Читать книгу "Дом учителя"

6

Звонок из Кисловодска раздался, когда Илья Ильич ходил обиженным благодетелем и разговаривал сквозь зубы только по существу бытовых проблем. Лёня по телефону, на вопрос мамы хорошо ли тебе с Иваной, неожиданно огрызнулся: мы живые люди, а не бездушные куклы. Вызвал у Анны Аркадьевны поток тревожных мыслей. Милые бранятся – только тешатся, общеизвестно, а вдруг так бранятся, что Лёня получит стойкую прививку от семейной жизни? Любаня ночевала дома, целовала их по утрам, вечерами ее не дождаться. Крутилась белкой в неведомом колесе. Бурлит, активна, одежду разбрасывает. Примеряя наряды у зеркала, одновременно говорит по телефону и хохочет. Твоя дочь весела и на подъеме. Завидно и хочется чуть-чуть отхватить ее счастья, оно же через край. Наверное, те же чувства были у матери восемнадцатилетней Анны Аркадьевны и выражались они в том, что мама лезла, докучала с вопросами, точно хотела присосаться под предлогом материнской заботы.

Поэтому Любаня не поняла фразу Анны Аркадьевны:

– Радуюсь за тебя бескорыстно.

– А что с меня можно взять? – удивилась дочь.

Егор Петрович отбыл в двухнедельный отпуск. Когда он сказал, что вымотался и стал похож на свое фото в паспорте – верный признак того, что надо сменить обстановку, выспаться, изнурить себя бездельем, прочитать пяток легких книжек или пару умных, – Анна Андреевна почему-то расстроилась, хотя и не подала виду. Сказала, что к людям, прочитавшим «Улисс» Джойса и «Пирамиду» Леонида Леонова, относится с глубоким уважением. Это была чистая правда и маленькая спонтанная месть за то, что он ее бросает. Месть непонятная, ведь долгие перерывы в их общении случались и раньше.

Поговорив с кисловодским Юрой, Анна Аркадьевна нажала «отбой» и неожиданно произнесла вслух фразу на испанском – локэмэфальтаба.

Лет десять назад на международном гуманитарном конгресс была секция педагогики. Международность ограничивалась республиками бывшего СССР, пока не пришло письмо от мексиканского педагога, пожелавшего участвовать. Педро Рамирес, конечно, слышал про российские холода, но решил, что в сентябре их никак быть не может. Он прилетел в тонких лакированных полуботиночках и в легкой кожаной курточке. Как назло, в тот год золотой осени, бабьего лета не случилось. Лили дожди, сыпал снег, ветры оборвали едва начавшие желтеть листочки, по ночам примораживало. Переводчица, приставленная к Педро Рамиресу, встретила его в аэропорту и поселила в гостинице. Утром, направляясь к иностранному гостю, девушка поскользнулась на улице, упала, сломала ногу и попала в больницу. Рамирес, не дождавшись утром переводчицы, отправился на такси, в котором забыл свой портфель с докладом, прочими бумагами, главное – с бумажником и паспортом. О! Это было только первое звено в цепи несчастий этого абсолютно идеального бедоносца, которого пришлось опекать Анне Аркадьевне. Ночью залило гостиничный номер Педро, причем капало точнехонько в его раскрытый и почему-то не разобранный чемодан. Все вещи, включая нижнее белье, были испорчены, а туфельки его раскисли еще накануне. Вдобавок он простудился да и не мог отправиться на конгресс в пижаме – единственном сухом предмете одежды. Вечером, заглянув к иностранному коллеге в гостиницу, Анна Аркадьевна приняла решение перевезти его к себе домой. У Педро был жар, он кашлял, хрипел и даже, похоже, плакал перед приходом Анны Аркадьевны. Маленький, худенький, несчастный, больной, без денег и документов, за тысячи верст от родного дома в холодной суровой стране – как такого бросишь? Они общались на английском, который у обоих был не блестящим, акценты же столь разнились, что они лучше понимали друг друга с помощью жестов. Одежда Педро еще не вернулась из стирки-химчистки, что дало повод Анне Аркадьевне устроить разнос главному администратору. Пригрозить международным скандалом, который случится, когда у них в гостинице умрет зарубежный ученый мирового уровня. В итоге им выделили микроавтобус, кучу одеял и сотрудника службы охраны.

