Читать книгу "Дом на Дворцовой"

18

В Ленинград они вернулись, когда с деревьев опадали последние листья. Дождь шёл не переставая, и было невесело. Виталик поехал домой, пообещав завтра вечером позвонить. Марина не могла найти себе занятия. Лариска, подстёгнутая изнутри своим забиякой-демоном, злорадствовала:

– Ну что, сестричка, вернулась? Никому не нужна больше? А я всем говорила, что замуж за моряка – это, как за геолога. Ушёл в экспедицию, вернулся через полгода. А ты сиди и жди его, пока он свои камушки в мешочек доверху насобирает. Твой, наверное, забыл, как ты выглядишь, пока ты его ждала. А вернулся и по ошибке к другой зарулил ненароком. Что – права я?.. Да, кстати, он тут тебе писем понаписал, пока ты где-то болталась, – и бросила на стол пачку писем. Затем, как будто пытаясь вспомнить чего-то важное, нахмурила лоб и добавила:

– Он в Ленинграде, днюет и ночует на заводе со своим новым пароходом. Завтра будет тебе звонить вечером. Ты ему скажи, что телефон не общий, а лично мой. И не надо тут переговорный пункт устраивать за мой счёт. Мне этот телефон на работе выделили за… – Лариска вошла в роль, «завелась» и остановить её в этом состоянии представлялось задачей трудновыполнимой. Но ругаться с ней сейчас было нельзя, потому, что иначе она спрячет телефон в ящике комода и закроет ящик на замок. И тогда Виталик не сможет ей дозвониться. И Коля не сможет дозвониться. А на завод к нему Марину не пустят. А деньги давно закончились. А Володю кормить надо… В общем, ситуация.

– Хорошо, Лариса. Спасибо, что ты разрешила позвонить. Я в самом деле тебе очень благодарна за это, – Марина посмотрела на сестру с выражением мольбы во взгляде. Это сработало. На самом деле отношения между ними были относительно не плохими в сравнении с отношениями, которые сложились у Лариски с другими сёстрами – Тамарой и Галиной, и братом Юрой. С Галиной вообще не было никаких отношений! Они были чужими друг другу с детства. К тому же Володенька, Маринин сын и её племянник, которого она называла не иначе, как Гусёнок за его длинную и худую шею, очень ей нравился. Очень! Своих детей тридцатилетняя незамужняя женщина не имела. Надежда завести своего ребёнка у неё таяла с каждым годом, а Володенька… – Он такой смешной и какой-то совсем родной. И зовёт её тётя Ляля или просто Ляля, а не Лариска, как зовут другие. В общем, Марине было можно то, о чём другим и мечтать не приходилось. Ей разрешалось иногда пользоваться личным Ларискиным телефоном! А что такое личный телефон в городе Ленинграде в 1956-м году знает только тот, кто жил там в это время.

Коля находился в Ленинграде, пропадая на «Судомехе» с утра до вечера. Приёмка такого корабля, каким была «Пурга» – дело нешуточное. Надо было разобраться во всём до мелочей. Проверить механизмы и электромеханическую движущую часть, навигационные системы и системы связи, вооружение. Нельзя было обойти вниманием и такие вещи, как камбуз, кают-компания, офицерские каюты, многочисленные кубрики, санузлы, которые в морской терминологии называются не иначе как гальюны. И многое другое. Вместе с ним приёмкой корабля занимались его старые друзья и сослуживцы, с которыми Николая связывали почти восемь лет совместной службы на БО-5 в Кувшинке. Игорь Кулешов, назначенный третьим помощником, взял на себя всю мореходную часть. За него можно было не беспокоиться, потому что Игорь больше всего на свете любил корабль, на котором служил, и походы, в которых успех зависел на девяносто процентов от его мореходных качеств. Ну и от экипажа, конечно. Предельные углы крена при боковой качке вызывали у него сильные опасения. Но пока корабль окончательно не «встал» на воду и не зашёл в нормальный шторм, что-то сказать окончательно никто не мог. Игорь тоже не мог, хотя понимал, что при существующем распределении центра тяжести корабля возможны всякие осложнения при сильной волне. Своими предположениями он делился со старпомом, а тот докладывал Бате – командиру. В этот раз капраз выслушал доводы своего старшего помощника, по-отечески улыбнулся и сказал:

– Молодцы, молодёжь, что заныриваете до самой глубины. Но бояться не надо. Мы «Пурге» просто не дадим возможности раскачаться на полную, если попадём в переделку. А мы в неё попадём, рано или поздно, обязательно. Так что не дрейфте! Пока я с вами, ничего плохого не случится!

