Читать книгу "Дом на Дворцовой"

20

К зимней сессии в своём институте – «Таблетке», как уже тогда называли Химико-фармацевтический институт, Марина успела подготовиться и сдала её без «хвостов». А ровно через две недели «Пурга» вышла на ходовые испытания под командованием капитана первого ранга М. Бочарова и его старшего помощника капитана третьего ранга Н. Сафронова. До последнего момента не мог решиться вопрос с главным старшиной – должностью, конечно, не командирского порядка, но при экипаже в двести пятьдесят человек не менее значимой. На эту должность командование переманило у черноморцев опытного и знающего «боцмана» В. Павловского. Итак, поход через Балтику, Северное и Норвежское море вокруг Скандинавского полуострова начался! И начался с испуганной реакции наших противников из НАТО. Самолёты пролетали над кораблём настолько низко, что едва не задевали оснастку. Натовские корабли подходили вплотную, имитируя атаку. Это продолжалось до выхода «Пурги» в Норвежское море. Натовцы успокоились и разлетелись в разные стороны, а корабль продолжал движение в сторону Мурманска.

Марина держалась. Старалась себя занять чем угодно, лишь бы не думать о Виталии, но однажды он всё же позвонил. И солнце взошло на февральском небосклоне раньше обычного. Виталий рассказал, что скучал и во время тренировок на сборах в Казахстане никак не мог попасть в ворота. Его поэтому чуть не отчислили из сборной. Но он собрался и смог на какое-то время отодвинуть образ любимой женщины на задний план. Тогда у него опять стало получаться попадать мячом в ворота-поплавок, и его вернули в основной состав. Потом он выиграл с командой турнир на Балканах. Сразу после победы образ любимой Мариночки вернулся на своё место, а вместе с ним в Ленинград вернулся и он сам, чтобы тут же позвонить: Когда мы увидимся? – Виталик не дал ей времени на раздумья и настойчиво повторил: – Когда, Мариночка? Я очень хочу тебя увидеть, – в трубке воцарило ожидание.

– Ты хочешь пригласить меня поужинать? – спросила она, не веря до конца в то, что он всё-таки позвонил.

Её голос немного дрожал, а воздуха совершенно не хватало.

Прошедшие после последней встречи четыре месяца чувств молодой женщины не притупили. Наоборот! Чувства вдруг обрели новый вкус и цветовой оттенок. Виталий дышал в трубку и молчал. Потом, как бы спохватившись, сказал:

– Нет, не это. Я хочу заехать за тобой и посмотреть на тебя. А потом мы вместе решим, что нам сегодня делать. Так ты меня ждёшь?

Марина от нетерпения спустилась в холл пораньше и оттуда наблюдала в окно, как к парадной подъехал новенький Москвич 402 и оттуда появился Виталик. Сдерживая эмоции, она подошла к машине и знаками показала ему, чтобы тот тоже вёл себя сдержанно. Ей не хотелось, чтобы Лариска или кто-нибудь из соседей обсуждали: «Что это за мужчина, с которым Мариночка в новенькой машине куда-то поехала кататься? И почему они обнимаются? Интересно!.. Надо будет у соседей пораспрашивать…».

Про себя же она сказала: «Не выйдет, дорогие мои соседи, не дам я вам повода для сплетен. Считайте, что я на такси к Гале поехала. А что без шашечек, так вы просто не разглядели. Вот так!» – Открыв правую заднюю дверь, она села в автомобиль, не поворачивая головы к водителю.

Отъехав от дома, водитель повернул в Мраморный переулок и остановился. Марина тут же выскочила из машины и нырнула на переднее сиденье рядом с Виталиком. Они обнялись и застыли в долгом поцелуе, после чего поехали в сторону Невского, по дороге решая, где бы им поужинать и провести после ужина остаток вечера. Выбор пал на Метрополь – любимый ресторан Марины, где кухня была необычайно вкусной, а официанты – сама любезность и услужливость. При входе в ресторан стоял роскошный швейцар, напоминающий своей униформой отставного генерала. Скорее всего, почти так оно и было, только вряд ли звание швейцара соответствовало генеральскому. Наверное, он был отставным полковником какой-нибудь из спецслужб или подполковником. Он стоял у дверей и самолично решал, кто в его ресторане сегодня ужинать будет, а кто – нет. Решение во многом зависело от сообразительности клиента и его материального состояния. Обычно, полковник для достижения лучших результатов включал «деревенского парня», только не молодого:

