Читать книгу "Дом учителя"

– А еще был чувак, придумавший парус.

– И другой, который через сто лет сообразил, что если менять положение паруса, от направления ветра можно не зависеть.

– Кто-то придумал, как добывать огонь.

– Гвозди.

– Компас.

Пенициллин, бумага, полупроводники, печатный станок, порох, оптические линзы – микроскоп и телескоп, электричество, двигатель внутреннего сгорания…

Ребята стали без очереди называть великие изобретения и открытия. Почти как тогда у костра, когда Анна Аркадьевна предложила детям вспомнить гениальные открытия. Только нынешние дети называли еще что-то связанное с кибернетикой и мудреной физикой, в чем Анна Аркадьевна не разбиралась.

– Дядя Илья, – остановил своеобразную игру Миша, – сказал тогда, что самым крутым был тот, кто придумал колесо.

– И ему нет памятника, – неожиданно заметила Ивана.

– Как ты себе представляешь такой памятник? – хмыкнул Лёня.

Без недоброй иронии. Напротив, в его усмешке было какое-то поощрение и хвастовство. Вот она сейчас скажет, и вы все упадете.

– Скульптурная композиция, – говорила Ивана, – узколобый неандерталец, сильно смахивающий на приматов, звериная шкура через плечо, а перед ним неуклюжее колесо. Памятник всем гениям древности.

Прибывшие утром спасатели: Казанцевы и перепуганные родители взятых в поход детей – увидели живописную картину. Под елочным завалом (костер сгребли, на теплую землю набросали веток, ими же укрылись) спят Павловы, между которыми детвора. В стороне почти потухнувший костер и мирно дрыхнувший часовой.

Анна Аркадьевна говорила мужу, мол, детей устроим, а сами подежурим. Но Илья Ильич, при пристальном внимании пацанов, заявил, что военное положение не отменяется, не исключено нападение медведей и волков, поэтому организуется караул. Он вручил Лёне наконец первому среди равных, свои командирские часы. Вахта один час, потом будишь Игоря, он Сергея… Повторить порядок несения службы!

Мальчишки потом еще долго что-то мастерили, бредили гениальным изобретением. Не мелочились. Конечно, обидно, что все открыли до них. Остался только вечный двигатель. Законам физики противоречит? Ерунда! Тетя Аня сказала, что гений отметает устоявшиеся понятия и находит прорывные пути.

Анне Аркадьевне вызвали такси. Любаня отправилась вместе с ней, до ближайшей станции метро.

– Так сказать, на дежурство? – спросила Анна Аркадьевна, когда сели в машину.

– Так сказать. Мамочка, ты у меня понятливая до родительской неприставучемости. Как тебе братья Казанцевы?

– Игорь! – произнесла Анна Аркадьевна с чувством. – Ты прошляпила уникального парня!

– Сердцу не прикажешь. Вот тут, у перехода, остановите, – попросила Любаня таксиста, чмокнула маму, выскочила из машины.

Готовый ответ Анны Аркадьевны глупому сердцу приказы настоятельно необходимы остался непроизнесенным.

11

Вечерами по телефону Анна Аркадьевна подолгу разговаривала с мужем. Благо – бесплатно, через Интернет. Просто слышать голос было почему-то интимнее и теплее, чем общаться в видеоварианте. Вернувшись от мальчиков Казанцевых, позвонив Илье Ильичу, она нажала на кнопку видеосвязи. Ей нужно было видеть его лицо. Обрисовала ситуацию с Игорем и наркоманом Мишей, рассказала, как вспоминали поездку за грибами, свои впечатления от молодежной компании.

– Илья! Ты меня, наверное, осудишь, но я должна встретиться и поговорить с Андреем и Валей. В семейные дела вмешиваться нельзя, да? Но я не смогу спать спокойно, если…

– Если ты не встретишься с ними, то я забеспокоюсь. Подумаю, что наш с тобой общий возрастной климакс и маразм ты взвалила на свои хрупкие плечи.

– Илья-я-я! – благодарно рассмеялась Анна Аркадьевна. – Какой ты у меня чудесный и непредсказуемый! Каждый раз, когда я думаю, готовлюсь, вот сейчас он скажет что-нибудь гадкое, ты говоришь ровно то, что я желала бы и не надеялась услышать. Но! Не расслабляйся! Когда я ожидаю твоей поддержки, чаще всего в отношении Лёни, ты выступаешь как… как… У них, у детей, есть такие компьютерные игры, кажется, «Стратегии» называются, там строишь свое государство и если нарожаешь много сыновей, то они со временем создадут собственные княжества и станут претендовать на главенство. Поэтому сыновей надо давить в колыбели или заточать жену в монастырь.