Шефство над огромными машинами было возложено на другого Колиного товарища по предыдущей службе – Володю Ларичева. Сколько раз он выручал своего командира и корабль, благодаря безукоризненным знаниям, опыту и безошибочной интуиции! Он мог с закрытыми глазами разобрать небольшой дизельный двигатель, поменять вкладыши и прокладки, и тут же собрать в исходное состояние. Большой, наверное, тоже мог. Но на новом корабле были установлены три шестиглавых огромных двигателя с развиваемой ими мощностью в двенадцать тысяч лошадиных сил! И с этими монстрами Ларичеву надо было подружиться. Иначе нельзя. А то закапризничают в море во время похода и пиши пропало. Вместе с Володей этим же занимался и его товарищ – Освальд со смешной фамилией Горошко.

Забота о вооружении досталась Саше Егорову, а вооружено судно было достойно: четыре пушки сотого калибра, четыре спаренных зенитных орудия и столько же бомбомётов.

Вообще, корабль был по тем временам не маленький. Почти сто метров в длину и пятнадцать в ширину! С командой в двести пятьдесят человек. Он мог пробираться через ледяные просторы метровой толщины и жить автономно более тридцати дней. Моряки – пограничники уже через пару лет стали называть его Легендой Северо-восточной границы!

Пропадая на «Судомехе», Николай хоть как-то отвлекался от постигшего его несчастья – измены любимой жены. Думать об этом было невыносимо, а не думать не получалось:

«Не уверен, что здесь есть её вина. Скорее всего, она устала жить на севере, есть гнилую картошку. Искать, чем накормить Володю. А «скворечник»?.. Одного этого достаточно, чтобы сбежать. Я хотя бы питаюсь нормально, когда ухожу в море. И туалет нормальный, а Марине с её привычкой баловать себя деликатесами из Елисеевского, отсутствие элементарных самых необходимых продуктов конечно же уже невмоготу. Я и так не совсем понимаю, как она продержалась почти семь лет. Именно поэтому она и решила не возвращаться…».

Мысль, что Марина и вправду ему изменила с другим, в его голове не укладывалась. Поэтому он измену в качестве аргумента не рассматривал. Он искал в своих рассуждениях возможность оправдать поступок жены:

«Какая любовь? Что значит влюбилась впервые в жизни? Так бы и сказала – я устала, Коля. Дай мне немножко отдохнуть от твоего Северного сияния и от тебя тоже. Ну да – характер у меня не сахар. Я это прекрасно осознаю. А ты послужи с моё, поболтайся в море. Посмотрим, какой у тебя характер будет. Я ангелом тебе покажусь! А то – влюбилась… Надо же придумала…».

Уговорившему самого себя, что ничего страшного не случилось, Коле становилось легче. Тогда он с энтузиазмом продолжал осваивать свой будущий корабль. Сам себе он дал слово, что ни в чём упрекать Марину не будет. Как будто ничего между ними не произошло, а там – время покажет и всё исправит. Тем более, что сегодня – середина сентября, а на ходовые испытания корабль пойдёт не раньше февраля. Значит и время, чтобы отдохнуть от Севера, у Марины будет больше, чем достаточно.

Все письма Марина читать не стала. Ей хватило только одного. В нём Коля просил у неё прощения за то, что не смог создать ей достойный уют. Что понимает, как тяжело ей жилось в Кувшинке, и что он всё это, конечно, исправит. И они опять будут счастливы. Мысленно она тут же отправила ему ответ:

«Ты так и не понял, что всё о чём ты пишешь, никогда не имело для меня большого значения. Я жила с тобой потому, что обещала быть с тобой. Потому что любила тебя. Я бы и дальше жила с тобой, ездила за тобой. Перебирала в хранилище гнилую картошку и лук. Но случилось непредвиденное… Я влюбилась! Отпусти меня и прости. Володю ты сможешь видеть, когда тебе этого захочется. Насчёт развода решай сам…».

