Читать книгу "Дом учителя"

– Первый аргумент может оскорбить ваше мужское эго, – заговорила Анна Аркадьевна. – Второй превратит вас в старого перечника, впавшего в детство. Третий, тут я не уверена, пощекочет самолюбие – нежной кисточкой с норковой щетинкой. С какого начинать?

– Анна Аркадьевна, хватит умничать! С третьего, пусть хоть пощекочет. Нет, с первого, режьте правду-матку.

«Волнуется, – подумала Анна Аркадьевна, – и не замечает моего волнения. Очень хорошо – значит, я еще не разучилась держать лицо».

– Очевидно, не в смысле возможно, а в смысле бесспорно, я нахожусь в том возрасте, который именуется менопаузой. «Пауза», кстати, неудачное определение, потому что никакого продолжения после затишья быть не может. По телевизору засилье рекламы виагр для мужчин, и никто не задумывается, почему для женщин периода угасания либидо нет предлагаемых средств. Потому что женщинам их давно прописали – синтетические гормоны, препараты. Однако химию может заменить естественный процесс, заставляющий эндокринные железы вырабатывать нужные вещества. Естественный процесс – это общение с интересным мужчиной.

– Я для вас гормональная пилюля? – оскорбился Зайцев.

– Добрую сказочку не обещала, – напомнила Анна Аркадьевна. – Пункт два. Помните, я говорила, про развитие по спирали? Представьте себе, что вы в той точке витка спирали, что, спроецированная перпендикулярно вниз, в ваше детство, попадает в момент, когда девочки предлагали вам дружить.

– Было, – кивнул Егор Петрович, – как же ее звали? Света? Нет, Соня Потемкина. Не так уж она мне нравилась, но среди пацанов двенадцатилетних было соревнование – кто с Соней будет ходить. У нас называлось «ходить». Я дрался за право носить Сонин портфель, провожать, обрывал клумбы и делал за нее домашнее задание по математике, она была на класс старше, между прочим. Потом Соня Потемкина мне заявляет: «Егор! Мы с тобой будем дружить, а люблю я другого мальчика».

– И вы послали ее далеко? По голове учебником, надеюсь, не треснули?

– Не помню. Честно не помню, хотя тогда жутко переживал.

– Егор Петрович, вам, вероятно, знакома ситуация, когда мужчина и женщина флиртуют-флиртуют и подкатывают к казалось бы естественному финалу. Скажу грубее и понятнее – стоят перед постелью. И тут им приходит в голову простая и очевидная мысль: зачем мне это надо, стоит ли ради этого предавать родного человека, который моя судьба. Чего бы у нас с ним ни было, чего бы мы ни наговорили друг другу, как бы ни злились – моя судьба, прошлое, настоящее и будущее этот другой человек.

– У вас, я вижу, солидный опыт.

– Теоретический, подруги рассказывали. Они меня дразнят титиретиком.

– А вы такая честная-честная? – ухмыльнулся Егор Петрович.

– С каких пор женская честь стала объектом насмешек?

– Ладно, давайте свой третий пункт. Обещали много лести.

– Много всегда плохо, если это не деньги – как говорит то ли французская, то ли немецкая пословица. Мне с вами интересно. Точка. Что еще сказать? При соблюдении моих условий я желала бы продолжить наше общение. В конце концов, его можно обратить в семейную дружбу. Вы с женой, я с супругом…

– Нет! – перебил Зайцев. – Не тешит. Общение – это как есть арбуз. Нас двое, и каждому половина. Четверо – это четвертинки. А если моя жена войдет в раж или ваш супруг окажется болтуном? – Зайцев жестом остановил протест Анна Аркадьевны. – Не тешит, – повторил он, подозвал официанта и расплатился по счету. – Я подумаю.

– Уж извините, что представила свои аргументы не в письменном виде! Вам было бы привычнее красной ручкой чиркать и на полях оставлять язвительные комментарии, – пробурчала Анна Аркадьевна.

– Переживу.

В гардеробе, когда он подавал ей пальто, Анна Аркадьевна почти натурально печально вздохнула:

– Кавалер оставил без десерта.