Когда охранник на руках, как младенца, внес в их квартиру закутанного в одеяла Педро, муж и дети оторопели.

– Это кто? – спросил Илья Ильич.

– Мой мексиканский коллега, – ответила Анна Аркадьевна.

Прибывший врач диагностировал трахеит, На следующий день – бронхит, через день – ларингит. Педро лечили народными средствами и антибиотиками. Он бесконечно благодарил сеньору Анну и ее семью, но было похоже, что не верит в свое благополучное возвращение на родину.

Детям Анны Аркадьевны в Сказе о том, как сеньор Педро у нас жил более всего нравился эпизод с его вернувшимся из химчистки гардеробом. Одежда, за которой отправилась в гостиницу Анна Аркадьевна, была упакована в полиэтиленовые пакеты, но что-то заставило Анну Аркадьевну проверить содержимое. Даже если не брать во внимание расцветку трусов (красные женские губки, словно трусы зацелованы), по размеру они были великоваты. Представить, что Педро заявится на конгресс в галстуке с голой красоткой, в эротичном изгибе прикрывающей свои прелести? И зачем ему женский бюстгальтер с отверстиями для сосков? Насквозь простуженный сеньор Рамирес вряд ли и в добром здравии был матерым эротоманом. Анна Аркадьевна позвонила Любане, дежурившей у больного, описывала детали гардероба, Любаня переводила на английский Педро. Он испуганно краснел, мотал головой, а когда дошло до бюстгальтера, накрыл голову одеялом и затрясся.

– Мама, – прошептала дочь, – он, кажется, не смеется, а плачет.

– Так! – повернулась к ухмыляющейся администраторше Анна Аркадьевна. – Только что мы едва не довели человека до инфаркта. Прекратите говорить, что вы и не такое видали! Сейчас я это, – она потрясла в воздухе галстуком и лифчиком, – забираю, везу домой и вызываю телевидение. Мы представим ученому с мировым именем данные наряды под светом кинокамер и расскажем о сервисе в вашей гостинице. Администраторша схватила вещи и рассыпалась в обещаниях все исправить.

Кончилось все хорошо. Портфель с паспортом, бумагами, бумажником со всей наличностью таксист, оказывается, отвез в мексиканское посольство. Из гостиницы доставили настоящую одежду Педро и в качестве компенсации за моральный ущерб – бутылку дорогой водки, баночку икры и большую матрешку.

В аэропорт Педро Рамиреса, еще не выздоровевшего полностью, привезли в пуховике Ильи Ильича, лисьей шапке-ушанке Лёни и в зимних сапожках Любани, подошедших по размеру. После регистрации Педро снял утепление и переобулся в новые ботинки. Анна Аркадьевна и Илья Ильич смотрели, как он удаляется, слегка косолапя, потому что ботинки, самые маленькие из найденных в мужском отделе магазина (Анна Аркадьевна говорила, что надо покупать в «Детском мире», не послушались), были велики. Педро оглядывался, махал им рукой, прижимал руки к сердцу, они махали в ответ.

Когда он скрылся из виду, Илья Ильич сначала тихо, а потом в голос расхохотался:

– Ничего себе мужик на конгресс в Россию съездил!

После каждого несчастья (потеря документов, залив, бронхит, «зацелованные» трусы) Педро твердил: «Локэмэфальтаба! Локэмэфальтаба!» Анна Аркадьевна полагала, что это нечто вроде: «Черт подери!» Потом выяснила у знающих испанский, что дословный перевод: «Только этого мне не хватало!»

Ей сейчас не хватало только Юры из Кисловодска!

Он пересдал ЕГЭ, получил высокие баллы. Уверен, что поступит в университет на бюджет. Но стипендии на жизнь не хватит, а мама ему помогать не может. Поэтому он хочет приехать в Москву заранее, поработать, тут заработки не в пример кисловодским, накопить денег и найти подработку, которую можно совмещать с учебой. Спросил, можно ли остановиться у Анны Аркадьевны, и, не дожидаясь ее согласия, попросил продиктовать адрес. Она продиктовала.