Именно это она собирались сказать мужу, когда он вечером ей позвонит. Оставалось только дождаться звонка. Но первым позвонил не Коля. Первым позвонил Виталий! Он сказал, что любит её, что скучает. Но вынужден опять уехать на сборы в Казахстан. А потом сразу на чемпионат Европы в Югославию. Так что увидеться им в ближайшие два-три месяца не удастся, о чём он искренне сожалеет. Но всё равно очень её любит, любит, любит… Марина выслушала всё это спокойно, ни разу его не перебив. Когда Виталий закончил свой монолог, она вздохнула и промолвила:

– Виталик, ну что ты так разволновался? Езжай на сборы, тренируйся. Когда выиграешь все медали, которые тебе хочется выиграть, ты мне позвони. Если застанешь меня в Ленинграде – будем считать, что нам обоим повезло. Если не застанешь, значит я уехала на свои сборы. Куда? – я пока не знаю. Извини. Адрес твой у меня есть. Я напишу, когда вернусь в Ленинград. Или позвоню. Родителям передавай привет. Всё, Виталик, мне сейчас некогда, я жду звонка… – и повесила трубку. Прикусила губу и разревелась. Она вдруг поняла, что не она занимает в его жизни самое главное место. В его жизни главное – это его дурацкий мячик, который ему обязательно надо куда-то забросить или забить, а она, дура, раскатала губища:

«Виталик – любимый! Виталик – единственный! Ах, как он меня любит! Ах, как я его люблю. Тьфу – дура! Нет! – ну надо же – в Казахстан ему надо, в мячики в воде играть с ребятами. А я – чтобы сидела дома и ждала, ждала… А он потом в Югославию поедет. Потом в Монголию или ещё куда-нибудь. Хорошо, что позвонил. Ладно, разберусь… Большая любовь откладывается на потом… Почему Коля не звонит? Уже пять минут восьмого, а звонка нет. Наверное, он звонил, пока я с Виталиком разговаривала. Значит, сейчас перезвонит…».

Коля позвонил через пять минут и как ни в чём не бывало обрадованно воскликнул:

– Маришечка, ты вернулась?! А я уже нервничать начал, куда ты пропала! Как вы отдохнули, как Володя?.. Правильно, что в Гагре остались. Здесь такая погода мерзкая была. То дождь, то ветер, то дождь, то ветер. Ничего кроме простуды в Ленинграде бы не случилось. А я тут совсем зашился. Ночую прямо здесь на заводе в кабинете военприёмщика. Поесть не успеваю. Саша Егоров тоже здесь ночует. Козлёнков приказ подписал на присвоение третьего ранга. Скоро новые погоны надену. Надо будет отметить. Давай Метрополь закажем. Все наши здесь, Воронина к нам замполитом назначили – ты представляешь? Веньку и в замполиты! Умора. У Ларичева дочка родилась позавчера… Ты чего молчишь?.. Марина?

Марина вслушивалась в интонации голоса мужа и мысленно восхищалась его выдержкой.

«Он делает вид, что ни о чём не догадывается. Что телеграммы моей не получал. Какой он, всё-таки, молодец. Как мама была права, когда уговаривала меня за него замуж выйти. Бедная мамочка… Конечно, с Колей надёжно! И с карьерой тоже всё понятно. Только тридцать исполнилось, а уже капитан третьего ранга! Если так пойдёт, то к сорока до адмирала дослужится. А я тогда адмиральшей буду. Неплохо…».

Вслух же она ему сказала:

– Колюша, мы только сегодня приехали. Лариска сказала, что ты на заводе круглыми сутками. Я собиралась к тебе сегодня поехать, но потом она сказала, что ты позвонишь, и я ждала. Ты приедешь или опять ночевать там останешься?