– Хорошие игры! Увлекательные, гуманистические! Главное – на свежем воздухе. Если бы ты знала, какую капусту я выращу в этом году!

– Плагиат. Это о римском отставном императоре, забыла, как зовут, про него в фильме «Москва слезам не верит» Гоша вспоминает. Илья! По какому праву я могу вмешиваться в чужие семейные дела?

– По праву общего прошлого. Те, с кем мы сидели рядом на горшках в детском саду, одноклассники, однополчане, троюродные племянники дворничихи бабы Люси, седьмая вода на киселе каких-то маминых сослуживиц, – они имеют на нас право, хотя мы на разных полюсах и трудно представить, что стали бы с ними дружить, если бы встретились сегодня. Это право нигде не записано, ни в кодексе, ни в Библии, но порядочные люди его чтут.

– Люда и депутат, – вспомнила Анна Аркадьевна.

– Мы не депутаты, – помотал головой Илья Ильич. – Хотя среди них, сама знаешь, есть и приличные люди.

Дочь или племянница, или просто родственница знакомой мамы Ильи Ильича, не вспомнить. Люда, возраст под шестьдесят. Приехала в Москву, остановилась у них. Мужу Люды требовалась высокотехнологичная микрохирургическая операция. Удалить витиеватую, точно спрут, опухоль, захватившую слизистые, хрящи и кости черепа. Вроде бы пока опухоль доброкачественная. Операцию за деньги делать Людиной семье было немыслимо. Подобные в Москве делали бесплатно, по квотам. В их регионе квоты на текущий год исчерпали, надо ждать следующего года, но врачи не знали, как быстро опухоль будет распространяться и не превратится ли в злокачественную. Надо было получить разрешение использовать квоту следующего года на три месяца раньше. У Люды была надежда – друг юности Саша. Она ему, в прошлом комсомольскому вожаку, потом предпринимателю, кооперативщику, в трудный период развода с первой женой помогла – предоставила квартиру для выковывания новой семьи. Ушла на полгода с мамой к бабушке в дом без удобств на околице, а Саша решал свои личные проблемы в Людиной квартире. Без оплаты, конечно. Говорил, что обязан ей по гроб жизни. Саша давно перебрался в Москву, разбогател, стал депутатом. Люда никогда к нему не обращалась, но тут пришлось. Телефонов у нее не было, домашнего адреса не знала, подкараулила, опять по Некрасову, у парадного подъезда.

– Саша, здравствуй! – Они всегда были по-комсомольски на «ты». – Люда Игнатенко, узнаешь? Саша, мне нужна твоя помощь!

Он не сразу, но узнал Люду. Поморгал растерянно и быстро взял себя в руки, вернув лицу выражение занятости серьезными государственными проблемами.

– Запишитесь у моего секретаря, телефон есть в депутатской приемной.

И быстро пошел к машине. Деловой, озабоченный, в длиннополом плаще и лакированных, зеркально-блестящих ботинках на высоких каблуках. Саша был коротконог.

На Люду, когда вернулась, было больно смотреть. Страх за мужа и разочарование, обидное, как пощечина.

– Ерунда, – сказал Илья Ильич, – подумаешь, первый выстрел мимо цели. Биатлон уважаете? Всего-то один лишний круг пробежать. Завтра Анна Аркадьевна отправится с вами в Минздрав. Уверяю вас, она дойдет до министра и вывернет ему скальп наизнанку. Вы не знаете моей супруги! Когда она действует в интересах посторонних людей, то чиновникам лучше напялить на голову шапочку для бассейна, а поверх – ушанку из волчьего меха. И в то же время Анна Аркадьевна, когда дело касается ее собственной особы, проявляет редкое слюнтяйство и попустительство. У нас в соседнем подъезде живет бабулька – божий одуванчик. Вся такая благообразная, в платочке, крестится через слово: Дай Бог вам здоровья! Храни вас Господи! Свечку за вас в храме поставлю! Эта бабулька таскала Анне Аркадьевне яйца, по десятку в неделю, якобы домашние, из деревни. На самом деле – магазинные. Анна Аркадьевна прекрасно знала, что яйца фальшивые, но платила втридорога. Мне это надоело, и я натравил на богомолицу другую нашу соседку, Ольгу, женщину, не переносящую обмана и поругания принципов справедливости. Весь подъезд слышал, как Ольга чихвостила бабульку: Ты уж и штампы на яйцах отмываешь кое-как! Не смей Бога вспоминать, тебя за кладбищем похоронят, как бандитку! Анна Аркадьевна пряталась за дверью нашей квартиры и боялась нос показать.

