Читать книгу "Дом учителя"

– Нет, природа не терпит повторений и требует от каждого идти своим путем.

За кисти и краски Любаня больше не бралась, но живописью интересоваться не перестала.

Анна Аркадьевна шла с Юрой по улицам Кисловодска, сначала сельским, безтротуарным, потом городским – летом, наверное, мозаично тенистым и приятно прохладным. Но сейчас, поздней осенью, бросались в глаза выбоины в асфальте и покореженные бордюры. Анна Аркадьевна подумала, что летняя улица и осенняя – это как немолодая женщина-труженица в красивом платье и обнаженная. Не спрятать, пусть и под благожелательными докторскими взорами, крестьянского загара – лицо, шея, руки, икры ног темные, как закрашенные, не спрятать живота, обвисшего после родов, и дряблой кожи на бедрах. Вот бы нарисовать две такие картины: летняя и она же осенне-зимняя улица – и чтобы наводили на мысль о старении.

Потом они ехали в автобусе, Юра заплатил за проезд, спиной загородил свободное место, чтобы Анна Аркадьевна села. Он стоял рядом, держался за поручень, точно охранял.

10

– О чем вы все время думаете? – спросил Юра, когда они вышли из автобуса.

– Я думаю все время. Как и большинство людей.

– Про что вы так крепко задумывались? – поправился Юра.

– Задумываться – это протяженный процесс из прошлого. Задумывался ли ты о судьбах мира? Задумывалась ли я о том, как благостно повлияло на мое здоровье санаторное лечение? Задумывался ли ты о своем влиянии на окружающих?

– Не задумывался. Мне на них в большинстве чихать. И вы точно не про санаторные ванны думали. О чем тогда?

В его настойчивости Анне Аркадьевне послышалась детская ревность, вроде той, что бывает у ребенка, когда мама обращает внимание на другого мальчика, хвалит постороннего. Мама должна всегда видеть и слышать только своего сына! Говорить ему про него, умного и замечательного. На худой конец рассказывать то, что ему интересно.

– Какой ты еще ребенок! – усмехнулась Анна Аркадьевна.

Дорога, снова сельская, шла в мелколесье, в гору, и представляла собой асфальтированное шоссе без тротуаров, по которому время от времени проезжали автомобили, приходилось идти по обочине друг за другом. Анна Аркадьевна впереди, за ней Юра.

– Давно не маленький! – бурчал он ей в спину. – Что я вам мальчик, а вы мне девушка? Вы…

– Старуха, – подсказала Анна Аркадьевна и оглянулась. – Я могу себя так называть, а ты меня – фу, конечно, нет.

– Жалеете, что поехали со мной?

– Вот те раз!

Анна Аркадьевна смотрела на него весело и одобрительно. Вроде бы нахамил, а она улыбается, хотя должна была бы прочитать очередную нотацию про хорошие манеры.

Вот те раз! Она приписала мальчику детские рефлексии, а его чувства были вполне взрослыми и нисколько не эгоистичными.

– Если не хотите говорить, то и пожалуйста. Я с вами все время дурак дураком, как кутя под ногами верчусь.

– Уж не матерый волкодав! Нисколько не жалею, что поехала. Пока. Как можно сожалеть о том, чего не видел? Я думала про художников и кошек, – отрывисто проговорила Анна Аркадьевна, борясь с одышкой. – Любаня увлекается живописью, у нее компания, тусовка, выражаясь на вашем сленге, непризнанных гениев от современной живописи.

Анна Аркадьевна остановилась, требовался отдых, рассказала, как дочь однажды затащила ее на вернисаж этих самых гениев.

Три небольших зала, от пола до потолка увешанных картинами. Голова у Анны Аркадьевны начала болеть уже в первом зале, в третьем раскалывалась. Устойчивое выражение «голова раскалывается» довольно точно описывает внезапную мигрень. Потому что голова напоминает арбуз, в который закачивают ядовитый газ, в лучшем случае голова расколется на несколько крупных долек, но не исключено, что взорвется и разлетится на мелкие кусочки – ошметки кровавой мякоти и корки. Анна Аркадьевна, выйдя из здания, была вынуждена присесть на невысокую чугунную ограду.

– Мама, здорово, правда? – приплясывала рядом Любаня и восторженно трещала: – Ты как никто! Как я чувствуешь живопись!