Анна Аркадьевна мельком подумала, что в Кисловодске снимала жилье за плату, а брать деньги с Юры она никогда бы не согласилась. Он и не предложит: Юра из тех, кто идет к цели кратчайшим, читай – выгодным, путем, без оглядки на чувства, тайные обиды попутчиков, этот путь ему расчищающих. Эгоцентричность гениев – их общеизвестное качество. Хотя гениальность Юры под большим вопросом. Сколько есть и было молодых людей, свершивших единственный порыв – написавших одну книгу, одну-две картины, сделавших перспективное, но только одно изобретение или открытие. Все это благодаря способностям плюс молодости, которая сама по себе талантлива. Чтобы с мощного старта бежать и дальше в хорошем темпе, требуется колоссальная работа над собой, громадная воля и честолюбие, направленное внутрь, на себя.

Юра, за несколько месяцев вызубривший школьную программу, конечно, умница, ее долг помочь мальчику, как бы в дальнейшем ни сложилась его судьба. Но поселить мальчика у себя никак нельзя. Во-первых, у нее Любаня. Юра – ходячий излучатель мужского обаяния, чего доброго дочь в него влюбится. Во-вторых, муж. Он нет-нет да и вспомнит ей мальчика из Кисловодска, с которым ты за пивом ходила. Иного выхода, как снять комнату для Юры, сказать, что это жилье близких знакомых (дальних родственников), Анна Аркадьевна не видела. Слышала, что комната в Москве – от пятнадцати до двадцати тысяч рублей. Дорого ей обойдутся кисловодские беседы! За четыре месяца – восемьдесят тысяч! Незаметно их стянуть из семейного бюджета проблематично. И сколько вранья! Мало того, что скрывает свою дружбу с Зайцевым, так еще будет умалчивать про мальчика, сочинять, что одолжила деньги коллеге.

Анна Аркадьевна представила, как она честно рассказывает мужу о Юре. Все, что скажет в ответ Илья Ильич, будет справедливо, разумно и логично. Никакой посторонний мальчик ему тут не нужен, от своего только избавились. С какой стати они будут платить за молодого здорового лося, а не пускать заработанное на насущные (читай – дачные) нужды? Да хоть набивать мошну! Анна Аркадьевна промямлит, что мы в ответственности за тех, кого приручили. Илья Ильич скажет, что это про животных, а люди – венец творения. Поэтому матери бросают новорожденных младенцев, девушки насмехаются над влюбленными в них юношами, наркоманы обворовывают родителей, а молодые люди, ты сама говорила, массово залегают на диваны вместо того, чтобы заботиться о семье. И еще муж добавит, что некоторые молодые люди, условно женатые, не будем показывать пальцами, не могут найти пяти минут, чтобы позвонить тоскующей матери. Анна Аркадьевна вспылит, очередной раз потребует оставить Лёню в покое, скажет про моральный долг – помочь Юре осуществить его мечту. Илья Ильич тут же напомнит ей, что на его мечту она чихала… И жизнь их станет мирнее и мирнее.

В детстве Лёня и Любаня нередко дрались. Сын был сильнее физически, а дочь отлично кусалась и царапалась. Когда Илья Ильич был на дежурстве, Анна Аркадьевна, задерживаясь вечерами, звонила домой, спрашивала:

– У вас все в порядке? Мирно?

– Всё мирнее и мирнее, – отвечал запыхавшийся сын.

7

В дверь позвонили.

«Хорошо бы Дед Мороз, – подумала Анна Аркадьевна, направляясь в прихожую. – Вернее, летний чудо-производитель, который легким щелчком пальцев разрешит все мои проблемы или хотя бы часть из них. В старости, как в детстве, отчаянно хочется, чтобы кто-то добрый и волшебный тебе помог. Дети верят в сказку, а старикам надоело сражаться с былью».

За порогом стояла соседка Ольга. Поздоровавшись, протянула баночку:

– Сливовое варенье, как вы любите, с косточками.

– Проходите, Оля, попьем чайку, если вы не торопитесь.