Людмила улыбнулась, покивала, как бы поблагодарив за утешение, за стремление развеселить. Но в благополучный исход она не верила, всю ночь проплакала. Утром Анна Аркадьевна убирала ее постель, подушка была мокрой.

Скальп министра остался неприкосновенным. До него, министра, не пришлось карабкаться. Чиновник департамента, в который они пришли, отсидев небольшую очередь, попросил Люду написать заявление. Через десять минут на заявлении была резолюция. Чиновник сказал, что самые успешные операции подобного рода делают в такой-то клинике. Людмила Ивановна, не возражаете против моей рекомендации? Люда не то чтобы не возражала, онемела, не веря в счастье, только мелко кивала и смотрела на чиновника как на посланца небес. Он поднял трубку телефона, позвонил в клинику, продиктовал фамилию-имя-отчество, диагноз Людиного мужа. Могут приехать в ближайшее время? Спасибо, коллеги!

Все это – без блата, звонков депутатов, паданья на колени, угроз и взяток. Когда Анна Аркадьевна попыталась выразить признательность (Люда по-прежнему не могла слова произнести), чиновник – молодой мужчина с никаким усредненным лицом – поднял руки: это моя работа. Вы ведь не говорите дворнику каждое утро спасибо за то, что он метет ваш двор.

– Илья! – сменила тему Анна Аркадьевна. – Мы сегодня с Любаней меняли памперсы детям Игоря. Я очень волнуюсь за нашу дочь!

– Изо всех сил напрягаюсь, – почесал затылок Илья Ильич, – но связи между Любаней и грязными памперсами не улавливаю.

– Она в детском хосписе работает! Там дети умирают, даже младенцы.

– И дальше?

– Этого недостаточно? Она видит смерти детей, убитых горем родителей.

– Так ведь это хоспис.

– Так ведь это наша дочь! Я даже вообразить не могу, какую нагрузку испытывает ее психика. Я бы точно чокнулась, а я, ты знаешь, не слабачка. Проклинаю себя, что позволила ей это волонтерство, что не задумывалась. Дура стоеросовая! И ты тоже осел! Извини!

– Аня, мы это обсуждали…

– Она запудрила нам мозги! Мол, мне хватает твердости, я мягкотелая, надо закалиться, чтобы стать хорошим врачом.

– Правильно.

– Что правильно? Ты трясешься над Любаней из-за всякой ерунды и не видишь опасности! Она в монастырь уйдет! Я ей сегодня прямо заявила, если пострижешься, то я вслед за тобой и стану игуменьей.

– Стоп! – приблизил лицо к монитору Илья Ильич. – Без эмоций. Только факты и цитаты. Любаня собирается в монастырь?

– Нет! У нее же папа завзятый, то есть воинствующий атеист.

– «Атеист» не синоним «непорядочный». Чем больше порядочных атеистов, тем скорее мы покорим просторы космоса. Аня, почему сыр-бор? Что неожиданного случилось?

– Ничего, кроме того, что я напугана. Детские смерти…

– Наша дочь выбрала профессию. Наша дочь полагает, что ей не хватает определенных качеств для успеха на этом поприще. Наша дочь прилагает усилия. Она выглядит несчастной, депрессивной, поникшей?

– Нет.

– Тогда какого лешего ты меня пугаешь, морочишь голову и сама в игуменьи собралась?

– У тебя с дочерью всегда было свое общение, сядете и шепчетесь бу-бу-бу, пу-пу-пу, хи-хи-ки. Я не ревную, только радуюсь. Илья, ты абсолютно уверен, что с Любаней все в порядке?

– Не уверен. Я тоже боюсь.

– Вот!

– Боюсь, что в подоле принесет.

– Это как раз было бы замечательно! Что, мы с тобой, не воспитаем?

– Упокоилась? Ладно. Пока! Мне еще в теплицах температуру проверить.

– Я без тебя скучаю. Илья?

– Что?

– Говори, что тоже без меня скучаешь.

– Если бы не капуста, то умер бы от тоски.

– Илья, не ешь соседкиных пирогов с зеленым луком!