– Куда прёшь? Не видишь, что закрыто. Спецмероприятие у нас! – и наваливался на дверь с внутренней стороны, чтобы воспрепятствовать проникновению в ресторан нежелательной публики. Под нежелательной публикой подразумевалась всякого рода шалупонь. Типа студента, «откроившего» от стипендии пятнадцать рублей. Этого должно было хватить, чтобы угостить в Метрополе только позавчера приехавшую из Медвежьегорска свою однокурсницу Машу очень вкусным ленинградским мороженым. Или молодого аспиранта, чья стипендия превышала студенческую всего на какие-то пятьдесят рублей и которому тоже хотелось «красивой жизни». Под «красивой жизнью» подразумевалось попить чаю с бутербродом. Заплатить за это удовольствие семь с половиной рублей и оставить рубль чаевых вышколенному официанту, который привык уносить с работы этих самых чаевых рублей не менее трёхсот за смену. А тут рубль! Младших научных сотрудников и их товарищей-инженеров здесь тоже не особо жаловали по причине малой заработной платы и потрёпанной одежонки. Само собой разумеется, что полковник ни при каких обстоятельствах не должен был впускать людей, одетых не в соответствии со статусом ресторана.

Москвич лихо развернулся перед Метрополем и, скрипнув тормозами, остановился прямо у входа в ресторан. Виталик вышел из машины, обошёл спереди и открыл пассажирскую дверь. Из машины тут же выпорхнула Марина. Взяв её за руку, Виталик повёл её по ступенькам ресторана навстречу полковнику-швейцару. Тот расцвёл улыбкой, щёлкнул задвижкой и открыл дверь, услужливо преклонив голову:

– Виталий Андреевич, сколько зим… Проходите, пожалуйста… Эй, а вы куда прёте? Сказано спецмероприятие, а они всё равно прут. Вот ведь публика. А ну – отвали от двери…

Войдя в зал, Виталик остановился и осмотрел территорию. Навстречу ему, встав из-за столика администратора и надев на себя улыбку, начал выдвигаться метрдотель:

– Виталик, ты куда пропал? Я тебя не видел тыщу лет. Как ребята? Представь меня своей даме, – склонившись перед Мариной, он представился первым:

– Арнольд! Метрдотель этого заведения!

– Марина!.. – не найдя продолжения, она улыбнулась своему новому знакомому и сказала игриво, повернувшись к Виталику: – А остальное можете выяснить у Виталия Андреевича, – на что тот отреагировал без промедления:

– Госпожа Марина – добрая фея моей души и избранница измученного сердца. Арнольд, ну хватит уже. Веди нас к столику.

Они расположились за столиком и начали праздновать встречу после долгой разлуки.

Марина вернулась поздно. Парадная на набережной была закрыта. Чтобы попасть домой, ей пришлось объехать дом по Мраморному переулку, повернуть на Миллионную и там у ворот дома номер 11 пятнадцать минут уговаривать дворника впустить её во двор. Дворник, подлец, хапуга и мерзавец, утверждал, что Марину не знает. Никогда раньше не видел и сестру её Ларису тоже никогда в жизни не видел. Мелких денег у Виталия не осталось, а платить дворнику пятьсот рублей за то, чтобы тот открыл ворота, было бы неправильным действием во всех отношениях. Во-первых, заплатив дворнику его месячную зарплату только за это, вы его непредумышленно развращаете. Он не сможет потом целый месяц мести мусор во дворах. Он будет противиться любой физической работе. Запьёт и, в конце концов, общество потеряет своего достойного члена. Во-вторых, Виталику эти деньги достались не просто так. Для того чтобы их заработать он не только забил решающий гол югам в финале турнира. Он удачно инвестировал накопленные за год валютные командировочные и призовые в разнообразную контрабанду. С риском реализовал её. А сейчас тратил заработанное по своему усмотрению. Не он один так делал. Многие спортсмены, в том числе и выдающиеся, отличались оборотистостью вне спортивных залов и площадок. А десять рублей всё таки нашлись на дне Марининой сумочки и «сим-сим» открылся. Они попрощались и договорились встретиться завтра.

