Читать книгу "Дом учителя"

Москва

1

После лечения Анны Аркадьевны в Кисловодске прошло больше полугода, и она уже не помнила ни милую хозяйку, ни ее сына. На Новый год поздравила по телефону Татьяну Петровну, а на Восьмое марта, хотя и собиралась, забыла. Нераспакованная картина с котом, вовремя не отвезенная на дачу, пылилась за диваном.

Столичная жизнь саму тебя делает кошкой, которой постоянно подбрасывают приманки: пустышки-фантики на нитке или лакомые кусочки в укромных местечках. Кошке немало лет, ее уже не тянет играть с фантиками, а все вкусняшки давно приелись. С биологической точки зрения старая кошка, как и пожилая женщина, природе больше не нужны. Они выполнили свое предназначение, дали жизнь потомству и воспитали его. Теперь и вовсе настали времена, когда прервалась связь, передающая знания и навыки от старшего поколения к младшему. Впервые в истории человечества внуки умнее бабушек и дедушек. Бабушка не успевает следить за движениями трехлетнего внука, тыкающего пальчиком в экран планшета. Дедушка не верит внуку-подростку, что на мировых соревнованиях по компьютерным играм у чемпионов до пятнадцати ударов пальцем в секунду. Понятие «игры» для дедушки связано с забавами, но когда внук пытается предметно объяснить ему, как это сложно, дедушка не то что не в состоянии пройти первый уровень, он условий игры освоить не способен. Дедушка и бабушка рассказывают, что раньше не у всех были телефоны в квартирах и по городу стояли телефонные будки. С точки зрения внуков, у которых сотовый телефон следующая после пустышки игрушка, это дремучая старина.

Анну Аркадьевну противное осознание собственной ненужности раздражало точно камешек в ботинке. Современных детей надо воспитывать и учить по-другому. Как? И тут из сознания выплывало стойкое нежелание во всем этом разбираться: искать, пробовать, экспериментировать. Я старая кошка, мое место на печи греться. Имелась отговорка, связанная с предметом ее, Анны Аркадьевны, изучения. Базовые принципы поиска и отбора одаренных детей не изменились и не могли измениться. Одаренный ребенок хоть у первобытного костра, хоть из пробирки биологически будет схож. И все-таки ее не оставляло чувство, что она в составе многомиллионной армии муравьев-ветеранов учит молодежь строить подземный муравейник со сложными ходами, укрытиями, хранилищами запасов пищи и любовно пестуемых яиц, а дети-муравьи уже перебрались жить на деревья.

К профессиональным раздражителям добавлялись женские возрастные. Анна Аркадьевна себе не нравилась. Она никогда не была писаной красавицей, ее коньком были шарм и обаяние, которые питались игривостью, живостью ума, остроумием. Если Анна Аркадьевна сидела и молчала, то сливалась со стеной, когда открывала рот, то через несколько минут становилась царицей бала. Женщина может нравиться всем, ее могут засыпать комплиментами, но если она не нравится самой себе, то дело плохо, душевного покоя не видать.

Анна Аркадьевна боялась повторить маму.

Приехала к родителям, им было за пятьдесят, ночью они ссорились, папин голос был плохо слышен – глухое редкое бу-бу-бу, а мамины выкрики отлично различались. Я всю жизнь с тобой одним… других мужиков не знала… не то что некоторые бабы… они умные, а я дура, только с тобой… как ты мне отплатил… Анна Аркадьевна в соседней комнате спала на одной кровати с Любаней, Лёня рядом на раскладушке. Анна Аркадьевна тихо гладила дочь, вытягивала голову, посматривая на сына, боясь, что он проснется. Они бы не поняли, из-за чего дедушка с бабушкой ссорятся, но могли бы почувствовать, что маме очень-очень стыдно. Ей в детстве часто бывало стыдно за маму и никогда – за папу. И в то же время Анна Аркадьевна почему-то знала, что мама, иногда ненавидимая до спазмов в горле, душевно богаче, чем обожаемый папа.

