Читать книгу "Дом учителя"

– Думанье у Анны Аркадьевны, – подхватил Илья Ильич, – заклинило, и она не нашла ничего лучшего, как пойти в узел связи штаба дивизии и потребовать меня к телефону. Мы были на полигоне, на стрельбах.

– Дежурный на узле связи, – подтвердила Анна Аркадьевна и стала раскладывать горячее по тарелкам, – мне твердил: у них стрельбы, у них стрельбы… Какие стрельбы, когда наш сын-первоклассник запер директора в туалете на амбарный замок с цепью!

– Меня сорвали с позиции, я выслушал про сортир, Лёньку, цепь и директора…

– И сказал, что приедешь и вывернешь ему уши мехом наружу. А сейчас тебе некогда. Стрельбы. Я передала сыну отцовскую угрозу слово в слово. Лёня встал утром и сказал, что всю ночь ковырял в ушах и меха там не нашел.

– У меня было тяжелое детство, – притворно вздохнул Лёня.

– Неправда, – возмутился Илья Ильич. – Мы тебя всегда хорошо кормили. Чем и сейчас занимаемся.

Анна Аркадьевна напряглась, предчувствуя угрозу, но Илья Ильич непринужденно перевел стрелки на Ивану.

– Ваши родители в добром здравии?

Папа не болгарин и не серб, а хорват, успешный предприниматель. Мама в прошлом член сборной СССР по баскетболу. Родители разошлись. У Иваны есть сводный брат от триста двадцать пятого папиного брака и сестра от маминого второго. Ивана получила образование в средней школе Мариуполя («Где это? – терзалась внезапным географическим бессилием Анна Аркадьевна. – Куда их занесло?»), а потом получила степень бакалавра в Англии. По профессии она экономист, биржевой маклер. Но ее не интересует создание денег из воздуха. Она занимается дизайном женской обуви больших размеров. У нее самой сорок пятый с половиной, как вы могли заметить.

«Сколько таких великанш? – думала Анна Аркадьевна. – Забава, а не профессия».

– Гениально! – восхитился Илья Ильич. – Круг потребителей эксклюзивен и весьма обеспечен. Женские национальные сборные по баскетболу и волейболу плюс легкоатлетки, метательницы ядер и прыгальщицы с шестом, а там и лыжницы, да и биатлонистки подтянутся, еще те лосихи, пардон! Когда есть Интернет, хорошие идеи и продукты бегут к потребителю как недоросли к мамочке. Интернет – великое благо!

Анне Аркадьевне муж говаривал, что Интернет – планетарная помойка – перекорежит жизнь нашим потомкам, превратит их в рахитичных головастиков. Уж лучше бы атомная война, в которой выживут сильные, достойные, возродятся из пресных скандинавов викинги, из галлов-гомиков – рыцари, из славян, погрязших в коррупции, – богатыри. Анна Аркадьевна отвечала, что ему нужно меньше пить. Утопические фантазии – первый признак надвигающихся последствий бытового алкоголизма. Докатился! Об атомной войне размечтался.

Дети уехали на концерт какой-то группы из Архангельска, исполнявшей музыку в загадочном для родителей стиле фьюжн. Анна Аркадьевна и Илья Ильич наводили порядок на кухне и допивали вино. Они любили эти послегостевые минуты, когда можно только что ушедшим людям перемыть косточки и услышать о том, блистал ты или талдычил банальности.

– Ты был сегодня ловок и дипломатичен, – говорила Анна Аркадьевна, – царедворец, Макиавелли! Рассыпался остротами и любезностями, мы тебя давно таким не видели. Девушка понравилась?

– Нет. Скажу тебе по секрету, что у меня такое же отношение к современным девушкам, как у известного барда: они как куклы заводные.

– Я не поняла Ивану. Со мной такое второй раз в жизни. Помнишь или нет, несколько лет назад я была в межведомственной комиссии. На прощальный сабантуйчик социальный психолог пришел со своей женой… Комиссия распускалась, настрочив пухлое заключение, которое, как водится, никому не понадобилось.

Это был тот самый Чертовский Умница. Их отношения, так и не перешедшие в постельную фазу, прекратились до окончательного написания итогового документа. Анна Аркадьевна специально про комиссию излишне говорила, чтобы у мужа не возникло подозрений. Зачем Чертовский Умница приволок супругу, осталось Анне Аркадьевне неясным. Похвастаться?