– Кошмарно! – пробормотала Анна Аркадьевна, стискивая ладонями виски. – Это была массированная атака на мой мозг. Ваши ночные клубы по сравнению с этой выставкой – детсадовский утренник.

– Замечательно! – радовалась дочь, нисколько не сочувствуя маме, которая страдала от боли. – Ведь главное – воздействие, реакция, ответ.

– Хороша реакция, когда голова лопается.

– Какого рода реакция, восторженная или шокирующая, значения не имеет.

– Привет! Тогда надо организовывать экскурсии в морг, рассматривать штабеля покойников как оригинальную инсталляцию – эффект обеспечен. Искусство, как тебе должно быть известно, есть художественное осмысление действительности и должно служить удовлетворению одной из высших потребностей человека – потребности в прекрасном, в создании и созерцании красоты.

– Ну, ма-ама! – протянула Любаня. – Что ты как на лекции из позапрошлого века? Ты еще процитируй папу, который говорит, что самая лучшая картина та, на которую приятно смотреть, разлепив глаза утром, или вечером на противоположной стене от кресла.

– Папа говорил то же самое, что и я. Только более приземленно. Для бестолковых. Ты слышишь этот звук?

– Какой звук? – удивилась дочь.

– Грохот костей. От ваших теорий, речей и картин переворачиваются в гробах скелеты великих живописцев прошлого.

Анна Аркадьевна восстановила дыхание, сердце билось спокойно и ровно. Продолжили путь. Не успела рассказать, что на той выставке были полотна, изображающие кошек и других животных с большими человеческими глазами. В реальности у кошки вертикальный зрачок-прямоугольник, у собак нет белка, у других животных… Ни у каких животных нет человеческих глаз! Мальчик-художник был безусловно талантлив. В глазах чудищ и боль, и страх читались, и мучительное детство, и опыт извращений, и отчаяние, и безысходность – трусливая, но гордая.

С шоссе они свернули на боковую улицу частных домов, похожую на ту, где квартировала Анна Аркадьевна. Кисловодские домовладельцы не знают своего счастья. Жить в крупном городе, иметь свой дом с участком земли, с огородом, садом, цветниками, лужайкой и прочим сельским наслаждением. Париж, Нью-Йорк, Берлин да и Москва – любой мегаполис опушен в предместьях коттеджами, где могут себе позволить жить люди с достатком выше-выше среднего. Хотя ни дом Татьяны Петровны, ни владение дяди Паши, к которому они подошли, назвать нуворишескими коттеджами нельзя. Неказистые домишки, отцами построенные, сыновьями подновляемые, а внуки называют отеческое гнездо дачей и ждут, когда предки преставятся и можно будет загнать участок по хорошей цене или отгрохать здесь настоящий коттедж.

Вместе с этими домами уйдет история семьи, рода, фамилии. Потому что история – это то, что можно потрогать руками: бабушкин сундук, мамино трюмо, дедовы ордена, отцовская фуражка. Недаром музеи придумали. Куда уйдет семейная память? В нечто виртуальное, в компьютерное облако. Раньше брали фотоальбом со снимками, уголками вставленными в полукружья прорезей. Рассматривали под родительские пояснения каких-то теть и дядь, двоюродных бабушек и дедушек, погибших на войне, неведомых многоюродных братьев и сестер. Было ощущение причастности к роду-племени. Теперь – слайд-шоу на компьютере или планшете недавних событий: французский замок на фоне меня, я на пляже, мы в горах. Каким будет мир без материальной памяти? «Хватит сетовать, – осадила себя Анна Аркадьевна. – Мир как-нибудь справится. А ты напоминаешь плакальщицу по русским печам в домах. С ними было так уютно!» И тут же мысленно привела еще один аргумент плакальщицы. Даже деньг, заветных купюр, теперь в кошельке немного. Основные деньги в виде цифр бегают по виртуальным сосудам банков.

Они вошли в калитку, и на деревянный звук хлопнувшей дверцы выбежала собака. Хромая трехногая дворняга лаяла с ожесточением старого легионера-инвалида, пристроившегося в охранники, изображавшего ярость и способного испугать разве что ребенка.

– Тише, тише, спецназовец! – примирительно подняла руки Анна Аркадьевна.

– Полкан, заткнись! – прикрикнул Юра.

На лай собаки вышли хозяева. Их оторвали от дел. Дядя Паша держал в руках пилу-ножовку, тетя Ира была в фартуке, руки в мучной пыли. Гостей явно не ждали.