Поглощённая своими чувствами, Марина ни на минуту не забывала о своём первенце. Ребёнок в шесть лет уже понимал многое, а ей не хотелось бы, чтобы он понял, что означают её встречи с «дядей Виталиком». Днём Володя был в детском саду. Потом его забирала Лариска, и племянник её развлекал до позднего вечера. Пятница вносила коррективы. Из детского сада Володю забирала другая его тётка – Анна. Вдвоём они ехали на канал Грибоедова, где её ждала бутылочка водки, а его – творческий вечер в компании соседей по коммунальной квартире. В одной из комнат проживала еврейская семья ленинградских интеллигентов. Борис Иосифович Иоффе преподавал в ЛЭИСе на кафедре микроэлектроники и увлекался бабочками. Его жена София Борисовна работала врачом в детской поликлинике и обожала дамские романы. Посередине комнаты стоял рояль!.. Bechstein! От этого комната теряла метры, но взамен приобретала особый дух. Оказавшись в комнате в первый раз, вы сразу начинали подозревать её жителей в сочинении собственной музыки или, на худой конец, профессиональном исполнении Брамса или Прокофьева. По стенам были развешаны старые семейные фотографии. Два пейзажа Ю. Клевера висели на противоположных стенах комнаты, насыщая светом и оживляя общий колорит жилья. В правом дальнем углу на невысоком комоде стояла менора, прикидываясь обыкновенным подсвечником. Слева и справа от неё в коробочках под стеклом прятались разнообразные бабочки, составляя небольшую коллекцию. Гордостью коллекции был Дальневосточный махаон, которого Борис Иосифович ласково называл Фима. На рояле Брамса не исполняли. Сын Ильюша обожал Дюка Эллингтона и Глена Миллера. Поэтому каждую свободную минуту «радовал» родственников и соседей отнють не классикой, но громким джазом. Играл шестнадцатилетний Ильюша потрясающе! И пел…, чем покорил Володю и сделал для него выходные у Аларчина моста настоящим праздником. Ильюша привил ему вкус к хорошей музыке, поначалу создав в детской голове недоразумение. Почему-то музыка, которая им обоим нравилась больше всего, папе, наоборот, не нравилась вообще. Он говорил, что такую музыку слушают стиляги, а стиляги плохие, потому что они паразиты! Над «Голубкой», которая нравилась маме, Ильюша смеялся и говорил, что это хоровая песня бабушек жилищной конторы номер восемь. А папина любимая песня «Раскинулось море широко» была отправлена им в конец девятнадцатого века и там похоронена. Вдвоём они исполняли супер шлягер «Истамбул – Констанстинополь», кривляясь и подёргиваясь в такт музыке, «Колыбельную птичьего острова». Ильюша пытался петь непонятные слова голосом Эллы Фицджеральд, из которых Володя хорошо запомнил только «Лалабай оф бёрдлэнд вот из ай…» и ещё много классных песен, названия которых уже подзабылись. Родители Ильи не одобряли его музыкального пристрастия и по очереди повторяли:

– Не стоило тратить восемь лет жизни, для того, чтобы теперь «мучать» такой прекрасный инструмент. Посмотри – он даже звучать отказывается от такого безобразия, которое ты на нём устраиваешь. Ещё и молодого человека учишь своей стилячей иностранщине. Придут его родители и сдадут тебя в милицию, как за мелкое хулиганство. Софа, позвони в комиссионку. Пусть они таки увезут его отсюда, а он будет играть на сковородках своё тра-ля-ля и бум-бу-бум! А я на свободное место своего брата Моню пожить приглашу! Всё – я молчу! – Чудесные это были люди.

Утром в субботу Аня чувствовала себя плохо, потому что запаса в квартире не держала. А с вечера «прикончила» всё что было. Надо было идти на улицу и чего-нибудь купить. Да хоть пива, чтобы жить дальше. Совершенно неожиданно она обнаружила, что в комнате не одна. Свернувшись калачиком на маленькой оттоманке мирно спал её племянник.