Анна Аркадьевна прислушивалась к себе. Никакого сожаления: один Илья, единственный мужчина за всю жизнь – она не испытывала. Да и реальных претендентов, покушающихся на ее супружескую верность, не имелось. А если бы имелись? Анна Аркадьевна прислушалась к себе внимательнее. Сто лет мне не нужны!

Отчего же так неймется? Все у нее хорошо и все плохо.

Все плохо неожиданно приобрело конкретно-предметный образ – седина в волосах, наблюдаемая два раза в день, утром и вечером, при умывании и чистке зубов.

– У меня кошмарная голова, – пожаловалась Анна Аркадьевна дочери.

– Что ты, мамочка! – мгновенно отреагировала добрая Любаня. – У тебя прекрасный цвет волос. Перец с солью.

– Так говорят про окрас собак.

Анна Аркадьевна по рекомендации коллеги, у которой всегда была прекрасная стрижка, записалась к мастеру, чей график, точно у популярного оперного певца, был сверстан на год вперед. Анна Аркадьевна этому обрадовалась – пока очередь дойдет, ее блажь может рассосаться. Но рассосалось у кого-то другого, и Анну Аркадьевну пригласили через неделю.

Мастера звали Савва. Невысокий, худенький, вертлявенький, напоминающий талантливого стилиста Зверева в ранние годы, до перехода в невообразимый статус. Савва принимал не в салоне, а в квартире-студии, по которой можно было ходить как по музею. Рассматривать картины на стенах, оригинальные светильники, композиции сухоцветов, скульптуры и статуэтки. Единого стиля, во всяком случае с первого взгляда, не просматривалось: торшеры с вычурными абажурами и трехлитровые банки с елочными гирляндами внутри, колченогие ободранные табуреты и кожаные диваны с наброшенной тигровой шкурой, скульптуры в полный рост: безрукая Венера Милосская антрацитно-черная и рядом гипсово-белые два расхлябанных паренька в мятых штанах и кепками набекрень, некоторые картины: пейзажи, портреты, натюрморты разной манеры письма – висели почему-то криво, выдерживали параллель не с полом, а друг с другом. В студии пахло лавандой, еще какими-то травами, было необычно и уютно. Сюда, определенно, приходят не только за стрижкой, но и за возможностью погрузиться в атмосферу. И выгнать отсюда бывает, наверное, непросто.

Савве помогала, ассистировала его мама Вера Семеновна, хорошо сохранившаяся женщина, чья улыбчивость была на двадцать процентов естественная, а на восемьдесят выдавала человека, натренированного общаться с клиентами. В гостиницах раньше работала или в какой другой, как говорили прежде, сфере обслуживания?

Анна Аркадьевна после краткого обзора интерьера (с ходу сесть в кресло было совершенно невозможно), завоевала расположение Веры Семеновны, сказав:

– Никаких дипломов на стенах. Нет фото с депутатами, звездами кино и ворами в законе. Простите!

– Пойдемте! – Вера Семеновна радостно и заговорщицки подмигнула. – Я вам покажу.

Привела в подсобку, которую можно было бы назвать комнатой славы Саввы.

Фотографии, дипломы на стенах от потолка до пола без промежутка.

– Все не поместилось, – говорила Вера Семеновна, – под тем стеллажом, где моющие средства, еще в коробках много чего.

Она отвечала на вопросы Анны Аркадьевны, что-то поясняла, рассказывала о себе – два десятка лет трудилась мастером-парикмахером в Салоне красоты на Калининском, вы знаете. Как дети артистов вырастают за кулисами, так Савва вырос в салоне на Калининском проспекте. Не скучал, живо интересовался тем, что делает мама и ее коллеги.

Вера Семеновна говорила быстро и с удивительной четкостью произношения слов. Такому умению позавидовали бы многие дикторы и прочие радио-телевизионные выступальщики. Достигается трудными долгими упражнениями или даруется природой. Как подарено Ольге, соседке, умение сочинять новые слова. Втыкать в речь английские слова вместо русских – ерунда, утехи детворы, а вот сочинить высокозалетный лизоблуд (интриган, вхожий в высокие сферы, подхалим и аморальная личность) умеет далеко не каждый. Вера Семеновна, столичный мастер экстра-класса, через чьи руки прошли головы многих-многих непростых людей, вдобавок обладавшая фантастической артикуляцией, внешне не походила на Ирину Матвеевну, жену Павла Васильевича, кисловодского художника-самоучку, рисующего котов. Но Анна Аркадьевна чувствовала их сходство, общее внутреннее ядро. Имя ему эмпатия. Вот и попробуй в данном случае заменить иностранное слово. Если только не сказать по-Ольгиному, вроде отзывчивость на отзывчивость.