– Здрасьте! – с фальшивой бодростью заговорил Юра. – А мы тут к вам пришли, в смысле заглянули. Чтобы в смысле посмотреть на ваших, дядь Паш, котов.

Хозяева продолжали молчать, переваривая информацию.

Анна Аркадьевна шагнула вперед, в движении, оглянувшись на Юру, прошептала, четко артикулируя: «Мальчишка! Смотри, как надо».

– Меня зовут Анна Аркадьевна. Квартирантка Татьяны Петровны и ее сына Юрия, который вам прекрасно знаком. Он имел неосторожность сказать, что здесь живет художник, и я настояла на данном визите. Если мы не вовремя, то задним ходом двинемся назад.

Первым заговорил дядя Паша. Аккуратно и медленно, что жутко понравилось Анне Аркадьевне (аккуратно и медленно, как рыцарь, слагающий меч), положил пилу на землю.

– Да чего уж там, – сказал он. – Пришли так проходите.

Его жена мучными руками теребила фартук. Эти люди также отвыкли от незваных гостей, как и всякие другие – отелефоненные.

– Представь нас, Юра! – обратилась к мальчику Анна Аркадьевна.

– Чего? Так все ясно. А, да… Это Анна Аркадьевна, а это Павел…

– Васильевич.

– Ирина…

– Матвеевна.

Анна Аркадьевна пожала им руки. С лучезарной улыбкой. Руку Павла Васильевича в машинной смазке и руку его жены в мучных катышках.

– Пельмени леплю, – извинилась Ирина Матвеевна, чью руку Анна Аркадьевна буквально отодрала от фартука. И хитро подмигнула: – Незваный гость хуже татарина? Это выражение, мне кажется, устарело. Знакомые мне татары…

– Мировые ребята! – перебил Павел Васильевич. – Все татары отличные честные работники!

– Всех не знаешь, – обрела полноту голоса Ирина Матвеевна, – за всех не ручайся. А вот от нас по улице три дома – Борька-татарин женился на Верке. У нее трое детей от первого и следующих мужей, да мать с отцом, да тетки и дядья – все розвальни старые, да их приспыски… отпрыски. Всех Борька привечает, помогает, тянет. Золотой мужик. Свечки за него в церкви ставить, хоть и нехристь.

Татары сняли первичное напряжение. Анна Аркадьевна и хозяева поняли друг друга. Только Юра хлопал глазами, не понимая, почему вдруг старики стали вась-вась.

В другой ситуации Анна Аркадьевна объяснила бы ему, что почувствовала в Ирине Матвеевне и Павле Васильевиче безбрежную эмпатию, такую же как в его матери. И постаралась выражением лица, улыбкой, жестами показать, что она с ними одной крови.

Эмпатия, если попросту, – сопереживание, сочувствие. Шире – способность одного человека воспринимать, чувствовать эмоции другого человека, разделять его переживания как собственные.

У Анны Аркадьевны когда-то был воздыхатель – Чертовский Умница, который утверждал, что в русской нации, исходя из истории с ее бесконечными войнами – кровавой, жестокой истории, вековой, вплоть до Второй Отечественной, по Дарвину, по естественному отбору, должен был сформироваться защитный механизм – охраняю, защищаю свое гнездо, за моим забором хоть трава не расти. Вместо этого – ненаучно – у русских, особенно у женских особей, развилась эмпатия.

Чертовский Умница был праздником общения, пусть и называл женщин особями. Если бы ему не захотелось большего, чем просто разговоры! Увы. Анна Аркадьевна повесила ключ от своего сердца на шею совсем другому человеку и была привязана к ним – то ли к медальке, то ли к человеку – роковой чугунной цепью.

Художественная мастерская Павла Васильевича находилась в сарае. Свет – только из небольшого двухстворчатого окна в торце прямоугольного сарая. Хорошее освещение в мастерской художника – необходимое условие. Поэтому бедные живописцы лезут в застекленные мансарды, а богатенькие творят в аквариумах с панорамными стенами. Павел Васильевич творил в полумраке с единственной лампой-прожектором на высокой ножке.

Две стены сарая-мастерской были увешаны полотнами с котами. Холст, масло. Никаких человеческих глаз. Просто коты. Стиль… то ли примитивизм, то ли лубок. Но мазок щедрый, смелый. Кошки похожи на гипсовые статуэтки времен раннего-раннего Анна Аркадьевны детства. Кошки-копилки. В фильме «Операция “Ы”…» про таких Никулин говорит Вицину: «Тренируйся на кошках!»

