатели. Стал терять обороты один из дизелей. Стармех – лейтенант Ларичев – доложил на мостик:

– Товарищ командир, обороты теряем. Причины не знаю, – он высунулся по пояс голый из моторного отсека, чтобы своими глазами увидеть реакцию командира. Командир – он на то и командир, чтобы принимать правильные решения, и только тот, кто умеет это делать, способен им быть!

– Лейтенант Ларичев, у Вас десять минут, чтобы выяснить причину и доложить, – жёстко отчеканивая каждое слово приказал Николай. Потом с оттенком просьбы в голосе добавил: – Володя, у нас нет времени, давай! Всё сейчас от тебя зависит. Если не запустишь движок на полную мощность, я не знаю, как мы из этой переделки выберемся. Ещё не хватало, чтобы норвежцы нас ловили у себя, как нарушителей, а не мы их.

– Есть запустить на полную мощность, – коротко ответил лейтенант и нырнул в свой отсек, где вместе с командой мотористов на ходу разобрал двигатель, выискал неполадку, и вновь его запустил. Причина потери мощности оказалась на поверхности. Подвела одна из форсунок. И очень вовремя запустил, потому что корабль начало сносить в нейтральные воды. Потому что с одним двигателем преодолеть стихию «Большой», но такой маленький «охотник», ну никак не мог. Теперь он опять двигался на север, продолжая отбиваться от порывов ветра и огромных волн. На сторожевую вахту встали вовремя, о чём командир незамедлительно доложил на базу. На пятый день море успокоилось, а на седьмой, за день до окончания вахты, на радаре высветилось что-то, чего в этом квадрате быть не должно:

– Боевая тревога! Квадрат восемь, курс двести, машинам – полный вперёд! – голос командира прозвучал по громкой связи, и корабль, задрав нос, пошёл вдоль границы на юг, прощупывая радаром пятимильную зону впереди себя.

Их тоже заметили. Судно без флага и опознавательных знаков резко развернулось в сторону границы. «Охотник», используя преимущество в скорости, пошёл наперерез и вскоре отсёк пути отступления незадачливому нарушителю границы. «Охотник» отсигнализировал команду остановиться. Нарушитель продолжал двигаться. Тогда командир приказал сделать предупредительный выстрел по ходу удирающего судна. Потом второй. Осознав тщетность своих усилий, нарушитель, наконец, остановился. «Охотник» взял его на буксир и оттащил в Кувшинку. За эту операцию старший лейтенант Сафронов был награждён своей первой медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Остальных тоже наградили.

Вслед за штормовыми или спокойными вахтами наступали тихие дни, когда можно было выспаться дома и отдохнуть, не боясь упасть с кровати от очередной волны, ударившейся о борт корабля. Коля проснулся как всегда в шесть утра. Удивился отсутствию качки и только потом сообразил, что лежит в своей «стационарной» кровати. Рядом спала любимая Маришечка и мирно посапывала. Ей что-то снилось. Видимо, хорошее, потому что подрагивающие уголки губ пытались во сне сложиться в улыбку. Коля осторожно встал с кровати, немножко отодвинул занавеску и выглянул в окно. Снег шёл всю ночь, и окно было им засыпано почти наполовину. Первой мыслью была мысль о «скворечнике», куда хочешь – не хочешь, а идти было надо. Не использовать же маленький горшочек сына.

«Да-а, с такими удобствами Марина сдесь долго не выдержит. Ещё немного и сбежит. Она и так уже почти два года терпит этот суровый северно – бытовой бардак. А что делать? – мы все тут устроены одинаково и жаловаться было бы просто смешно. На кого жаловаться? Кому? Комдиву? И что я ему скажу?».

Наладить быт семей младших офицеров командование базы пограничных кораблей обещало каждый год. И каждый год ничего не происходило. Для прокладки канализации надо было завозить технику из Североморска. Ломами и лопатами вечную мерзлоту не возьмёшь. Оттуда же надо было доставить трубы и ещё много всякого. Потом надо было соорудить коллектор, куда всё попадает. А дальше тупик. Сброс в море категорически запрещён без очистки. То есть, сброс напрямую из «скворечника» разрешён, а из коллектора – нет! Сооружать очистные – тоже нет! – Это задача для решения не в текущем столетии. Поэтому вместо коллектора и очистных сооружений на протяжении десятилетий исправно служили птичьи домики в открытом море. Всё оставалось, как было ещё до войны. Старые, почерневшие от времени дома на шесть квартир без удобств. В каждой квартире по две семьи. Вдалеке домик – «скворечник». Один домик обслуживает два дома. Недалеко от «жилого комплекса» располагается клуб. В клубе работает кружок вязания для скучающих жён офицеров, неделями штормующих в море. Ещё есть хор, а в нём, тоже от скуки, разучивают песни всё те же жёны младших офицеров. В клубе по пятницам заседает женсовет. Женсовет решает много насущных вопросов. Кто на следующей неделе пойдёт перебирать гнилую картошку в овощехранилище? Кому из маленьких детей выделить пол литра молока по списку, составленному тем же женсоветом? Какой фильм заказать для просмотра в клубе в субботу на следующей неделе и где раздобыть новые пластинки, чтобы на танцах после кинофильма прозвучало что-нибудь свеженькое? Таким образом, кружок, хор, кино и танцы исчерпывали репертуар развлечений, которые предлагались защитникам морских рубежей и их жёнам в посёлке Кувшинская Салма на самой северной окраине Кольского полуострова.