«Интересно, он сам приехал или это я его из садика забрала? Проснётся – надо будет у него спросить. Когда я напиться-то успела? Ох, как мне плохо. Пойду борща подогрею, если жиды всё сожрать не успели» – беззлобный бытовой антисемитизм созрел в ней давно на почве пьянства и порождаемого им злобой на всё, что в мире существует благополучно, процветает и создаёт, а потом пользуется плодами созданного. В её коммунальной квартире проживали две вполне приличные еврейские семьи. Об одной вы уже знаете, а вторая состояла из бездетной пожилой пары. Точнее, дети были, но они давно выросли. Состоялись и разъехались в разные стороны. Оба, Аркадий Львович и Циля Марковна, были пенсионерами и совершенно безобидными непьющими людьми. Им было непонятно, зачем так много пить, если потом сильно болит голова и не хочется жить? Зачем покупать водку на последние деньги, а потом одалживаться у соседей до зарплаты, чтобы не умереть с голоду? Циля Марковна до пенсии работала учительницей в школе и учила пятиклассников русскому языку. Поэтому была требовательна к людям, не делая отличия – взрослый он человек или ещё ребёнок. Пьющего человека Циля Марковна ассоциировала с непослушным двоечником. Точно так же, как она делала это в школе, в разговоре с Анной Михайловной она изображала строгое лицо и говорила требовательно и назидательно:

– Анна Михайловна, вы почему опять оставили дверь холодильника открытой? Мало того, что прокис ваш суп, так и наша с Аркадием Львовичем сметана прокисла тоже. И кто будет это нам теперь компенсировать? Не просите меня больше пять рублей до зарплаты. Мы с Аркашей вам больше давать не будем. Потому что вы всё равно их пропьёте. А потом перестанете закрывать дверь не только в холодильнике, но и вообще… В том числе и в туалете. Я вам по секрету скажу, что вы на унитазе – ещё то зрелище!..

После подобных высказываний соседки у Анны от обиды в крови начинали бродить дрожжи антисемитизма. С годами память портилась. Она забывала, что делала или, наоборот, не делала перед тем, как напилась. Питалась она просто: понедельник, вторник, среда – суп! Четверг, пятница, суббота – борщ! Воскресенье – разгрузочный день по причине, что деньги закончились вообще! Если в четверг она забывала или «не успевала» наварить кастрюлю жидкой еды, то уж в пятницу или субботу эту кастрюлю обязательно должны были сожрать её соседи жиды, иначе было не понятно: «Куда опять делся борщ?» Они же, жиды, нажигали слишком много света в коридоре и специально не закрывали форточку на кухне, чтобы выморозить квартиру. Как видите, основания не любить евреев у неё были серьёзные…

Тем временем проснулся Володя, и выяснилось, что вчера именно она забрала его из детского сада и привезла к себе. Теперь его надо было накормить завтраком. Так что всё равно надо идти на улицу. Она решила проверить наличие денег, открыла кошелёк и сразу поняла, почему так сильно болит голова. Денег в кошельке не было! Объяснить их отсутствие присутствием в квартире евреев? Нет! Как-то сомнительно! Вряд ли Циля Марковна проникла ночью в её комнату, открыв дверь отмычкой. Да и Софья Борисовна, как бы это выразить… Значит… Ну, да! – Вон пустая бутылка Московской под столом валяется.

«Интересно, а я им вчера погром устраивала?.. Наверное, устраивала. Чего гадать – надо действовать! Начну с Софии. Она не злопамятная, только сначала зубы почищу и причешусь немного», – Анна вышла в коридор на рекогносцировку с целью раздобыть немного денег.

Денег соседи дали, но немного. Впрочем:

«На бутылочку Жигулёвского хватит! На десяток яиц по восемь рублей хватит! На половинку круглого – тоже хватит. И даже на сто грамм докторской хватит. Тогда я бегу!.. Я побежала…».