Анне Аркадьевне сделали мелирование, подстригли в стиле каскад. Напоили кофе, угостили воздушно-нектарными микропирожными. Анна Аркадьевна легко, непринужденно блистала остроумием, подвигая Савву и его маму на забавные рассказы из их профессиональной жизни. Если бы не следующий клиент, показалось Анне Аркадьевне, они бы еще долго и с удовольствием общались.

Появление следующего клиента до карикатурности напомнило кадры из сериала про ментов, которые смотрел Илья Ильич. Первым в квартиру вошел суровый громила в длинном не застегнутом плаще, виднелись белая рубашка и черный галстук. Охранник с каменным лицом прошелся по квартире и сказал в воздух:

– Чисто!

Анна Аркадьевна не сразу заметила гарнитуру, вставленную в ухо громилы. На нее напал хулиганский смешок:

– Мне будет позволено выйти из помещения? Предварительно надев пальто?

Суровый взгляд охранника. Сообщение в воздух:

– Выходит женщина.

Было бы совсем забавно, если бы Савва и Вера Семеновна не застыли по стойке «смирно». Принудительного, испуганного «смирно». Анна Аркадьевна посмотрела на них, не сумев скрыть жалости.

Вера Семеновна вдруг строптиво встрепенулась, схватила телефон, стала тыкать в кнопки:

– Савва, где тут камера? Сфотографируй нас с Анной Аркадьевной. Давай, сэлфи или как это там у вас. Втроем, улыбаемся! Готово? Потом Анне Аркадьевне отправишь и наш телефон, сам знаешь, не для всех.

Следующего клиента Анна Аркадьевна не рассмотрела. На лестничной площадке стояли двойники охранника, вошедшего в квартиру, а за их спинами пряталось что-то маленькое и невзрачное.

Анна Аркадьевна ехала домой и думала о том, что внутренняя маета прекрасно лечится общением с интересными людьми. В молодости они недели не могли прожить без друзей, без посиделок на кухне, без выездов за город. Потом все это стало реже и реже, пока не пришло к тому, что видятся на днях рождений. Если средний класс и дальше будет наращивать жирок благоденствия, продолжительность жизни увеличится, то старики за смыслом жизни станут ходить к психотерапевтам, как это делают заокеанские и западноевропейские пенсионеры. Чтобы поговорить, излить свои скучные печали за большие деньги. Есть выражение к бабке не ходи, осовремененное оно должно звучать к психотерапевту не ходи. Ясно же. Найди себе занятие, пойми, в чем твой интерес. Но тогда получается, что ее, Анны Аркадьевны, главный интерес – поблистать-потрындеть. Ведь она совершенно равнодушна к любому рукоделию, к огородно-садоводческим утехам и прочим хобби-увлечениям. Замкнутый круг?

Илья Ильич, воззрев ее в новом образе, не потрудился на похвалу, не подумал скрыть нелестное удивление.

– Это для кого? – покрутил он пальцем вокруг своей головы.

Анна Аркадьевна не меняла прическу тридцать с лишним лет. У нее были густые волнистые волосы темно-русого цвета. Экспериментировала с прическами в старших классах школы, отращивала волосы по плечи, коротко стриглась. В итоге оказалось, что ей более всего идет и, что важно, не требует усилий стрижка каре. Илья периода экспериментов и поисков не застал. Всю жизнь он видел ее с неизменной прической – прямой пробор, чуть вьющиеся волосы закрывают уши, доходят до середины шеи. Когда волосы отрастали, раз в полгода, Анна Аркадьевна шла в парикмахерскую, в любую, волосы укорачивали на пять сантиметров. Подруги завистливо вздыхали, повезло тебе, никаких укладок. Валя Казанцева посмеивалась, иногда Ане все-таки приходится голову мыть.