– Она была очень красива, – продолжала Анна Аркадьевна, – и очень молчалива. Скульптура, гений чистой красоты. Открывала рот, чтобы бросить какую-нибудь фразу, не имевшую никакого отношения к предмету разговора. В молодости я была секретарем райкома комсомола… На улице романтическая погода – льет дождь и давно нет солнца… Она была либо полной дурой, либо, напротив, необычайно умной, живущей в каком-то своем мире, куда простакам дороги нет. Я потом одну нашу коллегу спросила: «Она тупица или неординарного склада человек?» Коллега ответила, что и сам Чертовский Умница… Мы так между собой звали социального психолога, он все время выпячивал свои знания… Так вот, он и сам, пожалуй не знает. Теперь Ивана. Она что?

– У нее очень хороший цвет лица.

– Заметил? – ревниво спросила Анна Аркадьевна. – Куклы заводные! Ты плохо помыл противень, в углах пригорелое, возьми металлическую сеточку и ототри.

– Хорошая кожа – свидетельство отличного здоровья.

– Или дорогого косметолога. Ты не хочешь говорить об Иване, потому что тебе дела нет до избранницы нашего сына, – не спрашивала, а утверждала Анна Аркадьевна.

– Кто мне мозги выносил, что главное, чтобы наш мальчик любил девочку? А мы должны любить то, что он любит.

– Не «то», а «ту».

– И если он притащит в дом акулу, мы должны уступить ей ванну, поливать из леечки, как бы не пересохла.

– Не доводи до абсурда.

– Про акулу – твои слова. Красное вино кончилось, осталось твое белое. Поделим? По-честному или по справедливости?

– По братски.

– Тогда все мне.

– Из-за своих габаритов, внешности, – рассуждала Анна Аркадьевна, – Ивана привлекает внимание. Это, наверное, тяжело, когда на тебя везде таращатся: на улице и в помещениях, в транспорте и на пляже. Единственный выход – скрыться от взглядов невидимой холодной броней, отражать их. Далее. Форма влияет на содержание, то есть эмоции, реакции также подвергаются оледенению. Но что представляет собой содержание?

– Пошли спать? – широко зевнул Илья Ильич.

– Еще пол на кухне надо протереть. Кто допивал вино, тому половая повинность, а я в ванную, благо акула там не поселилась.

Лёня съехал. Звонил редко. Когда проходила неделя без весточки от сына, Анна Аркадьевна отправляла ему эсэмэски: «У тебя есть мама», «Я еще жива. Если что, сообщат?» Она очень скучала без сына, а он, когда звонил, торопливо извинялся и нумамакал: «Ну, мам, забегался», «Ну, мам, у меня все супер».

– Я беспокоюсь о тебе. Мне хочется знать о твоих успехах и поражениях. Понимаю, в двух словах не расскажешь. Папе, конечно, тоже хочется знать. Ты хорошо питаешься?

– Отлично. Ванёк повернута на здоровом питании, я регулярно грызу сельдерей и запиваю фрэш-смузями.

– Что это такое?

– Бурда из фруктов и овощей. Ну, мам, извини, что я не звоню!

– Торопишься?

– Типа того.

– Сыночек, заставлять меня, нас с папой, – поправилась Анна Аркадьевна, – волноваться – нехорошо. Давай установим правило. Скажем, ты звонишь нам каждые вторник и пятницу или среду и субботу?

– Супер, отлично. Напомнило, как ты нам режим дня писала, называлось «Как жить», я Ваньку недавно рассказывал.

– У вас с ней все хорошо?

– У нас все супер! Целую тебя! Папе привет!

Анна Аркадьевна ненавидела молодежный «супер». Это словечко говорило много и одновременно ничего не говорило. Что с Леней, что с Любаней. – Как у тебя день прошел? – Супер! – Понравился концерт? – Супер! – Хорошо на даче у приятелей отдохнули? – Супер! – Как твоя дипломная работа? – Супер! – Я тебе купила джинсы. – Супер! – Испекла ватрушки. – Супер! – Собрала старую одежду в пакет, отнеси к дворницкой. – Супер! – Что «супер»? При чем тут супер? – Супер, в смысле, что отнесу. – Папу наградили почетной грамотой министра обороны. – Супер!