Кошары сидели как сфинксы, обогнувшись хвостом, лежали клубочком, якобы спали, выгибались-потягивались за секунду до «вскочив», замирали в охотнической стойке – пузом впечатавшись в пол, лапы у морды замерли, уши локаторами, хвост изныл от напряжения. Все беспородные, помоечные, никаких модных британцев, персов, абиссинцев, мейн-кунов и прочих лысых эльфов.

Анна Андреевна, обозрев, искренне расхохоталась.

– Какая прелесть! Просто прелесть, – повторила Анна Аркадьевна. – Павел Васильевич, если я вас спрошу, почему вы рисуете котов, они ведь не способны позировать, и эти картины не с фото, как давно принято, а только из картинок вашего воображения? Нет, не спрошу, потому что знаю ответ. Юру, этого мальчика, вашего сослуживца, очень бесит, что я знаю ответы на многие вопросы. Но нас с вами уже давно многое не бесит. ВЫ ПИШИТЕ КОТОВ, ПОТОМУ ЧТО ТЯНЕТ ПИСАТЬ КОТОВ. Точка. Я не права?

– В яблочко! Тянет! – признался Павел Васильевич.

Анна Аркадьевна заговорила о том, что ее восхищает его работа с цветом. Нет чистого алого, желтого или розового. Главное – нет черного. То есть он есть, зримый, воспринимаемый как черный, но состоящий из смеси других цветов – от фиолетово-лазуревого до грязно-красного. К этому пришли только французские импрессионисты, с их фиолетовыми тенями, а у Павла Васильевича кошары отбрасывают тень фантастических оттенков. Тень – и дальше не закрашенный фон. Словно отсечение лишнего. Как в портретах некоторых известных художников. Она назвала несколько фамилий, наобум, не помнила точно, кто писал портреты в подобной манере. Вряд ли Павел Васильевич знаком с историей живописи, а слушать похвали и лестные сравнения ему приятно.

Польщенный, он раскраснелся, не мог удержать улыбки – детской и одновременно скрывающей волнение.

Юра тоже улыбался. Самодовольно. Поглядывал на Анну Аркадьевну и дядю Пашу с видом человека, который давно твердил, как надо жить-действовать, а его не слушали. Наконец одумались.

Пришла Ирина Матвеевна, пригласила за стол, первая партия пельменей уже готова.

Пельмени ели с домашней аджикой – пюре из свежих помидоров, обильно приправленное солью, чесноком и острым перцем.

Павел Васильевич предложил:

– По рюмочке? Есть казенка и своя. Какую предпочитаете, Аркадьевна?

– Конечно, вашу. Из чего гоните?

«Прости меня, дорогой мой гастрит!» – думала Анна Аркадьевна, пригубливая самогонку и закусывая пельменями под огнедышащим соусом. Неловко выпить фермент, который нужно глотать при каждом приеме пищи. Если она сейчас достанет пилюлю, хозяева решат, что боится отравиться их едой. Сколько хворей и болезней, включая алкоголизм, от добросердечия! К вопросу об эмпатии русских.

– Павел Васильевич, – спросила она, – вы продаете свои картины?

– Дарю любую! – широким взмахом руки он едва не смел со стола графинчики с самогонкой.

– Тише ты! – воскликнула Ирина Матвеевна. – Не столько выпил, сколько размахался!

– Даритель! – Анна Аркадьевна покивала Ирине Матвеевне с солидарным женским осуждением. – Мой супруг такой же. Приезжаю на дачу, он там один целую неделю был. И обнаруживаю, что ничегошеньки не сделано. Конь не валялся, даже маленький жеребеночек. – Ты чем здесь занимался? – Видишь ли, я помогал Марии Петровне чинить сарай. То есть сначала хотел починить, но там все сгнило, пришлось новый строить. – Из какого материала? – Из нашего, у нее своего не было. Тебе что, досок жалко?

– Сколько Марии Петровне лет? – задала правильный вопрос Ирина Матвеевна.

Павел Васильевич и Юра не поняли точности вопроса:

– При чем тут возраст?

– Какая разница?

Теперь уже Ирина Матвеевна посмотрела на Анну Аркадьевну с извечной женской досадой на проклятых, глупых и любимых мужиков:

– Два дурака, старый и молодой. Или прикидываются.