– Для тебя, естественно, – беспечно ответила Анна Аркадьевна мужу. – И еще с целью познакомиться с интереснейшей парой. Мама и сын.

Она принялась рассказывать про квартиру-салон Саввы и Веры Семеновны, про то, что впервые встретилась с талантливым мальчиком нетрадиционной половой ориентации, чья мама без видимого ущерба психике приняла данность и сохранила гармонию их отношений. Когда пили кофе, мотив Саввиной гомосексуальности промелькнул деталью, естественной физиологической особенностью, как если бы Вера Семеновна сказала мой мальчик, когда волнуется, начинает заикаться и повторять слова. Разве может прийти в голову заклеймить ребенка, который заикается?

Анна Аркадьевна говорила, делилась своими впечатлениями и наблюдениями, а Илья Ильич слушал ее с каменным лицом застарелого ревнивца. Как же! Сменить прическу она могла только для кого-то, влюбившись. Муж добился-таки того, что испортил ей настроение, как в костер водой плеснул. Нет, иначе! Она сейчас ему по-другому скажет! Отомстив за надругательство над ее радостным возбуждением, столь редким в последнее время.

Анна Аркадьевна оборвала себя на полуслове и спросила мужа:

– Помнишь моего научного руководителя, моего учителя, профессора Головко? Он, как академик Лихачев, был человеком из старой, какой-то дореволюционной научной интеллигенции, сейчас таких, с их манерами, речью, уж не сыскать. Однажды на заседании кафедры профессор Головко разбирал монографию соискателя докторской степени. Профессор говорил как всегда умно, красиво, аргументированно, по сути – камня на камне не оставлял. И в какой-то момент… То есть он говорит, говорит и вдруг… А в этой главе соискатель напердел и обосрал замечательного ученого… И продолжил дальше свою академически-безупречную речь. Мы переглянулись: это все услышали или только мне послышалось?

Анна Аркадьевна повернулась и пошла на кухню накрывать ужин. Илья Ильич поплелся следом, не исключено, что с желанием загладить вину. Помешала Любаня.

– Всем привет! – Она влетела на кухню и чмокнула их в щеки. – Мамочка, отпад! Какая ты молодец! Ты красавица! Как ты отважилась?

– Нечаянно купила крем для пяток в качестве ночного крема для лица. И поняла, что надо собой заняться. Мой руки, через десять минут садимся за стол, Лёню ждать не будем.

Если бы муж не испортил ей настроения, Анна Аркадьевна с удовольствием, с новыми деталями, рассказала бы о Савве и Вере Семеновне дочери. Хорошее и забавное, с тобой случившееся, ведь можно пересказывать снова и снова.

Когда легли спать, Илья Ильич стал подлизываться. Он не умел просить прощения без упреков:

– Чего ты взъерепенилась? Я просто растерялся. А ты про профессора. Сравнение, конечно, для меня лестное. Но я при дамах и на заседаниях ученого совета так не выражаюсь. У этой твоей ночнушки где начало и где конец? Что она все тянется и тянется? Давай я ее раздеру в порыве страсти?

– Только попробуй! Новая вещь. Прошлый раз, в прошлом квартале – не без ехидства уточнила Анна Аркадьевна, – тебе не нравилась моя пижама. Я задохнусь, ирод! Что ты меня укутал!

– С придушенной тоже возможен кайф… наверное… говорят… Эй, ты чего? Аня? Сердце? Давление? Спина? Аня, ты дышишь?

– А зачем, когда у меня муж изверг?

Они так мирились, Среди сотен (или тысяч?) соитий, которым предшествовал веселый кураж, бывали те, что после ссор. Анна Аркадьевна не могла бы сказать, которые счастливее. Хотя после утверждений Вали, что ссоры и даже рукоприкладство добавляют перцу в секс, над этим задумывалась, анализировала. Ни к чему анализ не привел, лишь показал свою бессмысленность. Анна Аркадьевна только выяснила, что брыкаться и строить из себя оскорбленную невинность надо до некоего предела, не увлекаться. Иначе не получишь того, чего очень хочется.