Разговор шёл так, как будто бы и в самом деле ничего не произошло. Как будто бы и не расставались они полтора месяца назад, а только утром позавтракали вместе и разбежались по делам до вечера.

– Я соскучилась и Володя соскучился. Он всё время про тебя спрашивает. А я только и говорю, что папа новый пароход ремонтирует и ему очень некогда. Мы ему только мешать сейчас будем…

На другом конце провода раздался смех:

– Маришечка – не пароход, а корабль! Я служу на корабле! Старшим помощником! И не ремонтирую я его, а принимаю, осваиваю…

Разговор внезапно споткнулся. Николай не знал, что ещё сказать. Ему хотелось домой, к любимой женщине. Он собрался с мыслями и сказал медленно подбирая слова:

– Я сейчас приеду. Володю пока спать уложи – уже поздно. Я очень по тебе соскучился… Я думал, что смогу без тебя жить дальше, но, оказывается, моё автономное плавание ограничено только одной неделей. После этого мне всё не в радость… – голос моряка дрогнул. – Ну ладно, еду! – и повесил трубку. Сентиментальностью Николай никогда не отличался. Ни в молодости, ни в зрелом возрасте, ни в старости. Только что сказанные им слова были им выстраданы в бессонные ночи и политы скупой слезой.

19

До февраля оставалось ещё четыре с половиной месяца. Марина занималась какими-то домашними делами. Ездила в институт, где сдавала текущие зачёты. Ездила к Сурэну – адвокату Юры, который давно обещал ей устроить свидание с братом. Какие – то сложности в уголовном судопроизводстве не позволяли найти решение. Всё-таки побег! Это наказывалось, в том числе, и отказом в свидании. После последней встречи прошло уже больше месяца. Наконец, Сурэн позвонил:

– Здравствуйте, Марина! Я только что получил уведомление из УИТУ – Управления исправительно-трудовых учреждений. Они разрешили свидание с Юрой. У Вас есть почти целый месяц, чтобы собраться. Вам надо подъехать ко мне. Мы обсудим все детали. Я покажу список продуктов, которые Вы сможете пронести с собой в колонию. Когда Вас ждать?..

После визита в адвокатскую контору, Марина решила не откладывать поездку в Ухту: «Вдруг завтра всё изменится и свидание отменят. Вдруг Юра заболеет или я заболею…».

С каждым днём морозы в Коми становились всё сильнее. Это заставляло спешить. Коля искренне расстроился, что опять приходится расставаться с женой. Успокаивало, что ненадолго. Проблем с сыном не было. Володя с удовольствием ходил в детский сад, который находился в том же доме на Дворцовой набережной 10 через одну парадную в сторону Дома Учёных. В садике ему нравилось, потому что манная каша там была вкуснее, чем варила мама, а на обед давали суп, в котором не плавал противный жёлтый жир. У мамы в кастрюле всегда было очень много этой гадости. Когда Володя отказывался есть разваренный жир, она поднимала руки вверх, как бы призывая создателя в свидетели и, обращаясь ни к кому, восклицала с патетическими нотками в голосе:

– Посмотрите на него – ему не нравиться жир! Да за этот жир в блокаду я бы всё отдала, а ему не нравится! Ешь! Пока не съешь, из-за стола не выйдешь!

Володя сидел часами за столом, но жир есть всё равно отказывался. Именно поэтому, по мнению мамы, он был таким маленьким и худеньким. Бедная мама!

Марина договорилась с Лариской, что пока она будет в Ухте, та будет забирать Володю из детского сада по дороге с работы. Против подобной перспективы Лариска не возражала. Потому что за полтора месяца, прожитых вместе в одной квартире, она к племяннику привыкла и искренне полюбила. Тем самым она, хотя бы частично, позволяла себе израсходовать свой нереализованный материнский потенциал. Когда Марина, наконец, уехала, Володя, не долго думая, перебрался к Ляле за занавеску. Там он устроил себе спальное место. Иногда демон, поселившийся в его тётке очень давно, пытался испортить их тёплые отношения. Особенно, когда Ляля ловила «гусёнка» за похищением конфет из серебряной конфетницы. Но, едва высунув наружу свою противную рожицу, демон тут же прятался обратно. Она безропотно прощала племяннику то, чего не простила бы никому!