– Почему это?

– Лук маскирует приворотное зелье.

Анна Аркадьевна отключилась, пока муж не успел ответить. Она, успокоенная, тихо посмеивалась.

Зазвонил ее сотовый. Егор Петрович.

Не здороваясь, странно протянул:

– А-а-а ки-и-но-то было любпытное!

– Простите, простите великодушно! Не предупредила…

– Обстоятельства непреодолимой силы.

По тому, как он старательно одни гласные растягивал, а другие глотал, Анна Аркадьевна поняла, что Зайцев пьян.

– Да, милый Егор Петрович! И это были не мои личные обстоятельства. Детей. Не моих детей, – от раскаянья Анна Аркадьевна путалась.

– Кнеш…

Что-то грохнуло. Вероятно, Егор Петрович выронил телефон, потому что раздалось невнятное чертыханье.

Потом вдруг женский голос:

– Что ты там ползаешь? Телефон у тебя под правой рукой.

Далее Анна Аркадьевна слушала радиопьесу супружеской дрязги…

Супруга:

– Поднимись, сядь на кресло.

Супруг (пьяным голосом):

– Сам знаю, что делть!

Супруга:

– Кому ты звонишь? Очередной шлюхе?

Супруг:

– Выдди!

Супруга:

– Так крепко она тебя зацепила?

Супруг (неожиданно протрезвевшим голосом, старательно, по слогам, медленно):

– Я те-бя о-очень про-шу выт-ти!

Супруга (с отчаянной смелостью):

– А иначе?

Супруг (с хмельной злостью):

– Иначе тебе очнь не по-нра-вит-ся.

– Егор Петрович! Да что ж это такое! Егор Петрович! – не выдержала Анна Аркадьевна. – Мы встретимся с вами завтра. В обед. В четырнадцать ноль-ноль. Я буду ждать вас в ресторане… Как его? «Столовка», «Домовая кухня»… нечто советское, ностальгическое. Вы помните, мы там много раз обедали. Будьте здоровы! – попрощалась она.

Добравшись до постели, опустив голову на подарок детей – ортопедическую подушку с эффектом памяти для позвоночных страдальцев, Анна Аркадьевна мысленно загнула пальцы. Зайцев – раз. Андрей Казанцев – два. Валя Казанцева – три. Уложиться до выходных. Потом законный отпуск на даче. Иностранные вояжи они нынче позволить себе не могут. За ней приедет Илья со списком того, что нужно купить из строительно-сельскохозяйственного. У нее будет свой список долгоиграющих продуктов с учетом гостей. Приятели, друзья только ждут отмашки, чтобы нагрянуть. Как с ними хорошо, молодо и весело! Гораздо задорнее, чем с друзьями детей. Как водится, у Ильи в большом продуктовом гипермаркете случится приступ отвращения к бесконечной жратве на площади в гектар. В строительном магазине, где площади не меньше, приступов у него не бывает. Напротив, ошалелое возбуждение купить и то, и это, и пятое и десятое. На всякий пожарный, название-то какое, вслушайся! Шершебель!

В ресторане Анна Аркадьевна и Егор Петрович избегали скользких тем. Совместная трапеза дает возможность говорить о кулинарии, кухнях мира, оценивать заказанное. Анна Аркадьевна давно заметила, что Зайцев всегда и все доедает. Даже если блюдо ему не понравилось, он отламывал кусочек хлеба, нанизывал на вилку и вытирал соус с тарелки. Так было и сейчас. Бешамель ему не понравился, но тарелка подчищалась.

Он поймал взгляд Анны Аркадьевны и пояснил:

– Привычка с детства. Мои мама и бабушка пережили Ленинградскую блокаду. У мамы были еще две сестры, они умерли. Подростком я прочитал, что птица, если не может прокормить всех птенцов, кормит единственного, самого сильного. Меня мучил вопрос, не поступила ли бабушка так же. Я, конечно, не задал ей этого вопроса. У нас дома чистые тарелки были абсолютным законом, никогда ничто из продуктов не выбрасывалось. Из остатков хлеба делались сухарики. Потрясающе вкусные, кстати, не чета тем, что продаются сейчас. Мама жила с моей сестрой, умерла от рака. Поздно обнаружили. Я устроил бы ее в лучшую московскую или заграничную клинику. Отказалась. Я примчался. Районная больничка: драный линолеум, замызганный туалет в конце коридора с одним горшком на двадцать человек. И очень хорошие врачи. Кормили соответственно: сизые макароны, котлеты из чего-то подозрительного, жидкий тюремный супчик. Никто из пациентов этого не ел. Тем, кто до операции, носили из дома, а после операции им было не до еды. Неделю я наблюдал бессмысленные, но обязательные упражнения. На тележке привозили четыре больших кастрюли – с компотом, супом, гарниром и вроде бы мясом или рыбой. Раскладывали на тарелки, заносили в палаты, через некоторое время выносили эти тарелки и сбрасывали их содержимое в помои. Мне было жутко от мысли, что моя умирающая мама в свои последние часы может это увидеть.