– Марии Петровне восемьдесят шесть, – сказала Анна Аркадьевна. – Если бы было тридцать пять, тимуровское участье моего мужа имело бы совершенно иную окраску.

Юра, который пил наравне с Павлом Васильевичем, но в отличие от старшего товарища не хмелел стремительно, заскучал и вернул разговор к заинтересовавшей его теме:

– Сколько картин вы хотели бы купить?

– Одну для себя и три на стену в вашу пристроечку, – ответила Анна Аркадьевна. – Мне кажется, полотна будут отлично смотреться на голой стене напротив тахты. Как полагаешь, твоя мама одобрит?

– Да, супер будет!

– Станет называться Пристроечка с котами, – нетрезво хихикнула Анна Аркадьевна. Она только пригубливала напиток, что ж так развезло? – Итак, Павел Васильевич, какова же цена? Господи, сколько градусов в вашей самогонке?

– За семьдесят, – гордо заявил Павел Васильевич. – Дисциллируем, пока не будет стойко гореть. Вы в курсе, что надо пить дисциллят, а ректификат ведет к алкоголизму и циррозу печени? Вся водка-казенка ректификат.

– Спасибо за информацию. Была не в курсе, теперь подкована. Вернемся к вашим картинам.

Сошлись на том, что одну картину Анна Аркадьевна получает в подарок, а за три другие платит по тысяче рублей. Торг был шиворот-навыворот: покупательница была готова заплатить больше, продавец снижал цену, покупательница заявила, что если дешевле тысячи, то она вообще ничего не берет.

Во время торга Ирина Матвеевна, заметно возбужденная, переводила взгляд с продавца на покупательницу то с коммерческим интересом хозяйки, в руки которой плывут денежки, то с насмешкой опять-таки умной хозяйки над горе-торгашами. Дважды пыталась встрять. Первый раз посоветовала мужу не дешевить. И получила от него ответный совет не влезать.

Почему-то не обиделась, и второй раз встряв, с подвывательно-скорбно-просительными нотками в голосе сказала:

– Хоть все забирайте! Солить их, что ли? Пусть хоть люди увидят.

– Юрий! – повернулась к мальчику Анна Аркадьевна. – Я так не могу! Тебе моя позиция понятна. Пожалуйста, продолжи переговоры.

Юра в два счета установил окончательные цены.

Анна Аркадьевна, удивившись его прыти, тут же, не иначе как во хмельном кураже, потребовала, чтобы три картины в пристроечку были оформлены в рамки.

– Знаю я вас! Повесите, как есть. Без антуража. Рамки за отдельную плату.

– Рамки бесплатно! – заявил Павел Васильевич. – Бонусом.

– Ни под каким видом! Мы не нищие, чтобы бонусы подбирать.

– Ну вы даете! – рассмеялся Юра.

– Он, – не поворачиваясь к мальчику, а лишь потыкав в него пальцем, прищурилась Анна Аркадьевна, – хотел сказать ну вы даете, старичье! Сам еще вчера в памперсах разгуливал. Ирина Матвеевна, нельзя ли чаю покрепче?

– Что ж я сижу, старая дура! – подхватилась Ирина Матвеевна. – Заслушалась вашим радиотеатром. А ты! – отвесила она мужу оплеуху. – Развалился! Беги, самовар ставь! На пихтовых шишках самовар еще бабушки моей старинный топим. Для… для…

– Особых гостей, – подсказал Юра.

– Не умничай! – осадила его Ирина Матвеевна. – Помоги дяде Паше.

«Пока они будут раскочегаривать самовар, – подумала Анна Аркадьевна, – я усну, свалившись под стол. Завтра и не исключено, что послезавтра меня будет терзать головная боль, отвращение к себе и к жизни вообще. Чертов самогон-дисциллят. Курортное лечение насмарку».

Она не уснула за столом, потому что нашлись дела. И потому что говорила безостановочно. Известно, что подвыпивший человек, вещая, впадает в эйфорию самовосхищения. А молчащего подобный поток банальностей вгоняет в дрему.