Она не торопилась. Когда Ольга заявлялась к соседке, было два варианта развития событий. Анна Аркадьевна принимала подарок (только домашние консервы), благодарила и извинялась, что не может пригласить, занята или торопится. Второй вариант – с приглашением на чаепитие. Первый вариант мог перетечь во второй, если без слов Ольга будет изображать кручину, а непроизнесенные слова легко угадывались мне ТАК надо с вами поговорить! Нынче кручины не наблюдалось. Напротив, Ольгу распирало от какой-то радости. Ей было невдомек, что, гостеприимство Анны Аркадьевны объяснялось корыстью: «Не Дед Мороз, конечно, но может помочь в поиске комнаты для Юры».

Из всех тематик, содержаний бытовых разговоров Анна Аркадьевна более всего любила, когда один человек хвалит другого. Мы можем долго и нудно перечислять нанесенные кем-то обиды, несправедливости, давать отрицательные характеристики и делать пространные выводы о человеческой подлости, а хорошее всегда кратко: порядочный, честный, добрый. Если сбросить со счетов тосты на юбилеях, то искренне и долго, самые лучшие слова говорят о человеке на его поминках. Очень вовремя для усопшего.

Ольга рассказывала про автомобиль, который ее сын Петька купил жене Марине, про коттедж, который он выстроил в Подмосковье, про ненаглядную внучку с ангельским именем Серафима, которая носится как чертик по комнатам и лестницам. Между Ольгой – молодой женщиной четвертьвековой давности с сыном-дебилом и этой счастливой бабушкой была такая же разница, как между злой нищенкой и умиротворенной королевой-матерью.

Описывая коттедж, Ольга похвасталась его главным достоинством:

– Пять сортиров!

Анна Аркадьевна удивленно вскинула брови, и Ольга пояснила:

– Не как у того нового русского, помните, вы рассказывали?

Анна Аркадьевна не помнила, но это вполне могло быть. В грязно-пенистую пору зарождения рыночных отношений они ездили на родину Ильи Ильича. Его одноклассник, выбившийся в новые русские, затащил в свой новый дом. Участие архитектора в строительстве не просматривалось. Трехэтажный барак – бетонная коробка с окнами. Подобное здание могло быть конторой, жилым домом на несколько семей или тюрьмой (решетки на окна). Единственная ванная комната на первом этаже, а в туалет надо было ходить на улицу, по доскам, положенным в грязь, в кусты, к вонючей будке. При этом в многочисленных комнатах стояла раззолоченная мебель с парчовой обивкой в цыганском вкусе.

– Оля! Я очень рада за вас и за Петю. Вы заслужили всего того, что он добился.

– Только вам благодаря вечной памяти…

– Я еще жива, – перебила Анна Аркадьевна. – Хотела попросить у вас совета или обратиться с просьбой, не знаю, как точнее сказать. В Кисловодске, благодаря вашей протекции, я жила у очень хорошей женщины. Ее сын замечательный талантливый мальчик…

Анна Аркадьевна, с удовольствием преувеличивая достоинства Татьяны Петровны и Юры (надо чаще и больше говорить доброе о людях), поделилась своей заботой – найти на несколько месяцев комнату для Юры, желательно не очень дорогую.

И тут раздался неслышный щелчок пальцев чудотворца, невидимый взмах волшебной палочки.

– Пусть безденежно у меня в квартире живет, – сказала Ольга. – Цветы будет поливать. Мне не наездиться, а Петька по дизайну не хочет горшки перевозить на дачу, а соседка из семнадцатой квартиры, очень хорошая женщина, то перельет, то засушит, а пианистка из девятнадцатой все время гастролируется, Марь Ванна с третьего этажа через день невралгируется – думает инфаркт, «скорая» приезжает, оно невралгия, а Лена с пятого этажа…

Оля прошлась по соседям, не упомянув Анны Аркадьевны. Без умысла или упрека, искренне считая, что обращаться к Анне Аркадьевне с подобной просьбой цветы в горшках поливать – не по чину, не барское это дело.

– Еще чаю? – предложила Анна Аркадьевна, у которой гора свалилась с плеч.