С Иваной виделись еще дважды – на Восьмое марта и день рождения Ильи Ильича.

Лёня с Иваной и Любаня подарили Анне Аркадьевне брелок: витое колечко и много висюлек на цепочках с едва заметными впаянными белыми стразами (не бриллиантами же!) – миниатюрные животные, и предметы одежды, и замочки, и домики, и фигурки. Анна Аркадьевна почему-то полюбила в минуты задумчивости перебирать висюльки. Илье Ильичу, скинувшись, подарили новый планшет, старый у него глючил. От детей никакого скидывания Анна Аркадьевна не ожидала, только выберите модель. Но дети финансово поучаствовали, что Анну Аркадьевну насторожило. Откуда у вас деньги? – Мама, не парься, мы же подрабатываем. Илья Ильич к новому планшету отнесся как мальчишка к новой игрушечной машинке, о которой давно мечтал. Во всемирной помойке, в Интернете, он просиживал часами.

Ивана не стала ближе или понятнее. Своими терзаниями Анна Аркадьевна могла поделиться только с дочерью и мужем.

– Мама, что ты хочешь от меня услышать? – морщилась Любаня. – Откуда я знаю, какая Ивана под слоем льда. Это ты про слой льда говоришь. Я его не вижу. Нормальная девушка. Хотя, конечно, остается вопрос, что она нашла в Лёньке. Я пошутила! Что ты в лице меняешься? У них все супер. «Супер» ты ненавидишь. Мама! Твой сын счастлив, катается как сыр в масле, летает в облаках и прет как командер, это такая машина-вездеход, к своей цели. Без Лёньки, признай, у нас дома стало просторнее и спокойнее. Папа не бесится.

В их трехкомнатной квартире стандартной серии, коих в Москве были тысячи, если не миллионы, имелась родительская спальня, комната Любани, которая в двенадцать лет выгнала брата, и родители считали, что это был благородный поступок сына, пока не открылось, что имела место сделка: Лёня присвоил копилку сестры – жирного поросенка, в который Любаня несколько лет бросала монетки. Также получил обязательство, что Любаня будет следить за чистотой его гардероба, включая обувь.

Анна Аркадьевна и Илья Ильич наивно умилялись, как сестричка любит братика.

Лёня переехал в большую комнату, она же гостиная. Лёню постоянно шпыняли: поддерживай чистоту и порядок. Лёня каждый вечер раскладывал диван и каждое утро сворачивал. Из личного пространства у него имелся только закуток с маленьким компьютерным столиком. Однако в дачный летний период Лёня диван не убирал. Да и что тогда творилось в квартире, где хозяйствовали два студента, можно было только предполагать.

Осенью, во время генеральной уборки, Илья Ильич брезгливо, на кончике швабры, вытащил из-за спинки отодвинутой кровати в их спальне использованный презерватив. И зашелся от крика. Обзывал сына, вяканье Анны Аркадьевны, мол, презервативы – это правильно с точки зрения безопасности внеплановой беременности и болезней, передающихся половым путем, тонуло в оре и проклятиях Ильи Ильича.

Пока она тоже не заорала:

– Почему Лёня? Почему сразу Лёня? Может, тут Любаня кувыркалась!

– Как Любаня? – выронил швабру Илья Ильич. – Она только на втором курсе.

– Вот именно! Уже на втором! Тебе надо прекратить видеть в дочери снежинку на детсадовском утреннике! Как что, так сразу Лёня! Часовню разрушил и развязал третью мировую войну.

– Анечка, сбегай за водкой, пожалуйста!

– Сам сбегай, а я… я пока тут проверю у плинтусов. И ведь как квартира была убрана, сверкала! Будто я не замечу, что две чашки из сервиза пропали. Кокнули и не сказали!

Если бы дети пришли домой в тот момент, она, захлебываясь от брезгливости, потребовала, чтобы их спальню выдраили с хлоркой. Дети пришли вечером. Папа был хмелен и добр, мама тоже рюмку тяпнула, уже сама все выдраила и философски расслабилась: убить их, что ли, за то, что молодые.

Папа многозначительно грозил пальцем:

– Мы все знаем!