Утром ее разбудил грохот посуды на кухне. Она накинула халат, вышла.

Сын Лёня. Коматозно не выспавшийся.

– Сядь и не суетись, – велела Анна Аркадьевна. – Кофе? Ты в котором часу пришел? Ты сколько спал?

– Недостаточно. Но вчера съемки затянулись и сегодня надо быть в шесть утра. Потом на работу, там тоже геморрой.

– Лёня! Открой глаза! Не спи! Вот твой кофе. Через пять минут будет яичница.

– Спасибо, мамочка!

– Мог бы обратить внимание на то, что мама сняла противогаз и выщипала брови.

– Я обратил.

– Врешь. То есть что скажешь?

– Я родной сын своего папочки. Если твоя голова развернется на сто восемьдесят градусов, и затылок поменяется местами с носом, то папа этого не заметит. Мы тебя любим при любом градусе поворота головы и ее поверхностного оформления.

– В отношении папы ты сильно заблуждаешься.

– Потому, наверное, что он ошибается в отношении меня. Приму скоростной контрастный душ. Успею до яичницы? И еще кофе, мама, пожалуйста.

– Конечно.

Она проводила его до ванной. Ей очень хотелось пообщаться с сыном. То, что она говорила у двери, он наверняка не слышал за шумом воды. И говорила она ерунду.

– Ты представляешь, как выглядит геморрой? Геморрой на работе. Хоть иногда давайте себе труд вообразить свои словесные характеристики.

Она накормила сына завтраком, влила в него вторую порцию крепкого кофе, ныла в прихожей про мокрую голову и неизбежную простуду, не выпустила из квартиры, пока не натянул шапку. Снимет еще в подъезде. У Лёни такие же как у нее волосы. Если с ними ничего не делать после мытья, лягут красиво, а после шапки превратятся в сорочье гнездо. Ее мальчик вырос. Совсем недавно… Десять лет назад – это недавно? Время в старости летит – утром проснулся, и уже вечер.

В сессию Лёня-студент просил ее:

– Разбуди меня утром любыми способами.

Она и будила, тормошила, грозила облить кипятком из чайника.

Лёня отбрыкивался:

– Я встаю, встаю! Я просто лежа встаю.

Теперь просыпается без ее помощи. Вырос.

Вечером того же дня Илья Ильич нет-нет да и поглядывал на голову Анны Аркадьевны. Это мне привиделось? Нет, не привиделось.

– Илья, хватит тебе! Что мне? Оправдываться? Рассказывать про женский климакс? Вспомни мою маму. Точно знаю, что я не такая. И, в конце концов, каждый человек имеет право на… на… – не могла подобрать слова Анна Аркадьевна.

– На выходку, – подсказал Илья Ильич.

– Точно!

– Предупреждать надо. Когда ты решишь подстричься наголо… Помнишь, как говорили? Под Хрущева. Пожалуйста, предупреди.

– Договорились.

– Ты виделась с Валей Казанцевой?

Илья Ильич заподозрил, что не обошлось без влияния бывшей подруги.

– Виделась коротко, в Кисловодске. Она прекрасно выглядит. Я скучаю без Вали. Не без этой конкретной вульгарной молодящейся тетки, а по какой-то другой, с отличными от моих чувствами и опытом, умной, интересной, забавной. Чтобы болтать ночи напролет. Валя и моя идиотская новая прическа не имеют никакой связи. Илья, давай я тебе озвучу свои робкие мысли о педагогике, которой она должна быть сегодня и обязательна в будущем? Заранее предупреждаю: бред сивой кобылы. Актуальную педагогику должны выстраивать те, кому слегка за тридцать, а не за пятьдесят. Но что они без нашего опыта?