«Камень с души, – думала, Анна Аркадьевна, – это про проблемы морально-нравственные, гора с плеч – про материально-бытовые. У нас трудности все какие-то монолитные».

Ольга активно приглашала в гости посмотреть их загородный дом. Анна Аркадьевна говорила, что с удовольствием бы, но Илью Ильича сейчас и до конца сельхозпериода с дачи на аркане не вытащить.

– Он у вас такой видный мужчина, – уважительно сказала Ольга. – Когда форменный (надо полагать, в военной форме), даже робость берет и живот втягивается. А когда видишь, как идет по-простому и в пакете саженец, так сразу человечный.

– И живот не втягивается? – рассмеялась Анна Аркадьевна.

Утром следующего дня за завтраком, подлизываясь к мужу, она смешно рассказывала о том, что, по мнению соседей, полковничьи погоны делают его бесчеловечным и вызывают желание взять под козырек. Илья Ильич пожал плечами и принялся за яичницу. Нарыв еще не созрел, поняла Анна Аркадьевна, давить бессмысленно. Но муж все-таки испытывал легкую неловкость за свою холодность, и на этой волне информация Анны Аркадьевны: из Кисловодска приезжает сын женщины, у которой она квартировала, будет жить у Ольги – проскользнула листочком по быстрой воде.

Илья Ильич лелеял свою тающую обиду, Любаня, взлохмаченная, невыспавшаяся, в халатике поверх ночной рубашки, зевала так, что кусочки бутерброда вываливались изо рта. Она могла бы поспать еще ЦЕЛЫХ ДВАДЦАТЬ МИНУТ, ей к десяти. Но она, Любаня, послушная дочь, а мама твердо постановила: если мы семья, то должны проводить вместе хоть какое-то время. Регулярно, ежедневно. Обеды, включая воскресные, а также ужины из-за твоей бурной светской жизни отменяются, и никто не собирается тебя неволить, но завтраки – будь любезна.

– Аня! – хмуро попросил Илья Ильич. – Пусть ребенок еще полчаса поспит.

– Хорошо, – легко согласилась Анна Аркадьевна. – Ты опоздаешь и будешь ее сторожить или я?

– Все нормально! – встрепенулась дочь. – Я в порядке, пулей в ванну…

– Иди уж, подреми, – смилостивилась Анна Аркадьевна.

Умчалась, и в кухне словно пригасили свет.

– Она у нас необыкновенно прекрасная девочка, – тихо сказала Анна Аркадьевна.

– Очень добрая, – с сентиментальным вздохом подтвердил Илья Ильич, – умная и никогда не врет.

Анна Аркадьевна, подавив ухмылку, посмотрела на мужа:

– Правда хорошо, а счастье лучше.

Позвонила Ивана и пригласила Анну Аркадьевну на показ одежды начинающего и очень интересного дизайнера. Анна Аркадьевна напряглась.

Много лет назад, когда они с Ильей поженились, ее свекровь напутствовала молодую невестку:

– Заруби на носу! Никогда не жалуйся мне на сына! Не рассказывай, какой он такой и сякой. Не хочу знать. Сами разбирайтесь.

В тот момент Анна Аркадьевна не думала жаловаться, напротив, хотелось превозносить Илью до небес. После слов свекрови расхотелось, выглядело бы как подхалимаж. В последующем она ни разу не заикнулась о каких-либо семейных трениях, ссорах, обидах. Дистанция, которую в их отношениях установила свекровь, со временем стала выгодна Анне Аркадьевне. Потому что дистанция – это два далеко стоящие барьера, кричать из-за которых нелепо. Я к вам не лезу с личными горестями, а вы не докучайте мне со своим нытьем. Так прямо Анна Аркадьевна не говорила, но свекровь была умной и гордой женщиной, отлично знала, что барьеры давно превратились в каменные заборы по пояс, за которыми надо сидеть и не скулить. Возможно, она и пожалела, что сама первые камни в фундамент забора положила, да прошлого не воротишь. Если ты не хочешь, чтобы кто-то распахивал перед тобой душу, то будь готова к тому, что и твои горести воспримутся как неуместное откровение. Свекровь обожала внуков, Лёня и Любаня обожали бабушку – этого оказалось достаточно для мирных необременительных отношений.