Скорый поезд Ленинград – Воркута отходил в полдень. Точнее в 12–05. Коля отложил дела с приёмкой корабля, что было совсем непросто, и поехал провожать жену на Московский вокзал. Напуганный августовскими событиями этого года, он старался уделять Марине как можно больше внимания. Сдерживал себя, когда разговор заходил о Юре, и всячески старался ей угодить по мелочам и в целом. Зная слабость Марины ко всякого рода Елисеевским деликатесам, он сам заехал в гастроном № 1 и накупил вкусненького ей в дорогу: твёрдокопчёной колбасы, ветчины, маслин, две баночки дальневосточных крабов, триста грамм сёмги. Немного икры и много разных конфет. Любимыми конфетами жены были конфеты с названием «Птичье молоко». Это должно было скрасить долгое путешествие и создать хорошее настроение. Лариска разрешила воспользоваться телефоном, и Коля вызвал такси. Через пятнадцать минут за ними приехал огромный ЗИМ. Николай специально заказал ЗИМ, чтобы Марина до конца прочувствовала вкус «достойной» жизни, который ей давало замужество за военным моряком. С ветерком прокатившись сначала по набережной, а потом по Невскому проспекту, они приехали на Московский вокзал почти за полчаса до отхода поезда. Расплатившись с таксистом, они неспеша прошли к своему вагону. Теперь до отхода оставалось двадцать минут. Было время покурить и немного поболтать стоя на перроне, глядя на то, как проводница проверяет билеты у подсобравшихся в маленькую очередь у входа в вагон пассажиров скорого. В мягком купейном публика набиралась серьёзная. В основном командировочные номенклатурные работники выше среднего уровня. Начальники строительства и их первые заместители. Главные инженеры действующих, в основном, перерабатывающих предприятий. «Хозяева» шахт и исправительных учреждений. Их жёны путешествовали тоже только в мягких вагонах. За пять минут до свистка кондуктора Коля провёл Марину в купе. Убедился в том, что публика в нём солидная и представился её попутчикам:

– Капитан третьего ранга Сафронов. Доверяю вам свою жену. Пожалуйста, будьте к ней внимательны и вежливы, – военная форма офицера-пограничника, выдающая в нём представителя ведомства Государственной Безопасности, производила впечатление.

Паровоз дернулся, тяжёлым гудком оповестил пассажиров о готовности и через несколько секунд тронулся с места. Коля поцеловал жену и покинул вагон уже на ходу. С вокзала он сразу поехал на корабль и скрылся в лабиринте отсеков машинного отделения.