– Да, – кивала Анна Аркадьевна, – зачем чашки из сервиза брали? Мало вам было посуды на кухне?

Любаня никак не помогла в постижении феномена Иваны, и Анна Аркадьевна терзала мужа.

Илья Ильич морщился и был очень похож на дочь. Вернее, она на него при аналогичном разговоре. Мы тебя очень любим, но иногда ты бываешь труднопереносима.

– Аня, что ты хочешь услышать?

– Твое мнение, твою оценку.

– Нет их у меня. Пусть живут. Кстати, обрати внимание, что с отбытием нашего старшенького в доме стало тише, просторнее, больше воздуха.

Это же говорила и дочь. Их одинаковые гримасы и речи намекали, что она, Анна Аркадьевна, мается глупостями. Сплавили мальчика и рады!

– Можно подумать, – зло процедила она, – что умерла дорогая бабушка. Ее очень любили, печалились какое-то время, но с ее уходом все-таки стало легче жить.

– Что ты несешь! Что за идиотские сравнения! Аня! Наведи шарики на ролики. Ты хочешь дружить с Иваной взасос, как Шерочка с Машерочкой?

– Не хочу.

– Желаешь, чтобы она приходила сюда и жаловалась на Лёньку, он-то поводы наверняка дает.

– Не желаю.

– Но они не станут тебе в подробностях живописать, как счастливы. Равно как и мы этого не делали со своими родителями. Успокойся и оставь их в покое.

– Разве я им досаждаю?

– Мысленно оставь их в покое. Кроме того, ведь у нас есть Любаня.

«Ага! Любаня! – хотелось воскликнуть Анне Аркадьевне. – Ты не задумывался на тем, что наша дочь какая-то уж очень правильная, положительная? Отрада, а не девочка. Я такой же была, и эту политику знаю отлично. Надо у родителей постоянно поддерживать сознание, что они все обо мне знают, но при этом ничего главного и конкретного они знать не должны. Пай-девочки, конечно, не обязательно оторвы, но в их тихом омуте чертей предостаточно».

Она ничего не сказала, потому что вспомнила, как ссорились ее собственные родители. Папа, признав вину и дав обещания, успокаивал маму и просил прекратить этот разговор. Но маму несло. Она в мысленных монологах, готовясь к выяснению отношений, набирала такую скорость, что быстро затормозить не могла, не слышала папиного хватит, Лида, хватит! И уже Ане хотелось встрять да, замолчи же мама! Мама продолжала сыпать доводами, рассказывать о своих страданиях и страхах. Точно по пятому разу перекручивала в мясорубке фарш. Папа, еще несколько минут назад повинный и раскаявшийся, мрачнел, хмурился, потом вспыхивал. В лучшем случае лежал на диване и ни с кем не разговаривал. В худшем варианте – хлопал дверью, уходил в гаражи, находил там собутыльников. «Что я неправды сказала?» – удивлялась мама.

Из ссор родителей, которые наблюдаешь в детстве, надо делать выводы, которые пригодятся, когда сама войдешь в их возраст. Умение вовремя заткнуться – качество мудрой женщины. Хотя это качество куда-то улетучивается, стоит переступить порог своей квартиры.

4

Зайцев позвонил через два месяца. У Анны Аркадьевны не было аврала на работе или проекта, который бы ее увлек и отвлек, лишь бумажная текучка. Она тосковала без сына, Любаня и муж смотрели на ее маету как на блажь. Погода улучшилась, стояли морозные ясные дни. Но зима в марте – еще та радость. Хочется весны. И вообще непонятно, чего хочется.

– По вашей милости, – сказал Зайцев, – я сорок дней провалялся с бронхитом. Кашлял, как чахоточный. Потом разгребал завалы на работе.

– Вы еще скажите, что из-за меня России санкции объявили.

– Обратите внимание, Анна Аркадьевна, что мы с вами едва знаем друг друга, а ссоримся как супруги со стажем.

– Слишком сильное и неуместное сравнение.

– Тогда к делу. Поужинаем вечером в четверг?

Анна Аркадьевна хотела, не заботясь куртуазностью выражений, ответить отказом, но вместо этого хмыкнула:

– В блинной или в вареничной?

– В хорошем рыбном ресторане. Сейчас же пост.