Мысли дрожали так же, как и руки, сжимавшие двадцать пять рублей. Вернувшись из коридора в комнату, она пообещала племяннику конфетку и со словами:

– Я скоро! Ты пока одевайся, зубы почисти и садись за стол, – выскочила на лестничную площадку. И по ней вниз на набережную Канала Грибоедова.

Марина долго не догадывалась, насколько серьёзно была влюблена в зелёную рептилию крёстная её маленького сына. Иначе никогда бы его к ней не отпустила. Но когда Володя уже не в первый раз вернулся домой на автобусе один, она задумала навести ревизию. Для этого она выбрала время и поехала на Канал Грибоедова, где жила Анна. Звонок в квартиру раздался в самый разгар боевых действий. Анна в очередной раз пыталась выяснить, зачем представители богом избранного народа съели её кастрюлю супа, который она предположительно вчера сварила и оставила на плите. Увлечённая битвой, она не услышала звонка, поэтому дверь открыла соседка. Наша – из русских. Из кухни слышалось:

– …твою мать, я не для того в блокаду выжила, чтобы вы меня в мирное время голодом уморили. Где борщ? Опять сожрали? Сколько вы уже моего борща съели? Как в вас только влезает? У… жиды!

Марина пошла на голос и оказалась на кухне. Увидев её Анна растерялась и шмыгнула в туалет даже не включив свет. Щелкнула задвижка и в туалете всё затихло. На кухне, кроме Марины, находились обе соседки Анны. Третья выглядывала из коридора с любопытством рассматривая незнакомку.

– Здравствуйте, – сказала гостья. – Я жена брата Анны Михайловны, Марина Григорьевна. Что у вас тут происходит? Я ничего не поняла. Какой борщ вы у неё украли? Это что – правда? – на что женщины, перебивая друг друга, начали рассказывать о проделках своей соседки. Проделок было много. Хотя разнообразием они и не отличались. Марина извинилась за свою золовку и пообещала с ней серьёзно поговорить. Оставила номер Ларискиного телефона на всякий случай, если уж совсем невмоготу станет соседям от её хулиганства. Выйдя из кухни и по дороге к выходу из квартиры Марина остановилась около туалета:

– Не приезжай и не звони! Я Коле всё расскажу. Не думаю, что он захочет тебя видеть.

Больше Володю к его крёстной она никогда не отпускала. На этом закончились их ночные субботние праздники с Виталиком под предводительством Лады – богини любви древних славян – язычников. В Воскресенье Лариска иногда соглашалась посидеть с племянником и это было всё! Затем наступила весна 1957 года.

Часть вторая

«Невразумительная жизнь умирает…»

1

Из окна и с балкона дома десять по Дворцовой набережной Петропавловскую крепость было почти не видно. Промозглая погода вывесила между мостами над Невой полупрозрачную занавеску из таявшего на лету снега и тумана. То же самое происходило и внутри самого дома, где в одной из квартир обитала до времени одна из главных героинь нашего повествования – Марина. В доме, конечно, тумана не было. Туманным было ближайшее будущее обитательницы. Отношения с её возлюбленным Виталиком как вспышка достигли своего апогея в самую первую их встречу и в дальнейшем развитии уже не нуждались. Они искренне любили друг друга и хотели быть вместе. Но жизнь, которую вёл Виталий, не предусматривала большого пространства для его возлюбленной. Пространство было ограниченным. Ей в этом ограниченном пространстве отводилось место любовницы, но не жены и даже не попутчицы. Это Марину не устраивало. По своей сути она была максималисткой, впрочем, как и все Чубарины. Её требования всегда сводились к дилемме: «Всё или ничего!». Это касалось не только Виталика. Николай, проживший с ней почти восемь лет, знал это, потому что не раз оказывался в самом центре событий, из которых и возникала дилемма. Вот и сейчас причиной сумрачно – туманного настроения Марины был именно он – её муж Николай. Точнее, даже не он лично. От него теперь мало что зависело. Ситуация с их браком – вот что витало в воздухе уже давно! И давило на её хрупкие плечи всей тяжестью вселенной, не давая передышки. Брак и в самом деле готов был распасться в тот момент, как только Виталик скажет:

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой!