И насладилась растерянностью застыдившегося Егора Петровича, и гордо отмела его предложение вернуться за сладким.

Егор Петрович позвонил через две недели, и они ужинали в итальянском ресторане. Потом – раз в неделю, в десять дней, в две недели, когда выдавалось свободное время. Чаще всего, как более занятый, встречу назначал Егор Петрович, но случалось, что он долго не давал о себе знать.

Тогда звонила Анна Аркадьевна:

– Комплексный обед – это по-старому, бизнес-ланч – по-современному, ресторан недалеко от вашего здания, у вас ведь есть обеденный перерыв, трудовой кодекс обязывает предоставлять его даже грузчикам. Не мните себя важнее грузчика!

Отечественные спецслужбы, не говоря об иностранных, отвалили бы много, захлебнулись бы жадной слюной, продай Анна Аркадьевна то, что говорил Егор Петрович про вихри и торнадо, подводные течения в высшем эшелоне власти. Ему требовалось выплеснуться, почему-то именно ей. Наверное, прекрасно знал, что она – могила. О дочери Егора Петровича говорили чаще, чем о детях Анны Аркадьевны. В этом просматривался эгоизм Зайцева, что ему до чужих отпрысков незнакомых.

Анна Аркадьевна не обижалась. Невольно, из-за выходки Лены Зайцевой, чуть-чуть погрузившись в обучение детей-ионофонов, столкнулась с любопытнейшим наблюдением. В науке вообще часто большое открытие происходит случайно, мимоходом, оно как ботва у морковки – торчит зеленый кустик, все проходят мимо. Кто-то, любопытствуя, дернет за листочки, оторвет, выбросит и пойдет дальше. А вот если раскопать! Там вкуснейший корнеплод.

Дети-инофоны обучаются русскому языку не как носители, не по стандартной учебной программе, а по совершенно отличному специальному курсу «русский язык как иностранный». И что мы имеет в пятом-шестом классах?

– Что имеем в пятом-шестом? – повторил вопрос Егор Петрович, которому проблемы детей гастарбайтеров были так же интересны, как слону забавы кроликов.

– Дети-инофоны пишут грамотнее, чем дети – носители русского языка! Статистика скудна чрезвычайно, ни о какой тенденции пока речи идти не может. Но те диктанты, что я видела! У русских ребят по пятнадцать-двадцать ошибок, а у армянина и таджика три и пять. Впечатляет. Инофоны запоминают слово в его звуковой и графической форме одновременно дорога лесом, в лесу растут грибы, не увидел леса.

– Не понял.

– Во втором предложении в лесу растут грибы безударное «е» многие российские дети напишут как «и». Но не инофоны! Как вы думаете, как у нас обстоит с грамотностью населения?

– Так же как с верой в честных гаишников.

– Если мы за десять лет не можем научить грамотно писать, то проблема в языке, в детях или в методике преподавания. Реформа языка посложней, чем в масштабах страны всех гаишников, от верха до низа, уволить и создать новую службу из кристально честных людей. Где мы их возьмем? И дети у нас какие есть, каких рожают. Остается методика, в ней ошибки.

– Можно ближе к моей дочери? – попросил Зайцев.

– Можно, – улыбнулась Анна Аркадьевна. – Вам приходится столько говорунов, по древу мыслью растекающихся, слушать. Но ведь это нередко люди, увлеченные делом, искренне ему преданные. Которые к вам прорвались. Что касается Лены… Идею я ей подбросила. Сия идея абсолютно далека, за горизонтом от темы ее диссертации. Мы с вами понимаем, что кандидатская диссертация – только пропуск в храм науки для тех, кто в дальнейшем наукой будет заниматься. Для практикующих, не научных сотрудников – медалька, пусть орден, на лацкане. Пропуск в девяноста восьми процентах остается пропуском – войти в здание института утром, выйти вечером. Перед Леной дилемма. Забросить диссертацию и заняться, попутно учительским и внеклассным трудом, не забывайте, сбором материала и анализом. Вопрос. Поделится ли она с вами? Посветит? Спросит ли совета?