– К сожалению, в четверг…

– Тогда в пятницу, но после восьми вечера.

– Егор Петрович…

– В среду я не могу.

– А я не могу все дни на этой неделе и на последующих.

– В смысле пошел к черту?

– Приятно иметь дело с понятливыми людьми.

– Не-е-е. Со мной это не прокатывает. В силу характера и рода работы я обязан и вынужден добиваться цели. Чего вы боитесь? Я же вас не съем. А съем радужного лосося с гриля и картофельное пюре. У них фантастическое пюре! Они в него замешивают разные сыры, в том числе и вонючие, пардон, пикантные. Пюре цирком не воняет, поверьте на слово. Моя бабушка пюре готовила – с вилкой можно было заглотить. Но это не хуже.

– Ваша дочь Лена, когда хочет дать высшую оценку, тоже склоняет «фантастический».

– У Ленки свои проблемки. Я ее в детстве так дразнил: у Ленки проблемки. Два села, в которых осели два табора. Бароны рогами сплелись: у какого из сел должен останавливаться школьный автобус и забирать цыганят.

– Вы вмешались и разрулили ситуацию?

– Заблуждаетесь, подобности при встрече. Я вам сброшу адрес ресторана.

– Я не давала согласия!

– Давали, просто еще не заметили. И мне даже не пришлось пускать в ход последнее оружие.

– Это какое же?

– Почему я вами… заинтересовался.

– Просто тянет. Кошек не рисуете? Батюшки, – пробормотала едва слышно Анна Аркадьевна, – совсем забыла про картину.

– Что вы там шепчете? Какие кошки? Присаживайтесь, секунду, – сказал он в сторону, вероятно, кому-то вошедшему в кабинет. И попрощался с Анной Аркадьевной: – Значит, как договорились!

Положив трубку, ухмыльнувшись, Анна Аркадьевна покачала головой – каков нахал самодовольный. Она и не подумает идти на свидание.

Поехала в ресторан к Зайцеву, не желая себе признаваться, что похожа на родную тетку, сестру матери, у которой была аллергия на рыбу – крапивница и зуд. Во время застолья тете напоминали: «Клава, что ж ты заливное ешь, оно ж из судака!» Тетя Клава отправляла в рот дребезжащее желе с кусочками рыбы и отвечала: «Дык, хоть почешусь! Жизнь такая муторная».

Егор Петрович, когда их провели в отдельную кабинку и дали меню, попросил:

– Держите меня!

– В каком смысле?

– Если я голоден, то начинаю заказывать все подряд.

– Знакомая история. Моему мужу нельзя ходить в магазин на пустой желудок, он скупает продукты в таких количествах, что можно накормить полк. Вы будете есть речного лосося с гриля и картофельное пюре, я – семгу под сливочным соусом и тоже пюре.

– А салатики? – заныл Егор Петрович. – А супчик? Тут фантастическая уха. Закажем соленую рыбку под водочку да под икорку?

– Держите себя в руках! Где ваша хваленая сила воли?

– Вот времена, вот нравы, – пожаловался Егор Петрович. – Женщины забыли, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

– Они просто выяснили, что это тупиковый путь.

Егор Петрович рассмеялся:

– Тогда нам нечего терять.

Заказал и рыбное ассорти, и салатики, и водочку.

– Вы какую предпочитаете?

– Самогон, – ответила Анна Аркадьевна. – Дисциллят. Ректификат не признаю. Вреден для здоровья.

– Уважаю! – вытаращился Егор Петрович, приняв за чистую монету ее заявление. – Но в малых-то количествах?

– В малых количествах – деньги на ветер, – прыснула Анна Аркадьевна. – Пейте, что хотите. Надеюсь, что вы не буйны во хмелю. Мне – фужер белого сухого вина.

– Проказница! – погрозил он ей пальцем.

– Буду вам признательна, – насупилась Анна Аркадьевна, – если вы будете избегать фамильярности.

– Понял. Не дурак. Исправлюсь. А что мы тут стоим? – спросил он официанта. – Шевелись, дружок!

Анна Аркадьевна подумала, что Зайцев напоминает современный клавишный электронный инструмент. В нем если нажать на одну кнопочку, то ударные звучат плавно и сентиментально, на другую кнопочку – начинают агрессивно греметь. Кнопочек много, а у Зайцева интонаций – на все случаи жизни. Матерый чиновник. Рубаха-парень. Жуир, дамский угодник. Помнит ли сам, кто он есть на самом деле?