2

Аспирантка Анны Аркадьевны, Лена Зайцева, не защитила диссертации. И не попыталась, сошла с дистанции почти у финиша. Ее диссертация была не лучше и не хуже большинства, но Анне Аркадьевне погрозили пальцем – невыполнение планов. Лена вздумала уехать в провинцию учить цыганских детей. Провинция не столь далекая – Владимирская область, полтораста километров от Москвы. Там у Лениных родителей дача. Девушку угораздило во время очередной поездки в близлежащий городок за продуктами увидеть стайку цыганят, спешащих в школу. Лена потянулась за ними, познакомилась с учительницей цыганского пятого класса – совершенно фантастическим педагогом. Лена не поленилась съездить к начальнику районного управления образования – фантастическому педагогу в квадрате.

Родители Лены – госчиновники высокого ранга. Их единственная дочь всегда мечтала стать учительницей, ей не перечили, и Лена окончила педагогическую академию. Мама с папой в перспективе не видели свою дочь стоящей у доски даже в самой элитной из элитных школ и тихой сапой уговорили идти в аспирантуру, чтобы потом пристроить на теплую должность в надежный исследовательский институт от педагогики или в министерство.

Поэтому Анна Аркадьевна первым делом спросила:

– Как к твоей… – едва не сказала «выходке». – Твоему решению отнеслись родители?

– Они в шоке, конечно, – отмахнулась Лена.

«Так и Любаня с Лёней, наверное, – подумала Анна Аркадьевна, – бросают мимоходом мама с папой в шоке, предки в отпаде. Чего с нами считаться».

Лена взахлеб рассказывала, как во Владимирской области осели несколько цыганских таборов, у них много детей. Педагоги, не столько исполняя закон о всеобщем образовании, сколько по зову сердца, провели переговоры с цыганскими баронами, убедили, что детей надо учить. И сразу тьма проблем. С обычными детьми в один класс не посадишь, цыганята не говорят по-русски, не умеют сидеть за партой, поднимать руку и так далее. Организовали отдельный класс, но как их учить? Жестами, с помощью картинок? Ведь никакой методики! Никаких учебников! Плюс цыгане разновозрастные пришли в первый класс – от семи до десяти лет. Фантастическая женщина, которая очень любит своих цыганят, учила их на песнях. Цыгане музыкальны и артистичны. Сейчас, спустя пять лет, они такие милашки – активные, задорные, читают Пушкина наизусть.

– Погоди, Лена! Если ты хочешь заняться преподаванием русского языка как иностранного детям, то для этого не нужно уезжать из столицы и бросать диссертацию. В Москве более двадцати пяти тысяч детей мигрантов – только тех, чей статус легален. И это тоже большая проблема, потому что родители-москвичи не хотят, чтобы в классах вместе с их детьми находились те, кто тормозит учебный процесс. Есть Школы русского языка для детей мигрантов, бесплатные и платные, год ребятишек учат понимать русский, социально адаптируют.

– Вот именно! – подхватила Лена. – Дети мигрантов, притом, что после школы возвращаются домой, где говорят не по-русски и хранят обычаи исторической родины, худо-бедно адаптируются. С цыганами все гораздо хуже. В таборе средневековое мракобесие. Матери сплошь неграмотные. Детей женят и выдают замуж очень рано, с двенадцати лет. Мне рассказывали про одного мальчика, очень способного, он был вынужден бросить школу, ходил до последнего, но в четырнадцать лет у него уже родился ребенок, какая уж тут учеба, надо семью содержать.

– Лена! В течение веков с цыганами не справились ни правительства многих стран, ни даже чудовище Гитлер. Давно оседлые, горожане в трех поколениях, заслуженные артисты, например, они все равно хранят и соблюдают древние обычаи. Про ранние браки в этом случае речь, конечно, не идет. Ты полагаешь, что сумеешь что-то исправить?

– Хочу попытаться. Очень хочу! Они мне ТАК понравились! Открытые, искренние – дети свободы.

– Почитай русскую литературу. Про тех, кто очаровался вольностью цыган, вроде брата Льва Николаевича Толстого блестяще одаренного Сергея Николаевича и прочих, женившихся на цыганках. Эти дети свободы, цыгане, на самом деле в кандалах, скажу ненаучно, в генетических кандалах, которые разорвать архитрудно и, возможно, не надо разрывать. Почему бы не быть в цивилизованной Европе этому дикому племени? Знаешь, почему они детей женят рано? Девочек, которые еще прыгают через скакалки, и мальчиков, которые играют в войну? Насчет скакалки и войны я не уверена в конкретном исполнении, это просто образ.