– Видит ли во мне доброго богатенького батюшку или авторитетного… – Егор Петрович говорил с угасающей интонацией, последние слова Анна Аркадьевна не расслышала.

Он замолчал. Думал, переживал. Она не торопила. Что-то решил и сказал, погрозив пальцем:

– Вы постоянно меня воспитываете!

– Училка – это диагноз.

Они беззлобно подтрунивали друг над другом, пикировались, но уже не ссорились как нервные подростки.

Егор Петрович мог в конце застолья, памятуя гормональную пилюлю, спросить участливо:

– Как ваше либидо? Не жалуется?

– Спасибо! Очень хорошо, передает привет вашему либидо, которое, кажется, на пенсии? На заслуженном отдыхе?

– С чего вы взяли?

– Мимо нас прошествовали дамы в нескромных нарядах, а вы и глазом не повели.

– Когда я обедаю с училкой, то боюсь получить двойку за поведение.

5

Анна Аркадьевна не чувствовала вины перед мужем за обеды и ужины с Зайцевым. Она могла бы точно так же болтать в кафе с подругой, разницы никакой, точнее – разница не драматическая. Единственный неприятный момент – говорить, что задержится вечером на кафедре, врать. Поэтому ужинам с Егором Петровичем предпочитала обеды, тогда не приходилось лукавить. Запаха спиртного от нескольких бокалов вина Илья Ильич учуять не мог, потому что, придя домой, выпивал пиво – стакан до ужина и два после, у телевизора.

Приближалась весенняя посевная на даче, но Илья Ильич почему-то не проявлял былого рвения-нетерпения. На замечание Анны Аркадьевны, что-то ты нынче не бьешь копытом о землю, не мечтаешь о пахоте, муж ответил, что у него есть потрясающая идея, она требует еще некоторой проработки, но сама по себе идея великолепная. Он просиживал за компьютером, что-то выискивая, делая заметки. Илья Ильич был увлечен, готовил ей сюрприз.

Анна Аркадьевна опасалась его сюрпризов. Муж, конечно, не дарил ей на день рождения очень полезную в хозяйстве вещь вроде сварочного аппарата, как это сделал их сосед по даче. Но однажды купил сто тюльпанов. Аня приезжает на дачу и видит страшную красоту. Луковицы положил на хранение в холодильник. Анна Аркадьевна решила, что он в промышленных количествах закупил какой-то импортный репчатый лук, сейчас ведь много продают экзотических фруктов и овощей. Лук ей не понравился, пахнул нетрадиционно, но другого в доме не было, а Илья позвонил и сказал, что он едет с ребятами, их всего восемь человек, посидели в пивном баре, но это не то, требуется продолжение банкета, к ужину и супруги приятелей подтянутся. Анна Аркадьевна принялась лихорадочно кашеварить. На случай массового и внезапного наплыва гостей у нее имелась палочка-выручалочка – плов в огромном двенадцатилитровом казане. Плов все любят, закуски к нему минимальны, выпивку принесут мужчины, сладкое к чаю – женщины.

Гости, конечно, ели, правда, без аппетита и без восхвалений хозяйки.

– Простите, дорогие, – повинилась Анна Аркадьевна. – Не моя вина. Илья купил заморский лук, который не годится в плов.

– Какой лук? – подскочил Илья Ильич и рванул на кухню.

Вернулся потрясая пакетом, в котором сиротливо болталась горсть луковичек.

– Это тюльпаны! Элитная голландская серия! Я хотел ей сюрприз сделать, а вы все сожрали!

Грянул хохот, а потом друзья стали хвататься за животы:

– Только меня скручивает?

– Меня тоже, цветочек прорастает.

– Надо срочно продезинфицировать водкой!

Анне Аркадьевне до сих пор вспоминают тюльпановый плов.