– Что вы на меня смотрите с мировой скорбью во взгляде?

– Разве? – смутилась Анна Аркадьевна.

– Ага! Вы не хотели со мной встречаться, но все-таки пришли. Давайте просто есть, пить и говорить о ерунде, без анализа и рефлексии. Кстати, во хмелю я не буяню. Запустить бутылкой в люстру или в окно – не считается.

Картофельное пюре с сыром было вкусным, близким к фантастичному. Анна Аркадьевна сказала, что для хорошего пюре нужны два условия – качественный картофель и одна мужская сила. Егор Петрович не смог догадаться, какую роль в рецепте играет мужик. Пюре, уже размятое, с маслом и молоком, пояснила Анна Аркадьевна, надо быстро и сильно взбить деревянной ложкой, насытить воздухом. Женщине это трудно. Егор Петрович согласился с логикой, вспомнил, что его бабушка громадные бочки с солеными огурцами и квашеной капустой ворочала.

Потом они обсудили только что прошедшие выборы президента России и грядущие перестановки в министерствах. Анна Аркадьевна узнала, почему, с точки зрения Егора Петровича, у нас нет хороших футболистов, и высказала свое мнение о «Сириусе» – детском центре для талантливых и одаренных детей в Сочи. Они сошлись на том, что отдых в красивейших Крыму и в Карелии неоправданно дорог и малокомфортен и разошлись в отношении к компьютерным играм. Анне Аркадьевне страшилка про компьютерные игры обрыдла до крайности. Сначала родители дают ребенку, чтобы не докучал, планшет, а потом бьют тревогу, мол, чадо не оторвать от компьютера. Двадцать раз подумают, какие джинсы покупать, а про легко возникающую зависимость не помнят, хотя сами с той же горочки катались.

– Егор Петрович, вы в какие игры на компьютере играете?

– Ни в какие, Бог миловал.

– Тогда уж лучше не выступайте как колхозники и прочие ударники социалистического труда времен гонения на Пастернака или Солженицына: не читал, но могу сказать. Миллионы людей играют в карты, пьют вино, курят табак, и лишь единицы становятся табакозависимыми, алкоголиками или игроманами. Если ребенок сутками просиживает за шахматами, то это очень хороший положительный ребенок. Другого, который три часа в день в компании сверстников со всего мира зависает в сетевой игре, надо немедленно тащить к психотерапевту. Оставим эту тему, она мне надоела, – Анна Аркадьевна жестом остановила Егора Петровича, который хотел что-то возразить, не привык проигрывать. – Лучше расскажите, как Лена с селами, цыганскими таборами и автобусными остановками разобралась. Вы содействовали?

– Подсказал чуть-чуть. Баронам ведь главное не потерять лицо, не уступить. Ленка привлекла гаишника, тот баронам объяснил, что дорожная обстановка и соображения безопасности диктуют, что остановку школьного автобуса можно делать только в определенном месте, где-то посредине. Начальник сказал, цыгане взяли под козырек.

– Скучаете без дочери?

На простой вопрос Егор Петрович ответил не сразу и говорил с паузами.

– Я ведь не слишком много времени ей уделял… работал как каторжный. Вы были правы, когда сказали, что хватит с ней нянчиться, что она личность… Здорово иметь лялечку и не замечать, что лялечка давно выросла. Дома стало… тихо… много воздуха, как в пустом театре. Что вы на меня так смотрите?

– Как так?

– Будто первый раз увидели, и я вам понравился.

– Кто-то предлагал общаться без анализа и рефлексии. Куда этот человек делся? У меня сын женился, – призналась Анна Аркадьевна, – не по-настоящему, граждански. Она… инопланетянка.

– Очень хорошо! – авторитетно заявил Егор Петрович. – Как типичная свекровь обычно ругается? Где ты нашел эту выдру? Ваш сын отхватил девушку с Марса. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе…

Анна Аркадьевна рассмеялась, почувствовав, что тугая цепь, скручивавшая ее сердце, распалась на звенья, они живописно свалились на пол вокруг ног. Почему Илья не нашел подобных слов?