И вот теперь, отправляясь на встречу с Иваной, Анна Аркадьевна думала, как хорошо было бы сказать девушке: «Не жалуйся мне на Лёню! Я знаю про его триста тридцать три недостатка, не хочу добавлять к ним еще сто двадцать семь. Он мой единственный сын. Я не стану его любить меньше, даже если он грубит тебе по утрам (спросонья он грубил и мне, прилети ангел небесный, досталось бы и ангелу), даже если он грязнуля и неряха, даже если он периодически блажит и сам не знает, почему блажит. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я перевоспитала сына? Поздно».

Так или примерно так рассуждала и свекровь Анны Аркадьевны, навсегда ее оскорбив. Надо учиться на чужих ошибках. Но что ж они такие соблазнительные?

Анна Аркадьевна впервые присутствовала на показе одежды, и наряды не произвели на нее впечатления, она их попросту не замечала, потому что была поражена худобой девушек-манекенщиц. В телевизоре и на фото они выглядели много краше. По подиуму с каменными отрешенными лицами вышагивали мученицы ГУЛАГа. У Солженицына в «Архипелаге» описываются изможденные женщины-заключенные, у которых выше коленей так мало плоти, что образовался просвет, куда овечья голова пройдет и даже футбольный мяч. Модные наряды в большинстве представляли собой обтягивающие брюки-лосины и курточки. Анна Аркадьевна все таращилась на «футбольный» просвет. А груди! То есть их отсутствие! У Анны Аркадьевны такие припухлости были в двенадцать лет. Вспомнить бюст Вали Казанцевой. Гимн женской плоти. Бедные девочки. На подиум, конечно, кого попало не выпустишь, коротконогой толстушке тут делать нечего. Модель должна быть особенной, как… как Ивана.

– Тебе не предлагали стать манекенщицей? – тихо спросила Анна Аркадьевна.

– Много раз предлагали, – шепотом ответила Ивана, – с условием, что я похудею на пятнадцать-двадцать килограммов.

– Ужас! Ни в коем случае! – воскликнула Анна Аркадьевна, и на нее зашикали.

После просмотра они зашли в кафе. Анна Аркадьевна разразилась гневной филиппикой о женской эксплуатации, с ходу отметя возможные аргументы, вроде того, что девушек никто не неволит. Если общество ставит женщину в такие условия, что для получения денег, известности, славы она должна уродовать свое тело, то это и есть самая настоящая изощренная эксплуатация.

Ивана покивала и тут же спросила:

– Вам не кажется, что в стремлении женщин к красоте изначально заложено издевательство над своим телом, вплоть до уродства? В девятнадцатом веке затягивались в корсеты, теряли сознание, у беременных случались выкидыши. В наше время женщины делают болезненную эпиляцию, татуаж бровей и губ, жуткие пластические операции, травят волосы химической завивкой и доводят себя до анорексии. И всегда, во все века был макияж – желание приукрасить лицо хоть свекольным соком, хоть рисовой мукой, то есть уйти от естественности, иметь другое лицо.

– Не хочешь ли ты мне сказать, что во всем виновато желание нравится мужчинам?

Ответ Иваны ее поразил. Думала, что девочка станет говорить о природном зове, о гормонах, которые затмевают сознание, о биологических часах, которые денно и нощно бьют – надо рожать, ты хочешь рожать, ищи самца, строй гнездо.

– Думаю, что мужчины по большому счету тут ни при чем. В Китае несколько веков девочкам бинтовали ноги начиная с пятилетнего возраста. Для мужчин вид крохотной, десятисантиметровой ножки-лотоса был сильнейшим сексуальным возбудителем и предметом поэтического восхваления. Правда, ножки в туфельке. Без обуви это уродство – зрелище не для слабонервных. В Европе носили платье с откровенным до крайности декольте, но прятали ноги. Подсмотренная щиколотка доводила до безумства, а грудь так себе котировалась. Потом бюст прикрыли и задрали юбки. Подозреваю, – заговорщицки подмигнула Ивана, – мужчинам можно внушить, что угодно. Десятисантиметровую ступню, полуметровую шею, кольцо в носу или квадратную попу.