Не спалось. Анна Аркадьевна пыталась предугадать сюрприз мужа. Он храпел на три стакана пива – мурлыкал. Пять стаканов – это поросячий хрюк: неприятный, но терпимый. Гостевое застолье, водка рекой, потом догонялки вином во время мытья посуды – это крушение поездов, горные обвалы, небесные громы. Заснуть невозможно, растолкать: не храпи, перевернись – помогает на минуту. У Чехова есть рассказ «Спать хочется», в котором измотанная девочка-нянька ночью душит орущего ребенка. Были ли случаи, есть ли статистика жен, что придушили своих храпящих супругов? Этих женщин надо миловать за совершение преступления в состоянии ночного аффекта. «Ночного» – принципиально, хоть и юридически неграмотно. Ночью в сознание, не получающее отдыха, вползают демоны.

Илья Ильич уютно мурлыкал, а ей вдруг пришла в голову мысль, что у него тоже есть подруга-разговорница. Они обедают и ужинают время от времени. Он перышки распускает, витийствует, он ведь умеет! Дамочка (молоденькая!) корчит пред ним милую интеллектуальную недотрогу.

Сон, облаком мягко и плавно подбиравшийся, был сдут ураганным ветром. Анна Аркадьевна едва не подпрыгнула на постели. Какая еще разговорница? Зачем она нужна Илье, когда есть я? Знаем мы этих недотрог! Каленым железом! Кислотой! Задушить! Расстрелять! Изничтожить!

Муж курлыкал, сладко спал, а она боролась с желанием растолкать его и все выяснить. Ворочалась с боку на бок, как поджариваемая рыба. Простыня скатилась, обнажив матрас, и Анне Аркадьевне это казалось унизительным – спать на голом матрасе. Вставала, поправляла, нарочно теребя мужа: поднимись, мне надо простынь натянуть, называется простынь на резинках, теми резинками только ворон пугать. Илья Ильич, не просыпаясь, хотя и перестав мурлыкать-курлыкать, выгибался, позволяя ей вытащить простыню. Дрыхнет! Когда она мучается!

Заснула на сиротских два часа. По будильнику встала: надо мужу и дочери приготовить завтрак. Невыспавшаяся, злая, некрасивая, старая – как свидетельствовало зеркало в ванной. Зато ответственная!

– Илья! – потребовала Анна Аркадьевна за завтраком. – Ты мне должен рассказать о своей идее. Всякому сюрпризу есть мера. Любаня! – рявкнула Анна Аркадьевна.

– А? Что? – отозвалась дочь.

– Мы завтракаем! Мы семья. Через несколько минут разлетимся в разные стороны по делам. Неужели нельзя эти несколько минут не таращиться в телефон? В твоих чатах за ночь произошло что-то столь важное, что не снисходишь до краткого внимания к родителям? Почему я должна напоминать тебе об элементарном уважении?

– Мам, ты плохо спала? Вчера тебя не злило, что я сообщения проверяю, и позавчера, и далее в прошлое. Если у тебя взбрык, то почему мы с папой должны за него отвечать? Па-а-ап! – призывая к помощи, канючила Любаня с жалостливой интонацией, безотказно действующей на Илью Ильича.

Он тут же встрепенулся:

– Анечка, ты плохо спишь в последнее время.

– Как ты умудрился заметить? – ехидно поинтересовалась Анна Аркадьевна.

– По твоему утреннему лицу и придиркам, – теперь дочь пришла на помощь отцу.

– Спелись, мои дорогие? Поздравляю и благодарю, что испортили мне с утра настроение!

– Мы испортили? – хором спросили муж и дочь.

– Вечером ты все узнаешь, – многозначительно пообещал Илья Ильич.

Он готовился к разговору, предвкушал радостное удивление и восторг, которые увидит на лице жены, ах, как чудно ты придумал! У нас начнется новая жизнь, безусловно счастливая, мы ее заслужили!

Идея заключалась в том, что Илья Ильич уходит на пенсию, они продают московскую квартиру и дачу, делят деньги на три части: Лёне, Любане – на покупку жилплощади. В обозримом будущем дети вряд ли будут столь финансово состоятельны, что приобретут квартиры. Рассчитывать, что Лёня женится на дочери миллионера, а Любаня выйдет замуж за отпрыска олигарха, неблагородно и пошло. Надо помнить слова классика, ничто так не портит людей, как квартирный вопрос. Анна Аркадьевна и Илья Ильич… внимание! Вот он, сюрприз! Купят дом на берегу Оки или даже Волги. Ему, Илье Ильичу, тесно, негде развернуться на десяти сотках. Да это и глупо, когда можно приобрести хороший старый дом, ремонт, конечно, потребуется, современные сантехнические удобства и так далее. Поэтому брать надо сейчас, когда он физически здоров и морально вдохновлен.