Ухта встретила метелью и совсем негостеприимно. Марина волновалась от предстоящей встречи с братом и холода почти не ощущала. Прямо на Ухтинском вокзале она выяснила у дежурного милиционера, как ей добраться до нужной колонии. Оказалось, что добираться туда сегодня смысла не имело. Было уже достаточно поздно. Перейдя через привокзальную площадь, Марина открыла тяжёлую дверь гостиницы и вошла в небольшой холл. Места были только в двухместных номерах, но её это не смутило. Привычка жить в коммунальной квартире упрощала её отношение к проживанию на одной площади с соседями. Лишь бы они были нормальными людьми и не слишком куролесили. Соседкой по номеру оказалась молодая женщина, приехавшая в Ухту по той же причине, что и Марина. Только в её случае это был не брат, а муж, который отбывал наказание в той же колонии, что и Юра. Она приехала в Ухту не впервые. Соседку звали Людмила. Она была на год младше Марины и почти на голову её выше. Хотя очень большой не смотрелась. Выглядела же ещё моложе. Какой-то юношеский, почти детский задор сквозил в складках её губ и уголках немного раскосых серых глаз. Женщины быстро нашли общий язык. Беда сближает! Люда подсказала, какие можно передавать консервы. Крабы, которые Николай купил в Елисеевском, чтобы побаловать жену в дороге. – Нет! – Крабы нельзя! Тушёнку можно. Сколько пар носков разрешает передать администрация колонии – не имеет значения. Носки всё равно отберут и раздадут по своему усмотрению послушным и трудолюбивым. У Марины присутствовало ощущение, что Юра не входил ни в ту, ни в другую группу. Папиросы, которых она накупила почти целую сумку, считались «валютным» товаром. В колонии они наряду с чаем принимались неограниченно. Правда, половина до адресата не доходила. Зато на оставшиеся можно было позволить себе «сачкануть» работу и выторговать у поваров солидную добавку из общего котла. Еды в любой колонии всегда не хватало. Утром следующего дня молодые женщины уже тряслись в маленьком автобусе по дороге в колонию усиленного режима номер 36824-д. Путь был не близким и женщины разговорились. Людмила тоже оказалась из Ленинграда. Три года назад закончила текстильный институт и теперь работала на фабрике «Красная нить», что на Выборгской стороне. Работала технологом. Её муж был на девять лет старше и до «посадки» работал по снабжению на одном из оборонных предприятий. Однажды там пропала большая партия изделий, содержащих драгоценные металлы. В данном случае это было золото. Подозрение пало на мужа Люды. Прямых улик не было, но следствие обошлось косвенными. Его осудили, приговорив к восьми годам заключения по статье «Хищение государственного имущества в крупных размерах». Четыре из них Леонид – муж Марининой соседки по номеру в гостинице – уже отсидел. Люда собиралась развестись. Нет! – Не потому, что осуждала мужа за содеянное. Она не верила ни одному слову из приговора. После того как его арестовали, она очень скоро поняла, что не любит его. Точнее, любит. Но не настолько, чтобы стать декабристкой и пожертвовать собой. Ждать восемь долгих лет. Потом жить с ним где-нибудь за Лодейным полем. Потому что жить ближе осуждённым по этой статье не разрешат. А ей ведь только двадцать один год! А будет двадцать девять. Все это время Люда выполняла свой супружеский долг. Ездила на свидания, писала письма и слала посылки с продуктами и одеждой. Но к концу четвёртого года отсидки даже остатки чувств исчезли окончательно. В этот раз она хотела поговорить с ним и сообщить о своём решении. О разводе!.. За разговорами пролетело время. Автобус прибыл на конечную остановку.

Они приехали вовремя. Начальник колонии был на месте и осложнений с формальностями не случилось. Обе женщины прошли в комнату ожидания. Каждая в свою. Вскоре открылась дверь и ввели Юру.

Марина ожидала увидеть тощий полутруп с угасающим взором. Рассказы о колониях пестрели подобными ужасами. Но она увидела крепкого суховатого парня с по-прежнему живыми глазами. С той же белозубой улыбкой, как и три года назад, когда они виделись в последний раз на Дворцовой:

– Сестричка! – он обнял сестру и они долго стояли не говоря ни слова.

– Я ждал тебя! Я так и думал, что в этом году ты обязательно приедешь. Сколько времени тебе дали на свидание со мной? Как Катушкин, как Николай Михайлович?

Юра никогда не называл мужа своей сестры по имени. Только по имени и отчеству! Из уважения.

Марине нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Она готовилась к худшему. Настраивалась на то, чтобы жалеть и отвечать на встречные мольбы о помощи. Но всё оказалось не так плохо. Юра был жив. Жизнь выплёскивалась из него вместе с эмоциями. Через несколько минут эмоции от встречи исчерпались. Они присели к столу и начали разговаривать обо всём.

Юра не стал повторять рассказ о том, как он сбежал из предыдущей колонии. Не стал распространяться о причинах побега. В письме, которое он послал три года назад сразу после нового приговора, он и так всё подробно рассказал. Вместо этого он поведал сестре историю о своём сегодняшнем относительном благополучии:

– Марина, я в письме тебе этого не писал, но наш «любимый» папочка, царство ему небесное, мне очень сильно помог. Ты сейчас не поверишь, но это правда, – Юра сделал небольшую паузу, чтобы дать Марине время подготовиться к тому, о чём он сейчас хотел ей рассказать.