Анна Аркадьевна хотела было рассказать про кисловодскую врача-диетолога, про Татьяну Петровну, которая научила готовить вкусные диетические блюда.

Но Егор Петрович без паузы спросил:

– Правильно ли я понимаю, что вы хотите прекратить наши свидания?

Она кивнула:

– Тем более что ваша жена превратно истолковала наши отношения.

– Моя жена, да. Очень хороший человек. Хоть и не душевный. Умница, верный соратник, надежный товарищ. С похмелья меня всегда тянет на патетику. Знаете, я более всего любил, когда она хворает. Она становилась слабой… – Егор Петрович неожиданно запнулся, вскинул брови, глядя мимо уха Анны Аркадьевны. – Легка на помине.

Анна Аркадьевна оглянулась. К их столику приближалась женщина, до странности похожая на попутчицу из поезда Москва – Кисловодск, только скрытно постаревшую на двадцать лет. Лицо супруги Зайцева: без морщиночки, пластмассово-гладкое, минимум тысячу долларов в месяц, имело тот самый кукольный вид, который у Анны Аркадьевны всегда вызывал не зависть и восхищение, а жалость.

Потом жалость (оттенком снисходительности) пропала, растворилась, как исчезло и все вокруг, потому что вслед за женой Егора Петровича, возвышаясь, двигался ее собственный муж Илья Ильич. Его появление в этом ресторане было нисколько не удивительнее, чем внезапное превращение официантов в крылатых вампиров.

Егор Петрович откинулся на спинку стула с видом раздосадованного человека, которому снова пытаются втюхать залежалый товар.

Анна Аркадьевна, не здороваясь, удивленно спросила мужа:

– Как ты здесь оказался?

– Меня настоятельно пригласила Ирина Викторовна.

– Прошу любить и жаловать, – поднялся Зайцев. – Моя супруга, Ирина Викторовна.

– Илья Ильич, мой супруг.

Мужчины внимательно посмотрели друг на друга, будто молча решая, подавать ли руку. Обошлись легким кивком.

Анна Аркадьевна изо всех сил старалась не показать свою панику. Лихорадочно думала, как естественнее это сделать. Потупить взгляд, уставиться в одну точку на столе? Или, напротив, гордо вскинуть голову, как безвинно оскорбленная? Изображать светскую львицу? Приятно познакомиться! Присаживайтесь! Мы уже подошли к десерту, но вы можете заказать горячее. Здесь отличная говядина с черносливом в горшочках.

Она не могла выбрать. Кажется, глупо или даже насмешливо улыбалась. Искала в лице Ильи Ильича ответ на вопрос, какие чувства его сейчас обуревают. Чувства были скрыты, выражение лица напоминало то, с каким он вслед за ней ходит меж стеллажей в супермаркете. Хорошо маскируется? Он дурашливо прикидывается рубаха-парнем только с пьяными приставучими женщинами. Он считает ниже своего достоинства в критической ситуации прятать свое отношение к людям. Он замполиту в лицо сказал, что тот идеологическое бревно и никакой Папа Карло, хоть Карл Маркс, не выточит из него Буратино.

Поиски ответа не мешали Анне Аркадьевне пристальнее рассмотреть жену Зайцева. Невысокая и очень худенькая женщина. Подчеркнуто худенькая – осиную талию перехватывает поясок со стразами на пряжке, коротенький узенький пиджачишко тоже поблескивает золотой нитью. Юбка пышная, колоколом, поэтому и показалось нечто кукольное, в складках юбки опять-таки что-то посверкивает. Для хорошего вкуса слишком много блеска. Посмотреть на ноги было неудобно, но если на них высокие сапоги до колен, то про хороший вкус можно вообще забыть.

– Убедились? – спросила Илью Ильича, как ядовито плюнула, Ирина Викторовна.