Муж выкладывал перед ней мутные спутниковые снимки из Интернета:

– Цены бросовые! Тут, смотри! Отличный спуск к реке. А здесь сад какой! Или вот. Огромное подворье, и конюшня, и сараи, и птичник. Лошадь – конечно, мечта на перспективу, но завести козу и уток, кур – это вполне реально…

– Козу… кур? – только и могла произнести Анна Аркадьевна.

– Нюраня, там приволье! Воздух, река! Ты будешь дышать чистым озоном и писать книгу.

Откуда у Ильи подобная тяга к земле? Городской мальчик, которого в детстве несколько раз отправляли к бабушке в деревню. Он рассказывал ей о тех каникулах. Никакой пасторали: ни лошадей в ночном, ни рыбалки на зорьке или на закате, ни сенокоса, ни хороводов на лугу. Ему запомнилось, что вся деревня варила самогон в спрятанной в лесу винокурне, каждый дом по очереди. Их, мальчишек, на стрёму ставили – следить, не едет ли милиция. Им очень хотелось, чтобы милиция появилась, чтобы заваруха началась, но стражи порядка так ни разу никого не застукали. Потом Илья узнал, что участковому милиционеру каждый домохозяин после акта самогоноварения отвозил трехлитровую бутыль первача.

У Ильи проснулись гены предков? Замечательно! Но как можно не уважать ее гены, которые вовсе не спали? Она, Анна Аркадьевна, любит природу на пейзажах, никакого вдохновения от избытка чистого воздуха не испытывает. Она никогда не собиралась писать книги, потому что к литературному творчеству не способна. Ее удел – четкие и полезные методические пособия. Она не раз говорила Илье Ильичу, что всякие популяризаторы-графоманы от педагогики, как и от математики и, вероятно, от прочих наук, наносят только вред предмету. Илья Ильич это забыл? Пролетело мимо ушей? Спасибо за внимание к моим речам!

Ему прекрасно известно, что сельский бабий труд – это поденщина с утра до вечера. Он будет вкалывать, а она в светелке сидеть и педагогическую книгу века сочинять? Не смешите! Ей и на нынешней даче хватает работы плюс дом, он же квартира, вести. Она перфекционистка, девочка-отличница, у нее все по полочкам: ножички к вилочкам, салфеточки к скатертям, ботиночки и туфельки поставить так, чтобы мыски вперед, каблучки наружу. Это честно – использовать ее перфекционизм? Протянуть ярмо на шею и при этом лучиться, точно хрустальный замок хочет ей подарить?

Семейные ссоры – это когда точно знаешь, что нельзя говорить, но кто-то внутри тебя просыпается и растет, растет. Надувается фигура, радостно потягивается после долгого бездействия, подрагивает, трясется от желания резать правду-матку, блажить и обвинять вся и всех в том, что ее не ценят, не любят, не уважают. Фигура – глупая вздорная баба, никогда не слышавшая о том, что нельзя вообще и в целях самозащиты особенно хаять мечту и энтузиазм человека, точно срывать блестящие шары с елки, кидать на пол и топтать, топтать. Самое удивительное, что хозяйка оболочки той же самой бабы-фигуры разумно и логично недавно говорила чужому человеку про крылья, поливаемые расплавленным свинцом.

Анна Аркадьевна честно хотела спустить все на тормозах, отделаться неопределенным давай еще подумаем. Пошутить насчет короля Лира. Но Илья Ильич, не получив признания, удвоил напор, и вздорная баба выложила все, что она думает об его идее. Они поссорились по классике: каждый был прав, каждый обижен, не понят, оскорблен, он не ожидал подобной черствости, презрения к его желаниям и шокирован стойким сопротивлением – хоть немного учитывать интересы другого.