Но Виталик молчал. А через четыре дня в Кувшинку должна будет вернуться с ходовых испытаний «Пурга». И что тогда? Опять устраивать домашний театр двух актёров и разыгрывать трагикомедию под названием:

«А разве что-нибудь случилось?».

– Нет! – Я не могу так больше издеваться над Колей. Он этого не заслужил. Не заслужил! – решение, наконец, пришло: – Я своё отмучилась. Теперь ты, дорогой мой Виталик, помучайся! Подумай, что тебе в жизни важнее. Я или твой мячик?.. Опять я про мячик. А ведь обещала больше про него не вспоминать и не говорить. Тогда не мячик. Тогда твоё спортивное общество «Нева». Чтоб оно утонуло вместе с твоим старшим тренером. И фамилия у него тоже дурацкая. Базюк! Как его с такой фамилией за границу выпускают? Я бы не пустила. И тебя, Виталичек, не пустила бы. Сидел бы дома, ходил на работу, а зарплату мне приносил. Чтобы я до копейки её тратила. Я бы посмотрела, как бы ты запел без своего любимого Метрополя. – Марина разошлась от злости и неразрешимости ситуации не на шутку. Потом перестала злиться, выдохнула:

– Я спокойна… Я дышу… Спокойна… Затем сказала себе: Ну, хватит всех волков на него вешать. Я, что ли, лучше? Надо в детский сад спуститься. Сказать, что уезжаем завтра, – и на этом закрыла тему.

Об отъезде она Виталику не сообщила, поэтому на Московском вокзале её с Володей никто не провожал. Поезд оповестил об отправке прощальным гудком. Дёрнулся и медленно набирая ход поехал на север, увозя с собой неверную жену моряка и их сына. На третий день пути они сошли на платформу Мурманского вокзала, завершив тем самым своё путешествие в сухопутной его части. Потом сразу поехали в порт, откуда уходили катера на Североморск. Из Североморска завтра их заберёт другое судно и отвезёт в Кувшинскую Салму.

Почти в это же время «Пурга» пересекла границу территориальных вод Советского Союза, салютом из носовых орудий оповестив об этом стаю касаток, описывающих круги вокруг корабля в надежде на вкусный ужин из недоеденного моряками. До базы оставалось пять часов ходу.

Март за полярным кругом не многим отличается от декабря, а апрель от марта. В Кувшинке цветочного магазина не было, а время подснежников ещё не наступило. Май! – Вот когда вылезет на свет первый весенний цветок. И то – не в начале и не в середине месяца, а в самом его конце. Числа этак двадцать пятого – двадцать седьмого. Поэтому встретить жену с букетом цветов у Николая опять не получилось. Он стоял на причале и высматривал горизонт, откуда должен был появиться североморский катер с женой и сыном на борту. Вдалеке появилась маленькая точка и долго-долго превращалась во что-то, очертаниями похожее на катер. Вскоре можно было разглядеть стоящих вдоль борта пассажиров. Среди них он увидел любимую и единственную Маришечку. Она была одета в зелёное пальто с лисьим воротником. На голове была тоже лисья, но при этом очень модная шапка, из-под которой выбивались каштанового цвета вьющиеся волосы. На ноги были надеты туфли на шпильках! Коля улыбнулся. Он представил как она, наверное, пятнадцать минут тому назад скинула тяжёлые полуваленки и надела шпильки с единственной целью поразить его. И, кстати, не его одного. На причале прогуливались в ожидании кто подруги, кто почтальона, ещё с полтора десятка молодых офицеров, старшин и матросов.

«Минус двадцать, а она в туфельки на шпильках вырядилась! Какой же она ещё ребёнок, хотя и взрослая замужняя женщина. Не хватало только простудиться и заболеть. Но выглядит…» – у Николая увеличился пульс и внутрикровяное давление.

Марина сошла по трапу, ведя за руку сына. Увидев отца, тот вырвался и первым на него запрыгнул, дав волю чувствам. Но отец его как бы и не заметил даже. Всё его внимание было сосредоточено на красавице в зелёном. Шаг, ещё один, и… – Вот он! – Момент истины и счастья! Любимое и самое родное создание снова с ним. В его объятьях. Губы касаются её губ…, свободная рука обнимает тонкую талию… До ночи дотерпеть будет непросто! А сейчас – домой!