– В чем? – хором воскликнули Анна Аркадьевна и Егор Петрович.

Он гаркнул, она нервно кашлянула, что можно было принять за насмешку, нескрываемую, неделикатную потеху человека воспитанного, но не сумевшего скрыть злой иронии.

Их возмущение, не сомнительно искреннее, потому что скорое и легкое, точно разом сменило освещение, поменяло роли, выставило Ирину Викторовну да и примкнувшего Илью Ильича в комической ипостаси.

Ирина Викторовна пыталась что-то говорить, мол, она давно подозревала, и еще Анна Аркадьевна виновна в том, что их дочь не защитила диссертацию, отправилась грязную цыганву учить…

– Ирина… Викторовна! – приказал ей муж. – Сядь и молчи! Заткнись!

Егор Петрович был хорош. Настоящий руководитель, начальник, командир, полководец. Кто не послушается, тому несдобровать, в чем будет заключаться наказание неважно, потому что страшно. Если бы он сейчас приказал ресторанным работникам: «Выходи строиться!» – повара и официанты, как миленькие, в шеренгу вытянулись бы, во фрунт, в струнку, выказывая готовность подчиняться.

Он подал руку Анне Аркадьевне, приглашая встать:

– Не обессудьте, что остались без кофе и сладкого. Хотя все деловые вопросы мы обсудили. Общение с вами, Анна Аркадьевна, доставило мне большое удовольствие.

Склонился и поцеловал ей руку. Повернулся к Илье Ильичу:

– Рад знакомству!

– И вам не хворать.

Секундная заминка. Егор Петрович протянул руку. Еще одна секундная заминка. Илья Ильич ответил на рукопожатие.

Они вышли на улицу, Илья Ильич быстро зашагал, Анна Аркадьевна едва поспевала за ним.

– Куда ты несешься?

– Парковку не оплатил. Чертово приложение на телефоне опять глючит. Пришлют штраф, пять тысяч рублей.

Илья Ильич не любил ездить по Москве, особенно в центре. На работу добирался на метро и вообще относился к тем мужчинам, которые не испытывают удовольствие от вождения автомобиля. Машина для него – это средство быстрого передвижения на дачу и с дачи. Встраиваясь в муравьиный автопоток, он, конечно, испытывал стресс. Неужели больший, чем от недавней сцены?

Анна Аркадьевна сказала, что им надо купить продукты на ужин, в доме шаром покати. Илья Ильич ответил, что возвращается на дачу, он там даже дверь в дом не закрыл, а ее высадит у станции метро.

Что-то новенькое. Или, напротив, старенькое, но в других одежках? Он ведь ревнив, как Отелло в кубе.

– Я могу поехать с тобой, – сказала Анна Аркадьевна.

– Зачем? Мне все равно через два дня приезжать.

– Илья, не делай вид, что тебя не беспокоит эта водевильная ситуация!

– Должна беспокоить? Вот козлина!

– Кто? – ахнула Анна Аркадьевна.

– Этот слаломист. Третий раз нас обгоняет. Десять метров выгадал, урод.

– Я понимаю, что сейчас не место и не время…

– Вот именно. Готовься выходить, я приторможу на секунду у перехода.

– Созвонимся вечером?

– Конечно. Пока!

Дома Анна Аркадьевна пыталась читать, сначала роман, потом научную статью – с одинаковым неуспехом. Взгляд ходил по строчкам, рука переворачивала страницы, а до сознания ничего не доходило. Анна Аркадьевна решила было заняться хозяйством и поняла, что не может себя заставить ни убрать, наконец, зимнюю обувь и одежду, ни вывести пятно на кофте, ни постирать занавески, ни сварить для дочери обманную кашу – на мясном бульоне. Любаня ударилась в вегетарианство, которое Анна Аркадьевна считала вредным для здоровья.

Бесцельно побродив из комнаты в комнату, отметив дела, которые нужно сделать в квартире, послав их к черту, Анна Аркадьевна легла на диван. Анализировать ситуацию.