– Знаю. Цыгане считают, что создавать семью должны целомудренные, а сохранить целомудренность до восемнадцати лет девушкам и юношам невозможно. В их-то скученности. Анна Аркадьевна, вы любите приводить аргумент с весами: положи на одну чашу весов это, на другую свали то-то – замри и смотри, какая чаша перевешивает. На одной чаше весов моя диссертация, чего уж душой кривить, чуть выше средненького. Все, что выше, исключительно ваша заслуга. Кому она нужна, моя диссертация? На другой чаше – живые детки, не в смысле дышащие, а в смысле – энерджайзеры потрясающие. Я почему-то надеюсь, что вы меня поддержите.

– Не надейся. Меня по головке не погладят, если аспирантка не защитилась. Я, в самом деле, часто привожу пример с весами? Не замечала.

Позвонила мама Лены, длинно, с должностями, представилась, сказала, что им необходимо встретиться, назначила время, ее секретарь закажет пропуск и уточнит, куда подать машину. Она говорила так, будто Анна Аркадьевна проштрафившийся подчиненный, которого вызывают на ковер для выволочки.

– Если вы хотите со мной встретиться, – спокойно ответила Анна Аркадьевна, – подчеркиваю – вы хотите, то в пятницу на будущей неделе в институте, где ваша дочь соискатель степени кандидата наук, я буду на заседании кафедры, которое окончится примерно в восемь вечера, если кто-нибудь не затеет дискуссию. Тогда вам придется подождать. Всего доброго!

Спустя час позвонил папа Лены Зайцевой, тоже представился по всей форме, и его тон так же был суров:

– Вы говорили с моей женой и отказались от встречи!

– Не отказалась, а предложила перенести ее, не вашу жену, а встречу в более удобное место.

– Вы понимаете, что мы очень занятые люди?

– Не настолько, чтобы пустить на самотек судьбу единственной дочери.

– Когда наша Леночка была определена к вам как к научному руководителю в аспирантки, нам говорили, что вы достойный ученый, благородная женщина и человек высоких моральных качеств.

– Смею вас уверить, что за два года я не сильно изменилась. Хотя вы вольны предъявить рекламацию тем, кто столь лестно обо мне отзывался и, в частности, о моих моральных качествах.

Последнее замечание разозлило Анну Аркадьевну особенно. Они подбирали в научные руководители дочери по числу браков или количеству сплетен?

– Вы поддерживаете ее каприз учить цыганву?

– Павел Егорович… Простите, Егор Павлович?

– Егор Петрович, я же назвался! Вы что, не знали, как нас зовут?

– Простите! – легко извинилась Анна Аркадьевна. И подумала: «Я специально, дружок! Чтобы с облаков спустить ближе к поверхности». – Егор Петрович, вашей дочери Елене двадцать пять лет. Если бы она была цыганкой, то уже бабушкой и при детях мал мала меньше. Иными словами, Лена зрелая личность. Пусть зреющая, в виду особенностей семейного воспитания. Она не детсадовка, и я не ее воспитательница. Она не школьница, и я не классный руководитель. Ваше и вашей супруги стремление призвать меня к порядку, указать на недостатки в работе, по меньшей мере, неуместно. Если вы хотите общаться со мной, то вам следует это делать, исходя из моего реального статуса.

– И каков ваш статус?

– Научный руководитель аспирантки, не вышедшей на защиту диссертации.

– Отставной козы барабанщик. Вы поддерживаете Лену в ее… выходке?

Последнее слово (то самое) он продавил через горло и этим подкупил Анну Аркадьевну. Спрашивал не чинуша, а усталый, встревоженный, работающий круглыми сутками отец.

Анна Аркадьевна заговорила мягче, доверительнее:

– Не поддерживаю, конечно. С другой стороны, я считаю неправильным и ошибочным отговаривать ее уж очень настойчиво и безапелляционно. Человек на подъеме, вдохновлен, расправил крылья. Возможно, не подозревал, что у него есть крылья и он сумеет летать. А мы на перышки польем расплавленным свинцом? В детстве мы плавили свинец. Где-то его брали…

– Из старых аккумуляторов. У вас есть дети?