– У меня были проблемы в Металлстрое. Я от них удрал. Но проблемы в мире, в котором я оказался волею обстоятельств, беготнёй не решишь. Они потянулись за мной сюда, в эту колонию. – Сестра сосредоточенно слушала, боясь упустить важную деталь.

– Меня привели к местному авторитету, который должен был решить, что дальше со мной делать. Он начал задавать вопросы и вдруг спросил, как звали моего отца. Я ответил. И тогда он опять спросил, где сейчас отец. Я сказал, что отец погиб. – Марина слушала, не отрывая глаз от брата и ловя каждое его слово. Интрига того, что с ним произошло, её захватила. Упоминание об отце сжало сердце чувством скорби от давнишней потери. Юра перестал рассказывать, закурил папиросу из тех, что привезла сестра. Затянулся первосортным Беломором и выпустил в потолок одно за другим полтора десятка колец. Потом задал Марине вопрос:

– Ты ничего не слышала о папиной поездке в Вологду в 38-м или 39-м? Мама тебе не рассказывала? Ну, когда он две недели где-то пропадал, а потом притащил много-много всякого. Лариска мне говорила, что такого праздника у нас, или, правильнее, у вас никогда до этого не было. Ты помнишь?..

Колокольчик у неё в голове «прозвенел». Она действительно вспомнила тот праздник, когда отец вернулся с таким количеством продуктов и подарков для всех, что мама расплакалась. Маришке, своей младшенькой доченьке, он тогда подарил кожаные туфельки. Такие были только у неё! Да, тогда отец ей показался волшебником и она его очень любила. А потом… Нет! – о «потом» лучше не вспоминать! Юре она сказала:

– Конечно, помню. Причём тут отец, Вологда? Ты к чему клонишь?

Юра заулыбался:

– А вот теперь самое главное! Отец ехал в Вологду в том же самом купе, в котором ехал будущий смотрящий колонии, в которой мы сейчас находимся. Они там познакомились. Лазарь запомнил папино имя, потому что отчество Христофорович встречается раз в жизни. А я как две капли воды на отца похож! В общем, меня оставили в покое в память смотрящего об отце. Не знаю, что они там в купе «перетирали» или какие у них были дела, но оставили. Теперь я здесь не то, чтобы блатной, но Лазарю как крестник. – Юра опять заулыбался. Марина выдохнула и тоже заулыбалась. Она ожидала любой другой развязки – только не этой. История казалась ей неправдоподобной, но совпадений не бывает. Хотя чудеса случаются постоянно. Настроение улучшилось, а беспокойство за брата улетучилось. Она расслабилась, устроилась поудобнее на своём стуле и начала рассказывать Юре обо всех событиях, которые случились с ней за последние несколько лет. Об институте, о Колином назначении. О рождении в Магдебурге племянника Сергея, о недавней любви. Закончила своё повествование Марина коротким рассказом о новой знакомой Людмиле, с которой познакомилась только вчера. За разговором начало темнеть. До отхода по расписанию последнего автобуса на Ухту оставалось менее часа и родные люди начали прощаться:

– Мне осталось не долго, – сказал Юра. – Десятилетку я здесь закончил, но в Ленинград мне не вернуться. Статья подкачала! Единственный вариант – это, если я женюсь на женщине с пропиской и новая жена меня пропишет. Может ты мне кого-нибудь подыщешь, пока я здесь последний годик отбарабаню? – Брат с надеждой посмотрел на Марину…

Она, конечно, найдёт ему невесту. Организует свадьбу и позаботится о прописке. Она же найдёт ему работу, а когда его выгонят, найдёт другую. Потом третью… Марина будет заботиться о своём брате до конца его жизни. В ущерб своей семье снабжая деньгами, переживая за него и защищая от своего мужа. Когда последняя женщина, согласившаяся на совместное проживание с Юрой, покинет этот мир, она, используя деньги и связи, сможет «выбить» для него квартиру в центре Петербурга. Брат будет пользоваться этим и просить с каждым разом всё больше и больше. Он станет причиной частых раздоров в семье сестры, на что совершенно не будет обращать внимания и, как говорится, «не брать в голову». А сегодняшняя жизнь продолжалась. Марина возвращалась в Ленинград завтрашним скорым.