Илья не стал бы изображать равнодушие. Или стал бы? Так никуда не продвинуться. Принимаем за данное, что наветы Ирины Викторовны, необходимость мчатся в Москву, жена с посторонним мужчиной в ресторане – все это не взволновало его. Почему? Есть несколько вариантов ответа. Ерунда! Ответ только один. Он разлюбил Анну Аркадьевну. Ревновать нелюбимую женщину все равно, что сверяться по часам, которые стоят. Как давно это случилось? Несущественно. Почему? По кочану – самый логичный ответ. Кто и когда мог объяснить, отчего проходят чувства? От времени. Говорят, время лечит. Оно же и убивает нас, подводя к последней черте, и убивает в нас те чувства, которые казались вечными. С другой стороны, ссылаться на время – это примитивно. Должна быть причина ясная, простая, житейская. Екатерина Григорьевна! Соседка по даче, любительница выпечки. Я вам пирожки с картошкой и грибами принесла, знаю, Илья Ильич любит с капустой, но такую гадкую капусту в магазин завезли, просто стыд!.. Пробуйте мое овсяное печенье, с клюквой, с грецкими орехами, с лимонной цедрой. Илья Ильич, вам какое больше понравилось? Он все трескал! Он с этой… вдовушкой с ямочками на щеках… постоянно лясы точил. Ах, колорадский жук (медведка, тля и прочие гусеницы)! Вы чем деревья обрабатываете? Я между кустов клубники чеснок сажаю, отпугивает… Бархатцы тоже отпугивают, и красиво грядка смотрится…

Анна Аркадьевна задремала. Ей должны были сниться кошмары ужасной измены мужа, что ее разлюбил, но сон был глубок, спокоен, без сновидений, напоминающих пошлый сериал.

Очнулась, когда темнело. Десять часов! Схватила телефон – муж не звонил. Набрала его номер – не отвечает. Набирала каждые три минуты, раз десять. Что-то случилось. Трескает пироги с вдовушкой? Пусть бы! А вдруг с крыши свалился или электрической пилой пальцы отрезал? – вспомнились травмы, полученные мужиками в их селе. Проверила наличные в кошельке – на такси до дачи не хватит. Сходить к банкомату, снять. Нет, такси притормозит, она снимет по дороге.

Илья Ильич ответил, когда Анна Аркадьевна решила, что звонит сыну, отправится вместе с ним, потому что одной ей не выдержать вида окровавленного бесчувственного мужа.

– Илья! Ты жив?

– Вполне.

– Бессовестный! Объедаешься пирогами Екатерины Григорьевны, а я с ума схожу!

– Поливал грядки и в теплице. Кстати, еще не ужинал.

– Я… я приеду и буду готовить тебе ужины, и обеды, и завтраки.

– Аня! Ты что, плачешь?

– Не-не звонил, на мои звонки не отвечал… Ду-думала, упал с крыши, руки отрезал…

– Дурочка! Если бы я отрезал руки, то позвонил бы тебе с помощью пальцев ног.

– Тебе смешно!

– Нет, просто есть очень хочется. Пообедать-то не удалось. В отличие от некоторых.

– Вот именно! Ты меня не ревновал! Ты! Который ходячая бочка с концентрированной ревностью, – вытерла ладонью щеки Анна Аркадьевна.

– Рано или поздно любая бочка опустошается.

– Особенно когда имеются вкусные пироги с капустой. А другая рекордная капуста зреет на грядке.

– Вот не надо перекладывать с больной головы на здоровую! У самой-то рыльце в пушку.

– Да! Я тебе не говорила, что встречусь с Зайцевым, – не «встречалась», а «встречусь», как бы единственный раз. Сработал защитный механизм. – Чтобы ты не нервничал.

– Анюта! С раннего утра до позднего вечера я вкалываю на стройке, в саду и на огороде. Нам, труженикам, не до барских сантиментов.

– Может быть, дело в другом, Илья? В старости? Тебе наговорили сорок бочек арестантов, ты сорвался, приехал, застал жену с другим мужчиной. Но ведь не в интимной обстановке. Спокойно выдохнул и поехал поливать теплицу. Подожди, не перебивай! Сочинив в картинках сериальную историю твоего грехопадения с Екатериной Григорьевной, я… Внимание!.. Уснула! Где беснование, заламывание рук, проклятия, рыдания или хотя бы коматозный ступор? Ничего подобного. Богатырский сон. Мы старые, да?

– Уж не молодые.

– Давай я завтра приеду на электричке? Мне очень одиноко, и это несправедливо – спать с тобой в разных постелях.

– Положим вставные челюсти в один стаканчик, сольемся в резонансе общего храпа. Анюткин! Если ты не встретишься с Казанцевыми, не выполнишь свою святую миссию, то изведешь себя. Только не ставь цели победить, вразумить, надоумить. Просто донеси свое мнение. Есть люди, чье мнение дорого стоит. Как дорого и то, что они свое мнение потрудились донести. Андрей нормальный парень. Был таким. Валентина…

– У нее стеатопигия? – язвительно напомнила Анна Аркадьевна.