– Да, тридцатидвухлетний мальчик и девочка, чуть младше Лены. Поверьте, нам с мужем не единожды приходилось наблюдать, как они совершают ошибки, о которых мы предупреждали, а потом стояли в стороне, нервно грызли ногти и наблюдали. Если ребенок не будет совершать ошибки, он навсегда останется ребенком.

– Я понял вашу позицию. До свидания!

– Будьте здоровы!

Он позвонил через неделю и начал странно:

– Хочу перед вами отчитаться, доложить.

– Я вас слушаю.

– Мы с женой, как вы советовали, решили, пусть едет, потрудится на земле, перебесится. Не выскочит ведь она замуж за какого-нибудь цыганского барона!

– Вероятность практически нулевая, – рассмеялась Анна Аркадьевна. – Вы правильно решили, хотя я ничего не советовала, а только высказывала свою точку зрения. Егор Петрович, вы уж не переживайте сильно. Дочь едет не к черту на кулички, не в Сибирь или на Камчатку, она будет под боком. Кроме того, сейчас не девятнадцатый век, когда девушки из хороших семей ломали свою судьбу, шли в народ, учительствовали в деревне. У Лены, конечно, наблюдается несколько романтически-пионерское настроение. Пионерское не в плане красных галстуков, а в смысле энтузиазма первооткрывателя. Мол, нет никаких методик, учебников для детей-инофонов.

– Каких-каких?

– Чей родной язык отличается фонетически от русского. Им, например, бесполезно объяснять, где пишем «ща», где «ча», потому что они не могут это произнести.

Анна Аркадьевна поддерживала разговор не потому, что общение с папой Лены было ей интересно, а имея конкретную цель. Она рассказала, что связалась с коллегами из Московского института открытого образования, где есть кафедра интеграции детей мигрантов. Лена туда отправилась, ее прекрасно приняли, она встретила единомышленников.

– Как водится, – говорила Анна Аркадьевна, – в провинции изобретают велосипед, а в столице уже раскатывают на мопедах, хотя до автомобиля еще очень и очень далеко. Егор Петрович, я не знаю сферы вашего влияния и не уверена, что мой совет, в данном случае это именно совет, уместен. Есть учебник Ольги Синевой «Русский язык от ступени к ступени» для детей-инофонов и билингвов – это те, кто в двуязычной среде растет. Надо бы каким-то образом постараться отправить Лену на землю, как вы выразились, вооруженной, хотя бы с учебниками. Не знаю, какие действия необходимы: протолкнуть дополнительные тиражи, отксерокопировать, на худой конец. Но в чем я уверена определенно, что подобные усилия с вашей стороны будут много значить для Лены. Хотя я ни в коем случае не хочу сказать, что ее экстравагантное решение как-то связано с желанием вырваться из-под родительского ига. Лена – милый домашний ребенок, очень любит вас и маму.

Тут Анна Аркадьевна слегка покривила душой, но цель того стоила.

– Задачу понял. Я хотел бы с вами, Анна Аркадьевна, познакомиться лично.

– Мир тесен, Егор Петрович. Всего доброго!

Он стал ей названивать, приглашать на обед, на ужин – встретиться. Анна Аркадьевна деликатно отказывалась. Следовало бы сказать жестко, что его приглашения неуместны, но она почему-то не говорила. Оправдание: не хочу навредить Лене – было неубедительно. Как может посторонний человек навредить родительской любви? Все, что рассказывал отец о деятельности дочери, он черпал из соцсети, где Лена ежедневно строчила пространные посты и куда Анна Аркадьевна была вхожа. Она твердо решила прекратить этот дурацкий телефонный флирт, но не успела, Егор Петрович заявился во плоти.

В министерстве Анна Аркадьевна работала на полставки, но это не избавляло от ненавистных заседаний-совещаний, да и если на них не ходить, то протолкнуть нужное постановление (читай – бюджетные деньги) не удастся.