Однако, были и праздники. На базу возвращался корабль, и вот он – праздник! Гуляли, отмечая возвращение, в каждом доме по очереди. Пока не уставали или кто-нибудь не сообщал, что пора остановиться. Потому что завтра опять в море. Уходящих провожали вечером, а на следующий день отмечали возвращение другого корабля. В суматохе встреч и проводов происходили события мирного характера. Зиночка – очаровательная жена Васи Копылова – командира БЧ 2 на одном из тральщиков, нечаянно оказалась в постели у Серёги Чернявского. У него жена улетела в Харьков, где у неё внезапно заболела мама. Вернувшийся из похода Вася об этом узнал не сразу, а когда узнал, Серёги уже не было. Потому что замполит дивизиона, капитан первого ранга Макеев, оповещённый о случившемся, в тот же день отправил Серёгу переводом в Североморск от греха подальше. Каждый офицер имел оружие, а молодость иногда с эмоциями не справляется. Так что – от греха подальше! Тот же замполит в личной беседе с обманутым офицером объяснял последнему, в чём тот не прав:

– Ты, когда жену себе выбирал, куда смотрел? Красивую захотелось? Чтобы перед другими было чем похвастаться? Повыпендриваться ему захотелось? Вот и довыпендривался! – капраз нервно шагал по своему кабинету из угла в угол, а лейтенантик, стоя перед ним по стойке смирно, не смел произнести ни слова, поглощённый поиском смысла в сказанном старшим офицером.

– Хотел верную – надо было сюда уродину привозить! Может ты себя с артистом Черкасовым сравниваешь? Таким, мол, жёны не изменяют! Ты на себя в зеркало смотришь, когда бреешься? Ты, вообще, понимаешь, что ты наделал? Ты мне со своей гулящей красавицей пол гарнизона под развод подведёшь.

Макеев устал перебирать ногами по кабинету и остановился перед лейтенантом. Лейтенант был ровно на голову его выше, из-за чего дивизионный политрук должен был закидывать голову назад во время разговора:

– Товарищ капитан первого ранга, я с ней разведусь и завтра же отправлю к её матери в Воронеж, – Вася сам обрадовался внезапной мысли, но по выражению лица замполита понял, что сморозил не то.

– Молчать! Я тебе разведусь! Я тебя в кочегарку переведу. Ты вместо лоции у меня с лопатой дружить будешь. Будешь бегать домой каждый час и жену выпасывать. О разводе чтоб больше не слышал! Ты про моральный облик советского офицера вообще когда-нибудь слышал? – выражение лица в этот раз смягчилось и Макеев перешёл на отеческий тон:

– Ты пойми, Вася. Такова наша морская доля. Ты что, думаешь, моя не гуляла, пока я по морям болтался? Я тоже себе красивую захотел. Вот и получил шлюху гарнизонную. Но я не развёлся и до замполита-таки дослужился! И ты терпи. Глядишь, она перебесится, успокоится. Вы детей заводить собираетесь? Что значит – пока нет? Заводите ребёнка, Вася, и всё само собой устаканится! Ты меня понял?.. Не слышу ответа, – Вася, как будто замер, но пришёл в себя и чётко по-военному ответил:

– Есть, завести ребёнка! товарищ капитан первого ранга. Разрешите идти? – Успокоенный тем, что не он один в этом кабинете рогатый, Василий вдруг очень захотел домой к жене.

Случались и драки, когда за честь жены друга вступались его сослуживцы с одного корабля, а с другой стороны бились всем офицерским составом друзья обидчика. Как правило, боевые действия происходили во время танцев в клубе и заканчивались примирительной пьянкой у кого-нибудь на квартире.

Марина начинала готовиться к сессии задолго до её начала, штудируя латынь, химию и Историю КПСС – самый главный предмет в советских вузах, не зная которого учиться дальше смысла не имело. Гораздо важнее для будущего фармацевта было знание повестки шестнадцатого съезда партии нежели таблицы Менделеева. История «не шла», хоть по пять раз перечитывай этот бред. Всё равно не понятно, чего они хотели, какой социализм построили, когда есть тогда было нечего. Марина это не то, чтобы знала. Она это помнила и не понимала, в чём смысл так уродовать реальные события. Ведь это же история! Она не может обманывать! Она должна констатировать факты и разъяснять их, если кому-то не понятно. Споры с Колей иногда доходили до ссоры. Его недавно приняли в эту самую партию. Поэтому в своих суждениях он был непоколебим:

– Ленин – гений и отец революции! Сталин – гений и отец всех отцов, даже круче Ленина местами. А вот Хрущёв – кукурузник и говнюк! Потому что про флот ничего не понимает!

Марина перебивала его:

– Так, у нас здесь в Кувшинке социализм или не социализм? Объясни мне пожалуйста.

Коля почувствовал подвох, но всё-таки решительно ответил:

– Конечно, социализм! Почему ты спрашиваешь о таких очевидных вещах?

И незамедлительно получил ответ на свой вопрос.

– Тогда почему нет лука? Почему молока дают только поллитра в неделю? А раз нет лука, то и социализма тоже нет! Нет! И ты мне не докажешь обратного, – ответа на эти вопросы у Николая не было. Он и сам не понимал, что происходит со снабжением базы. Ведь транспортное судно с продуктами, до отказа загруженными в трюмы, приходит каждую неделю, а купить в магазине было нечего. Позже ответы на эти вопросы нашлись. Во всём, как обычно, оказалась виновата интендантская служба. Там процветало воровство. Когда воришек в погонах ловили, их наказывали по разному, но никогда не передавали расследование самого воровства в соответствующие органы. Честь мундира! Она была дороже, чем необходимость кормить людей! Поэтому воровство продолжалось, коверкая представления о социализме у жён офицеров.