– Вроде того. Пока! Пошел заваривать бомж-пакет, макароны со вкусом говядины.

Это было уже в Москве. Павловы жили в столице три года, Казанцевы перебрались в Подмосковье, дружба Анны Аркадьевны и Вали возобновилась.

Очередной приступ Ильи Ильича: почему ты общаешься с этой женщиной?

Мямлила в ответ, мол, есть вещи, которые трудно объяснить. Почему любишь квашеную капусту, дождь и голые, без листьев, деревья. Почему не нравятся шоколад, южное солнце и поля с колосящимися злаками. Анна Аркадьевна попыталась сказать, что разговоры с Валей провоцируют бурление мыслей, сомнений давеча неведомых. Например, Валя сказала, что ее, Анны Аркадьевны, всемирно известная доброта есть не что иное, как питание ее, Анны Аркадьевны, эго, даже супер-эго, которое Анна Аркадьевна носит в себе точно священный грааль. При этом, высший класс, Анна Аркадьевна вовсе не походит на тех постных душек, от доброты которых тошнит. Анна Аркадьевна – держись, какая строгая и резкая.

Илья Ильич поменялся в лице, от ярости в горле у него заклокотало, точно ему было трудно выговаривать длинные слова, наружу рвались только первые слоги, приходилось делать усилия, чтобы произносить до конца.

– Всеми фибрами ненавижу подобную философию! Праведник творит добро, потому что якобы щекочет раздутое эго. Герой идет на подвиг не потому, что движим честью, совестью и любовью к Отчизне, а потому что одурманен пропагандой. Несчастные развратники – рабы своих инстинктов. У бедненьких убийц нравственный инфантилизм. У врунов, обманщиков и предателей двойные моральные стандарты. Все можно объяснить. Только их объяснения почему-то все хорошее и высокое вымазывают дерьмом, а плохое и мерзкое заворачивают в красивый фантик. Кто ж не любит конфетки? И оказывается, что все можно. Бить поклоны в церкви, а потом прийти домой и гнобить близких. Растлить ребенка, тайно впустить неприятеля в осадный город, унизить, оскорбить, довести до самоубийства, воровать и грабить, убивать и насиловать. Вперед, господа пакостники! К вашим услугам философы и психологи!

– Илья, по-моему, ты приписываешь Валиным словам уж слишком затейливое объяснение. Не нервничай, пожалуйста!

– Эта твоя Валя – похабная… У нее вообще… у нее… стеатопигия!

Анна Аркадьевна не знала этого понятия. Она не обязана знать все! Она решила, что термин обозначает что-нибудь вроде болезненно распутного образа жизни. Судьба уберегла, Анна Аркадьевна через некоторое время все-таки посмотрела в словаре. А ведь могла бы вставить термин в разговоре с коллегами или просто умными людьми. Не исключено, что стеатопигию, как и прочие нравственные патологии, можно скорректировать лишь до наступления пубертата.

На самом деле стеатопигия – это повышенное отложение жира на ягодицах. Генетически заложено у женщин некоторых африканских племен, чьи арбузные седалища выдаются под прямым углом к талии. На эту часть их тела, если судить по картинкам, вполне поместится телефонный аппарат или даже портативный компьютер. У Вали ничего подобного не наблюдалось, а Илья Ильич просто не знал, каким еще приличным или условно приличным словом заклеймить Валю. Он брякнул, что на ум пришло, а в результате его жена могла бы ужасно оскандалиться! Когда Анна Аркадьевна напустилась на мужа, он пребывал уже в благодушном настроении, хитрый прищур выдавал его хулиганское сожаление в том, что жене не удалось блеснуть употреблением мудреного термина. Ему смешно, а каково было бы ей! Илья Ильич скорчил добренькую мину завзятого подрывника. Мол, я вам сунул в карман гранату, но ведь мало кто знает, что для взрыва нужно выдернуть чеку. Утешал, оправдывался, говорил, кроме ветеринаров и медиков, вряд ли кто-то в курсе понятия. Оно в ходу в их академической группе. Один из слушателей прямо-таки повернут на данной части женского тела, над ним подтрунивают: у этой женщины никакой стеатопигии, а у этой стеатопигия налицо, впрочем, на ее лицо тебе смотреть не обязательно.