Ушли спать злыми, легли на постель спиной друг к другу. Илья Ильич не попытался установить мир ласками. Конечно! Что привлекательного в старой, изученной до последней морщинки жене? Сам старый! И ей примирение на основе сексуальной тяги абсолютно не нужно! Захрапел подлый! Даже доброй ночи не пожелал! И не надо! Он не знает, что у нее есть отдушина, что общение с Егором Петровичем – это веселое кокетство, много улыбок и частый смех. Конечно, не сравнить с тем, что было с Ильей в молодости. Тогда нужно было следить за лицом, силой воли убирать идиотски-счастливую улыбку, а радостный смех вызывало все: детский анекдот, троллейбус, который не догнали, начавшийся дождь, оторвавшийся хлястик на пальто прохожего мужчины и шляпа в виде фашистской каски у женщины.

Воспоминания о молодости нисколько не помогали призвать сон, вздорная баба снова пыталась поднять голову: Каким он был и каким стал! Храпит на рюмку-другую водки. Тяпнул тайком. Стресс снимал. С такой женой, мол, сопьешься.

Так не пойдет! Я хочу спать! Вторая бессонная ночь – это слишком. Надо вспомнить что-нибудь хорошее, приятное. И не про Илью!

Они с Егором Петровичем говорили о крушении кумиров, о разочаровании в вожаке команды.

Егор Петрович рассказал, как он, молодой инженер, только после института, пришел работать в конструкторское бюро, которым руководил замечательный дядька. Он вдохновительно говорил о том, что научно-технический прогресс спасет мир, и молодому конструктору Зайцеву выпала уникальная роль быть на острие прогресса.

– И поручил мне проект изделия, назовем его стукало. Я вкалывал как проклятый, горел, пылал, ночей не спал. А потом затопило подвал, где был архив, молодежь из разных отделов послали на ликвидацию. В подвале я обнаружил целый шкаф с чертежами стукал. Бюро было отстойником, синекурой для бездарей, изображавших полезную деятельность. Молодым, зеленым и честолюбивым поручали стукало, чтобы постепенно превратить в себе подобных или дать под зад с дурной характеристикой в придачу. Я получил и под зад, и плохую характеристику, но не утерся, а подложил мину – собрал все проекты стукал и отправил главному конструктору предприятия лично.

– Анонимно? – спросила Анна Аркадьевна.

– Почему? Подписался. Обратный адрес на бандероли.

– И только? – не поверила Анна Аркадьевна.

– Нахамил слегка, – хохотнул Егор Петрович. – Вложил в бандероль сборник произведений Салтыкова-Щедрина.

У Анны Аркадьевны была своя история. Она входила в группу, которая готовила постановление министерства о работе с одаренными детьми. Планов было громадье, энтузиазм зашкаливал, руководитель группы казался настоящим вожаком, за таким в огонь и в воду, в разведку и в космос. А потом ему в высоких кабинетах сказали несвоевременно, он тут же поднял руки и взял под козырек. В дальнейшем оказалось, что этого ловкого манипулятора интересуют лишь собственный карман и продвижение по карьерной лестнице.

– Никаких писем я не писала и бандеролей не отправляла, – говорила Анна Аркадьевна. – Встречаясь с этим человеком, не подаю ему руки.

– Если бы вы знали, с каким количеством ничтожных личностей мне приходится мило раскланиваться!

– Трудно подобрать сравнение краху невоплощенных идей. Точно на утро после свадьбы прекрасный жених, ставший мужем, заявляет: «Марш готовить мне завтрак, стирать мое исподнее, чистить мои сапоги! Знай место!»

– Или, – подхватил Егор Петрович, – еще вчера прекрасная невеста, сотканная из воздуха и солнечных струй, заявляет: «Все! Можно больше не краситься и трескать пирожные от пуза».

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. В их разговорах супруги были священными объектами, не подверженными критике или любому другому обсуждению. А тут прорвалось, поэтому смешно.

– Я просто привела сравнение, – все громче смеялась Анна Аркадьевна. – Это не имеет никакого отношения…

– У меня тоже не имеет, – согнулся от смеха Егор Петрович.