Анна Аркадьевна помогла Ирине Матвеевне убрать со стола и накрыть для чая. Потом они упаковывали ее картину, и Анна Аркадьевна была строга, гоняла Ирину Матвеевну за необходимыми материалами. Вырезать из картона четыре квадрата, свернуть и приложить к углам картины. Далее упаковочный материал. Газеты решительно не подходят. Что у вас есть? Пупырчатая пленка? Отлично. Я тоже храню бог знает сколько мусора. Только пупырышков недостаточно, мне до Москвы везти. Это что? Подстилки под ламинат? Осталось от ремонта в квартире детей? Подходит. Оборачиваем. Да, любим мы свозить на дачу нужно-ненужное. У одного нашего приятеля на даче, на чердаке, восемь старых велосипедов. Я держу картину, а вы скотчем пеленаете…

Павел Васильевич несколько раз прибегал, ворчал что-то вроде бабы дурью маются. Ворчал как творец-художник, чьи работы называли мазней, а потом пришел знающий ценитель и сказал, что он гений.

Чай был великолепен. Почти полностью нейтрализовал действие семидесятиградусного самогона. В голове прояснилось, но спать по-прежнему хотелось. Уронить голову на плечо Юры, с которым возвращались на такси, и засопеть. Нельзя. Потеряешь лицо, оно же авторитет. На кой ляд ей авторитет перед этим мальчишкой? Бывает авторитет перед?

– Вам правда понравились картины дядь Паши? – спросил Юра.

– Очень понравились.

– Дядя Паша – настоящий художник?

– Нисколько не настоящий, рисовальщик плохой, неграмотный, примитивный.

– Так, значит, вы врали? Выкинете на помойку свою картину, а мы как лохи повесим какое-то дерьмо на стенку?

Анна Аркадьевна сидела у окна, повернув голову, посмотрела на Юру. От гнева у него трепетали ноздри и кривились губы. Мальчик шокирован, обманут, разочарован.

– Картины в рамах, – заговорила она спокойно, – моя благодарность тебе и, главным образом, твоей маме. Не покупать же вам хрустальный салатник. Вы вправе как угодно распоряжаться своими вещами. Подаренная мне работа займет место на даче в спальне. Мой муж считает, что самая лучшая картина – та, на которую приятно смотреть, разлепив утром глаза. Кажется, наконец-то мне удалось найти веселый жизнепобудительный или пробудительный вариант.

– Но вы говорите, что дядя Паша неграмотный и примитивный!

– И что? Где противоречие? У дяди Паши лучшие годы уже за спиной, а тупая линейность твоего мышления, не разберусь, – то ли возрастная, то ли органическая – может остаться навсегда. Строишь из себя этакого независимого чайльд-гарольда, а сам зависишь от чужого мнения как сопливый пацан, у которого пистолетик деревянный, а не под пистоны. Не пойду на улицу, у меня пистолет не той конструкции! Какая разница: писал картину, лепил скульптуру, вырезал на токарном станке фигурную матрешку академик от живописи или дядя Паша, Вася, Петя? Нравится или не нравится! Точнее: удовлетворяется ли твоя потребность в красоте, в гармонии, в прекрасном, становится ли тебе от созерцания или владения этой вещью жить интереснее… вкуснее.

– А если у меня вообще нет такой потребности?

– ДНК человека и обезьяны, вроде шимпанзе, совпадают на девяносто восемь процентов. Можно предположить, что у кого-то этот процент больше, приближается к ста, а у кого-то меньше, девяносто семь или даже девяносто шесть?

– Допустим.

– Тогда добавочные проценты – это не только выдающийся интеллект, а, скорее всего, подаренная природой эстетическая способность воспринимать ее, природу. Воспринимать красоту. И только попробуй мне сказать, что неважно, с каким знаком воздействие произведение искусства – тошнит тебя, мигрень атакует или ты радостен и весел, задумчив от вдруг пришедших откровений.

– Я ничего подобного и не собирался говорить, – пожал плечами Юра.

– Вот и помалкивай, – отвернулась к окну Анна Аркадьевна.

– Чего вы разозлились? – допытывался Юра, когда, выйдя из такси, они шли домой.

– Ты первый разозлился.

– Мне можно. Я молодой и глупый чайльд-гарольд. Это из Байрона? Вы… старше, вам надо меня учить и наставлять.

– С какой стати?

Они подошли к двери. Юра передал картину, которую нес, Анне Аркадьевне и помахал ручкой:

– Потому что я вам нравлюсь. До свидания! Спокойной ночи! Меня Анжелка ждет.

Утром Анна Аркадьевна проснулась, как огурчик. Ладно! Пусть не молоденький упругий огурчик, а хорошо сохранившийся зрелый огурец, без явных признаков увядания. Надо разобраться с дисциллятами и ректификатами. Что Илья пьет?