Воодушевленной ее реакцией Зайцев развивал успех, напропалую флиртуя, примитивно и отчасти пошло. Как еще может флиртовать танк?

– Вы, ясное дело, не типичная женщина. Особая! Я заронил секретик, почему вами заинтересовался, а вы не пытаетесь выпытать. Любая бы пыталась, ты необычная!

– На «ты» мы не переходили.

– На брудершафт?

– Фу! – скривилась Анна Аркадьевна и отвернулась. – Сами себя послушайте, приверженец танковых биатлонов. Вы заинтересовались, потому что я при первом нашем телефонном разговоре ляпнула про свинец, который мы плавили в детстве.

– Точно!

– Думала, что без десерта не уйду, но расхотелось и пирожного, и кофе, – Анна Аркадьевна сняла со спинки стула сумочку.

– Стойте! То есть сидите. Я осознал, был не прав, поторопился, считаю свое предложение ошибкой, раскаиваюсь, прошу дать возможность загладить, искупить…

– Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк, а воробушек прыг-прыг-прыг… Я вам не бабочка и вы мне не воробушек!

Телефон во внутреннем кармане пиджака Егора Петровича давно и настырно вибрировал.

– Горю, – признался Зайцев. – Времени крушить мебель и расстреливать люстры нет, надо вернуться на работу. Но без пирожных я вас не отпущу. Заказывайте, – он подозвал официанта. – Один звонок, то есть два. Простите?

– Валяйте! Пирожные возьму с собой. Обед был приятен, хотя без разбитых окон, конечно, не то.

Зайцев быстро и отрывисто, диктуя приказы, поговорил по телефону. Анне Аркадьевне принесли пирожные в коробочке.

Егор Петрович расплачивался и говорил:

– Вас отвезет Сережа или на такси? Он подогнал такси.

Анна Аркадьевна по всем правилам должна была выбрать такси. Но лечение Сережиного сына-аутиста не складывалось, мальчик был очень тяжелый. Следовало поддержать отца.

– Поеду на вашем автомобиле, а вы потащитесь по пробкам на такси.

– Что у вас с Сергеем? – спросил Егор Петрович.

– Что у меня может быть с вашим водителем?

– Анна Аркадьевна! Я давно живу на этом свете. Серега при упоминании вашего имени… Словом, я ловлю отклонения. Анна Аркадьевна! – заговорил он не строго, вернее, чуть строго, и стало понятно, что строгости у него огромный чан, сейчас только крышка, чан закрывающая, на миллиметр сдвинулась, выпустив тонкую струйку пара. – Не дело ставить моего подчиненного в условия, когда он должен хранить от меня тайны. Речь ведь не идет о страшных секретах, и не надо парня заставлять врать, пусть умалчивать. Его сын, да? Все очень плохо? Я предлагал лечение в американских центрах, они там вроде с аутизмом продвинулись.

– Дело обстоит плохо, перспективы неутешительны. Американские центры вряд ли помогут, это очень долгий процесс, да и важна языковая среда. Сергей свободно владеет английским? Может эмигрировать, найти работу, снимать жилье, оплачивать многолетнее лечение, которое не факт, что будет успешным?

– Вы знакомы с Катей, его женой?

– Нет, но могу представить эту замечательную женщину. Матери, опекающие детей-инвалидов, тоже становятся в определенном смысле инвалидами. Потому что не могут вести нормальную жизнь, у них меняется сознание. Они достойны поклонения.

– Согласен. Мы поклоняемся тому, на что сами не способны. Вы опять на меня хорошо смотрите! Зафиксируйте!

– Вы снова хвалите мои глазные линзы.

– У вас линзы?

– А у вас проблемы со зрением?

По дороге домой, разговаривая с водителем, Анна Аркадьевна порадовалась. Сергей и Катя не сдавались и, что самое важное, не строили планов, что их ребенок когда-нибудь станет как прочие дети. Они считали своим долгом сделать все возможное и любить то возможное, что получится.

Подъехали к дому, Анна Аркадьевна вручила коробку с пирожными – для Вани и Кати.