– Потребительский вкус требует формирования? А если попробовать сделать модным богатый духовный мир?

Они несколько секунд смотрели друг на друга и расхохотались.

Потом говорили о книгах, выставках, театре, кино. Ивана была начитана, следила за искусством и обладала той независимостью суждений, которая не связана с утомительной и раздражающей критикой всего и всех. Анна Аркадьевна призналась, что в ее годы боялась пойти против общего мнения. Например, она терпеть не может Одессу, бывала там дважды, и оба раза жемчужина у моря вызывала чувство дискомфорта, напоминающее брезгливость. Точно попала на шумный базар, где соревнуются в вульгарном остроумии невежественные торгаши. И как же была счастлива прочитать в воспоминаниях Лидии Чуковской об отце, одессите, что он называл этот город фабрикой пошляков. Точно получила индульгенцию, спряталась за спину Корнея Ивановича и теперь, выглядывая из-за его плеча, может откровенно высказываться.

– Я не люблю Высоцкого, – сказала Ивана.

– А я Веничку Ерофеева.

– У меня целый список артистов, которых я считаю бездарными кривляками.

– В моем списке еще и государственные деятели, и телеведущие, и прочие известные личности.

– Пароль не нужен, – Ивана протянула руку, и они обменялись рукопожатием.

Девушка, понятно робевшая при первом знакомстве, теперь держалась свободно и раскованно. При своей марсианской внешности, громадности Ивана не выглядела примороженной снежной королевой с тяжелой поступью, медленными реакциями и жестами, как у робота. Ивана была плавной, изящной и добрую сотню килограммов веса носила с легкостью. Она походила на какое-то доселе неизвестное животное, слегка похожее на тигрицу, только не хищное, хотя и умное, не ласково-коварное, хотя и дурашливое. Девушка, несомненно, обладала тем кокетливым артистизмом, который делает женщину обаятельной, необычной, притягивающей. Если кокетливое жеманство Вали Казанцевой принять за десять, то Ивана выше троечки не поднималась. Однако какая это была троечка! Между легкой игривостью Иваны и откровенным манерничаньем Вали была такая же разница, как между чашечкой эспрессо и бадьей кофе американо.

Анна Аркадьевна совершенно очаровалась бы Иваной, если бы все время не ждала, что Ивана заговорит о Лёне, начнет жаловаться. Или превозносить? Но девушка ни словом, ни полсловом о нем не упомянула, будто Лёньки и не существовало. Но что тогда их, Анну Аркадьевну и Ивану, связывало?

Девушка спросила о работе Анны Аркадьевны, про одаренных детей. Анне Аркадьевне часто задавали этот вопрос, и она его не любила. Не обладала даром говорить просто о сложном и не верила, что есть люди, способные на пальцах объяснить высшую математику. У нее был двоюродный брат, успешный ученый, специалист по холодной обработке металлов. Когда его спрашивали, чем занимается, он отвечал, что металлы холодные и их надо обрабатывать. Анна Аркадьевна пошла дальше, у нее имелся заготовленный набор фраз о предмете своей деятельности.

– Большей частью одаренные дети очень вредные, – сказала Анна Аркадьевна. – Они другие, не такие как мы. По-другому учатся и трудятся, по-другому видят мир, по-другому строят отношения с окружающими. Чаще всего одаренность связывают с опережающим развитием. Но это только вершина айсберга, да и хорошие способности не равняются одаренности. «Подводная часть» – самое главное, и ее подчас трудно увидеть и учителям, и родителям. Это одаренность нестандартным видением, нешаблонным мышлением. Гениальность может быть, хотя может и не быть, замаскирована, заилена неспособностью или активным нежеланием усваивать учебный материал, не имеющий отношения к так сказать специализации гения. Поэтому все так любят вспоминать, что Ньютона и Эйнштейна выгоняли из школы за неуспеваемость. Ювелир видит в мутном булыжнике алмаз и знает, как его огранить, превратить в бриллиант. Цель моей работы – воспитать, вырастить таких ювелиров от педагогики.