– Как вы доехали? Ты, наверное, голодная. Володя, ты проголодался? Мариночка, давай туфельки переоденем, а то ноги замёрзнут… Ты книжку про Рыбака и рыбку прочитал? А Конька – горбунка? Да-а, неужели и Конька тоже!? Молодец, сыночка!.. – Коля безостановочно что-то говорил, чтобы поскорее выплеснуть переполнявшую его через край радость от встречи с семьёй:

– Я не знал, что приготовить, да и не из чего было… Поэтому ничего не приготовил. Но я попросил нашего корабельного кока, и он мне сварганил полный обед на сегодня и на завтра тоже. Так что – живём, Маришечка, живём! А Лариска тебе не сильно докучала? Она в порядке или опять чудит?

– Коля, чудит у нас теперь не Лариска. Сестра твоя запила. Похоже, основательно. Я к ней ездила. Ты бы видел, что она вытворяет! И с соседями постоянно ругается. Мне так было стыдно – ты не представляешь! Я не хотела тебя расстраивать, но потом решила, что это ты должен знать. Прости, что огорчила…

Николай и впрямь расстроился, но быстро отогнал от себя неприятное известие. Не тот сегодня день, чтобы расстраиваться. Как ни в чём не бывало он ответил:

– Хочет пить – пусть пьёт. Я не умру и службу из-за неё не брошу. Это её дело. Я так и думал, что этим кончится. Помнишь, как она в Новый Год напилась? Я чуть со стыда не сгорел. И матом научилась ругаться, как баба деревенская. Хотя, что я говорю? Она и есть деревенская баба, только стихи читать научилась. Как её на работе-то терпят?

За разговором добрались до дома, где их ждал настоящий корабельный обед: наваристый борщ, макароны по флотски и компот из сухофруктов. После обеда они ещё немного поболтали о том о сём. Коля рассказал про испытания и как на них барражировали НАТОвцы на самолётах, пытаясь напугать. Затем часы показали девять. Время укладывать спать Володю. Выждав момент, когда Марина пошла прогуляться «по делу», Николай оторвал от книжки сына и заговорщицки ему подмигнул:

– Володенька, я хочу с тобой поговорить по-настоящему. Ты же не маленький? Давай сразу договоримся, что ты сделаешь, как я тебя сейчас попрошу. Согласен?

Он, конечно, был согласен на всё для своего родного папочки, но просьба отца, тем не менее, его удивила:

– Ты сейчас ляжешь спать и постараешься уснуть, а потом мы с мамой тоже ляжем спать, но взрослые спят не так, как спят маленькие дети. Когда ты будешь взрослым и женишься, ты тоже будешь спать не так, как сейчас. Мы с мамой будем разговаривать и спать по взрослому. А ты, если проснёшься, не будешь говорить разные Мамуляу и Папуляу. Договорились?

Сын смотрел на отца и очень сильно расстраивался, потому что не понимал, как папе может не нравиться его фирменное изобретение:

«Папуляу – спокойной ночи!», «Мамуляу – спокойной ночи!» – нет! – не понятно.

Но что делать? Он уже пообещал, что выполнит папину просьбу и теперь нарушить слово не мог. Моряки своих слов назад не забирают! А он сын моряка и поэтому тоже не может забрать назад своё слово. Придётся взять себя в руки и никаких «мамуляу». А ведь так хочется… А потом уснул. Ему снились сны про Чёрное море. Про реку, в которой плавала большая щука, которая, наверняка, умела выполнять любые приказы и просьбы. Он попросил щуку велосипед. Она исполнила его желание. Тогда он попросил велосипед с мотором. Щука сказала, что она находится в звании лейтенанта и велосипед с мотором может достать только по приказу старшего по званию. А Володино звание было младший лейтенант. В общем, велосипед с мотором не получился. И тут он проснулся. За шкафом папа по взрослому спал с мамой, но почему-то храпел и не шевелился. Мама тоже не шевелилась и тихонечко посапывала. «Тогда, в чём разница между спать по детски или по взрослому?.. – сам себе в недоумении задал вопрос сын моряка. – Понял! Это когда они, взрослые, спят под одним одеялом и щекотят друг друга. Пока кровать не раскачается и не начинает скрипеть. Потом приходит матрос с папиного корабля и забивает в кровать гвозди, чтобы она совсем не развалилась и не так сильно раскачивалась…» – теперь он всё по настоящему понял и уснул окончательно.