Решилась:

– Сережа, я тысячу раз давала себе обещание не вмешиваться в чужую жизнь. И постоянно этим занимаюсь. Вам с Катей нужно родить второго ребенка. Не пугайтесь! Я вам даю практически стопроцентную гарантию, что этот ребенок будет здоровым. У вас… у вас начнется другая жизнь. Если отречься от ваших родительских перспектив, вашего нового старта, вашего счастья, то подумайте о Ване. Надо ведь, чтобы кто-то, через много лет, когда вас не станет, заботился о Ване.

– Откуда вы знаете, как зовут мою жену?

– Егор Петрович сказал.

– Он хороший человек.

– Да? Возможно. Мы с вами не станем обсуждать вашего начальника и моего… черт-знает-кого.

Неделю спустя Анна Аркадьевна и Егор Петрович ужинали во вьетнамском ресторане и едва не раззнакомились.

Егор Петрович стал приглашать на выходные в загородный пансионат – мужу соврите что-нибудь.

Анна Аркадьевна застыла с ножом и вилкой в руках, вытаращилась, словно Зайцев пригласил отправиться с ним в кабинет для интимных свиданий, причем снять платье она может немедленно, бросить тут на стульчике, чего время терять.

– Что страшного я сказал? – спросил Егор Петрович оторопевшую Анну Аркадьевну.

Ведь и правда ничего ужасного и даже оскорбительного не сказал. Если ты приходишь на свидания к мужчине, он логично предполагает твою готовность к развитию отношений. Молодые и целомудренные юноша и девушка могут долго трепетать в ожидании когда. У взрослых и понятливых затягивание конфетно-букетного или ресторанного периода выглядит нелепо. Она рассчитывала потянуть время, но Егор Петрович на своем гусеничном ходу привык развивать большую скорость.

Точно подслушал ее мысли:

– Как танк, да? Тороплюсь?

– Танк легко преодолевает многие препятствия, наземные и водные, но если он упирается…

– В скалу?

– В противотанковый ёж, то ему придется дать задний ход. Не надейтесь, что я вскочу, уйду и не доем это потрясающее блюдо. Сколько оно стоит, я вполне…

– Хамить-то не надо!

– Егор Петрович, – вернулась к еде Анна Аркадьевна, – не думайте, что кокетничаю, набиваю себе цену. На кой ляд вы мне сдались?

– Меня это тоже интересует.

– Съешьте, наконец, эту креветку! Вы уже несколько минут держите ее на вилке!

Егор Петрович отправил креветку в рот и принялся жевать ее с гримасой человека, перемалывающего зубами ластик.

Анне Аркадьевне не хотелось терять общение с Егором Петровичем. Но ее желания не имели значения. Это как стоять на перроне у отъезжающего поезда рядом с мужчиной, которому ты только что заявила, что его претензии неосуществимы, но сам по себе он тебе очень интересен. Мужчина может остаться, вместе с тобой пойти на выход из вокзала, а может войти в вагон и помахать тебе ручкой. Очень ему нужна твоя дружба, у него были совершенно иные планы. Обычно все садились в поезда. Чертовский Умница был не первым кавалером-разговорником. Как оказалось, не последним. Егор Петрович Зайцев станет последним на перроне.

– Вы не динамо, – сказал Егор Петрович. – Для динамо вы стары. Уж простите!

– Я даже не трудовые резервы. Если вы меня прямо спросите, что для меня значит наше общение, как человек…

– Откровенный. Заметил, ценю. И вообще вы мне очень нравитесь. Итак, почему? У вас ведь все по полочкам? Во-первых, во-вторых, в-третьих.

Мужчина, получивший отказ, конечно, досадует. Танк, не способный взять препятствие, надсадно пыхтит сизым дымом.

Да, она мастерица раскладывать все по полочкам. Но нередко казалась себе… коровой. Великолепное животное, столетиями миллионам людей дающее пропитание, доброе, с изумительными глазами и большими ресницами. Корова в определенном смысле спаситель человечества. У коровы на голове два рога, равно твердых. У Анна Аркадьевны тоже два рога, но не одинаково твердых. Первый каменный – верность мужу. Второй, мягкий и вихлястый, – потребность общаться с другими мужчинами, заряжаться от них смелым топотом копыт и радостной отдачей молока. Она вовсе не ущербная корова, на других посмотреть. Валя Казанцева – загляденье корова, но вместо рогов у нее сопли до земли.