– Это жутко интересно и страшно ответственно. Судьба ребенка: станет он Нобелевским лауреатом или…

– Будет бревна на лесопилке ворочать.

– При чем тут бревна?

– К слову. Ты любишь детей?

– Конечно.

– Ты родишь богатырей, и я нисколько не расстроюсь, если они не будут жутко одаренными.

Намек был не просто прозрачен – практически откровенное подталкивание к тому, чтобы девушка рассказала об их с Лёней жизни, планах или проблемах. Ивана чуть запнулась, словно хотела что-то сказать, но передумала, поблагодарила с вежливой улыбкой. Принесли счет, Ивана пресекла попытку Анны Аркадьевны участвовать в оплате, я приглашала. Они встали из-за стола и пошли на выход.

Анна Аркадьевна не любила недомолвок, которые порождают долгие и нудные, часто нелепые и абсурдные размышления. Прокручивание фарша по третьему и четвертому разу не дает ответа на вопрос, какой продукт толкали в мясорубку.

– Ивана! Ответь мне откровенно, почему ты меня пригласила?

Они шли по улице, но тут Анна Аркадьевна остановилась, задрала голову и уставилась на девушку с учительской строгостью.

Напомнила самой себе свою бытность школьной учительницей. Петрова! Где твоя тетрадка с домашним заданием? – Ан Аркадьна! Я дома тетрадку забыла, но я все решила и по памяти помню!

– Потому, что Лёня сказал, что вы из-за нас попусту переживаете. Я подумала, что мы встретимся, вы увидите мою самодовольную физиономию и успокоитесь. Ведь счастливую женщину легко отличить от несчастной?

Ивана отвечала точно как растеряха Петрова, хорошая, очень способная девочка.

– Извини! – с улыбкой повинилась Анна Аркадьевна. – У меня, как у матери, тысячи вопросов. И если на все ответ «Да!», то мне больше ничего и не нужно.

Ивана рукой нарисовала в воздухе большой полукруг:

– Да! Да! Да! Тысячу раз. Громадными буквами из солнечных зайчиков.

Анна Аркадьевна отвернулась, чтобы Ивана не увидела ее навернувшихся слез, и зашагала дальше.

Простились на троллейбусной остановке. Ивана наклонилась, поцеловала Анну Аркадьевну в щеку, пахнуло странными духами – морской бриз и апельсиново-ландышевый коктейль.

– Мне с вами было очень интересно, – сказала Ивана. – Как-нибудь еще сбежимся?

«Надеюсь, – подумала Анна Аркадьевна, – эти слова не дань вежливости».

– Конечно! – пробормотала она, не глядя на девушку. Тут же испугалась, что отведенный взгляд может быть истолкован как дежурное необязательное согласие. Хотя она-то просто не желала показывать свою сентиментальность. – Теперь моя очередь приглашать культурно развиваться?

– Заметано!

Анна Аркадьевна смотрела на удаляющуюся Ивану – высокую, плавную, возвышающуюся на толпой. Люди на нее таращились исподволь и откровенно, поворачивали головы. Все девушки хотят привлекать внимание, но быть постоянным объектом интереса, близкого к биологическому? Можно ли к этому привыкнуть? Анна Аркадьевна едва не пропустила свой троллейбус, потому что предавалась сладостным мыслям. Совершенно необыкновенная девушка выбрала моего сына. У нее ведь воздыхателей – штабеля до неба, до Марса. Девушку, обойденную мужским вниманием, и ту, которая им избалована, отличить легко. Значит, в Лёне тоже есть нечто незаурядное и особенное.

Вечером, уже не только с намерением подлизаться, а и желая знать его точку зрения, Анна Аркадьевна спросила мужа:

– Ты веришь в дружбу разновозрастных людей, когда один другому годится в матери или отцы?

– Ты про кисловодского мальчика?

– Дался он тебе! Я его видела только один раз, когда поселяла у Ольги.

Анна Аркадьевна встала, чтобы выйти из кухни, но Илья Ильич удержал ее за руку.

– Ты стала очень обидчивой. Это заразно. Без повода обижаешься, потом я обижаюсь…