После ходовых испытаний у экипажа корабля наступила небольшая передышка. Приехавшие в большом количестве специалисты завода, на котором собирали «Пургу», ходили по кораблю с озабоченными лицами и искали недостатки. Но корабль не подкачал и недостатков им не продемонстрировал. Потому что был построен качественно. Да, что там говорить! На этом же заводе когда-то был построен крейсер Аврора. И он до сих пор был на ходу! В общем, заключение комиссии было положительным. Кораблю разрешалось приступить к несению службы по охране государственной границы. По этому поводу состоялся концерт художественной самодеятельности в клубе воинской части. Но перед этим вручили грамоты отличившимся во время испытаний. Комиссия уехала, а «Пурга» осталась, чтобы как львица перед охотой отоспаться и набраться сил у причала в своём новом доме. В Кувшинке. В последний день марта она вышла в море. Встала на курс и превратила свою первую охоту в до сих пор незабываемый пограничниками подвиг, задержав в горле Белого моря сразу шесть! иностранных шхун. Потом началась рутинная работа. Имя корабля, ломающего метровой толщины льды в погоне за нарушителями, наводило страх на браконьеров-соседей. Вскоре ситуация на границе изменилась к лучшему.

В один из не самых холодных апрельских дней сразу три семьи молодых моряков решили отправиться в тундру, чтобы сменить обстановку и немножко отдохнуть в стороне от командования. В семье Николая утром все встали рано, быстро позавтракали и, пока пили чай, в дверь позвонили. Коля посмотрел на часы и сказал:

«Молодцы – не опоздали! – и объявил: – Сюрприз! Форма одежды – походная. Едем на пикник! Батя дал «козла» на целый день. Двинемся на озёра, наловим форели! Картошку и всё остальное ещё вчера собрали».

Под остальным подразумевалась разнообразная выпивка. От крымского марочного портвейна «Кокур» до «Варцихе» – прекрасного пахучего и немного резковатого на вкус грузинского коньяка. Водки тоже взяли. Набились битком в новенький, ещё не объезженный «козлик» – Газик. Он почему-то не завёлся. Ещё раз не завёлся. Потом его толкнули и он от обиды запыхтел тремя цилиндрами. Немного подымил, успокоился и включил четвёртый. Набившись в машину повторно – каждая из жён на коленях у своего мужа, дети на коленях у мам, и все вместе вплотную – компания тронулась в путь по северному бездорожью. А тут и солнце взошло.

В это время года тундра начинает просыпаться рано. Согреваемая весенним солнышком, она начинает подтаивать сверху. Но вечная мерзлота для солнышка недосягаема даже в июне. Поэтому дорога в тундре только выглядит, как бездорожье. На самом деле «козёл» подпрыгивал и скакал по вполне твёрдой дороге без риска забуксовать и провалиться в грязь всеми четырьмя колёсами. Кое-где справа и слева по курсу движения автомобиля из под остатков снежного покрова пробивалась разнообразная растительность. Пока ещё тщедушная, но жадная до солнечного тепла и от этого очень трогательная. Скорее всего, проходящее мимо стадо диких оленей позавтракает ею уже сегодня, не дав шанса вырасти и оставить после себя потомство в виде таких же тоненьких и трогательных стебельков… Что-то блестнуло впереди и тут же скрылось за сопкой. Потом ещё раз, и машина выехала на берег небольшого зеркального озера, которому пока никто не придумал имя. Больше всего ему подошло бы название Красавица. Но это имя уже носило тоже очень красивое озеро под Ленинградом. И вряд ли оно согласилось бы на то, чтобы иметь соперницу на крайнем севере. Моряки между собой называли маленькое озеро Бескозыркой, тем самым сделав его по-братски своим и уровняв с морем.