Читать книгу "Дом учителя"

11

Через два дня Татьяна Петровна, суетливо взволнованная, за завтраком сообщила Анне Аркадьевне, что вечером придут родители Анжелы. И попросила Анну Аркадьевну посидеть с ними за ужином.

Говорила, что это не по-людски, чтоб мать и отец невесты первыми к жениху в дом заявились. Жених и его родители должны к невесте прийти, свататься, как по-старинному говорится, по-современному – руки просить. Сейчас все перепуталось, не знаешь, что и думать. Не по-людски!

– Что сын-то сказал? – спросила Анна Аркадьевна.

Юра завтракал на два часа раньше, у него смена начиналась в шесть утра.

– Ничего толком. Мол, предки задолбали Анжелку, она его задолбала, а ты, мама, не бери в голову. Пожалуйста, Анна Аркадьевна, голубушка! Уж вы не бросайте меня!

Анне Аркадьевне хотелось сказать, что если Татьяна Петровна всех постояльцев станет рассматривать как родственников, членов семьи, то разочарование ждет и ее саму, и постояльцев. Но подобные речи только добавили бы печали Татьяне Петровне. Перспектива провести вечер леший знает с кем Анну Аркадьевну не радовала и настроение испортила. С другой стороны, добрым людям, которые тебе приятны и которые души в тебе ни чают, ты можешь отплатить только одной монетой, пусть и самой ценной, – своим временем, на них потраченным.

После обеда, вместо сна, будто наказывая себя за неблагородные мысли на черта вы мне все сдались? – Анна Аркадьевна помогала готовить ужин, накрывать на стол, рассказывала смешные истории и добилась того, что нервозная напряженность Татьяны Петровны почти исчезла.

Гости не понравились Анне Аркадьевне сразу, определенно и безоговорочно. Впечатление не было взаимным. Ее вообще не восприняли, не удостоили внимания. Такие люди, как Каптенармус со сватьей бабой Бабарихой (именно так мысленно окрестила Анна Аркадьевна родителей Анжелы), не снизойдут до тетки в фартуке, которая хлопочет на кухне, носит на стол плошки с салатами, расставляет тарелки и стаканы перед восседающими бонзами. Она подавальщица, значит, им не чета. Прекрасно! Второе прочтение сцены общения с Валиным любовником Как его? Ашот? Азис?.. Нет, на «Б» – Баходур, сокращенно Баха. Можно отсидеться в сторонке, помалкивать и подать голос, если Татьяну Петровну станут обижать. Юра пусть сам держит оборону. Сидит с хмурой физиономией, будто к нему домой заявились неуважаемые директор школы и завуч, сидят тут, пьют, едят. Пусть сидят, трескают за обе щеки, но если попробуют ему претензии выдвигать, то самим дороже будет.

Анжела – красивая девушка. Чуть примороженная и внутри, и снаружи. Внутри, потому что никакой реакции, эмоций ни на какие речи. Снаружи, потому что ее красоту будто щедро покрыли лаком.

Когда у девочек это начинается? С первыми менструациями, с половым созреванием. Анна Аркадьевна вспомнила себя. Сколько сил было потрачено, чтобы купить тушь для ресниц, черный карандаш для подводки, перламутровые ядовито-голубые тени, крем-пудру, которая не размазывалась на лице, а липла точно шпаклевка. Выпросила деньги у папы, мама на мазилки не дала, стянула у мамы из кошелька недостающие рубль двадцать копеек. Единственное в жизни воровство. Не раскрытое и все-таки постыдное. В картонную коробочку с тушью, кажется, она называлась «Ленинградской», надо было поплевать, поелозить маленькой щеточкой и наносить на ресницы слой за слоем, внимательно глядя в зеркало, булавочной иголкой разделяя ресницы на волоски. На окраску ресниц уходило минут сорок. Тональный крем, подводка, голубые тени…

Как-то у них дома Любаня с подружками готовились к школьной дискотеке. На дискотеку разрешалось приходить в макияже.

– Что они там столько времени делают? – спросил Илья Ильич, кивнув в сторону комнаты дочери.

– Мазюкаются, – ответил Лёня. – Зов предков.

– При чем здесь их родители? – не поняла Анна Аркадьевна.

– Я про древних предков, которые размалевывали лица, чтобы напугать или поразить. Боевая раскраска.

– Напоминаю! – сказал Илья Ильич. – Если у тебя вдруг пробудится зов предков и ты не уймешь его, попробуешь сделать татуировку, я ее выведу раскаленным утюгом!

– Только страх перед утюгом меня и останавливает, мой добрый папа! – съязвил Лёня.

Они сидели в гостиной, дважды срабатывали электрические предохранители, в квартире гас свет. Причину перегрузки выяснил Лёня: девицы воткнули в розетки пять электрических щипцов. На троих! Оказывается, им нужны щипцы разных диаметров. Он пригрозил, что следующее отключение ликвидировать сможет только аварийная служба, которая не торопится на вызовы. Если не пожар, конечно. Устраивать ради их забавы пожар никто не собирается. Пойдете на свою дискотеку недоделанные, несчастные жертвы дешевого гламура!

Лёня собирался уходить, но тут вдруг снова уселся в кресло, продолжил читать журнал.

– Изменились планы? – спросила Анна Аркадьевна.

– Не могу пропустить вашу реакцию, – ответил сын.

Девочки вышли. Наряженные, намакияженные, и повисло молчание. Три часа назад это были веселые пигалицы, с задорным блеском глаз, с юной светящейся кожей мордашек, с волосами, собранными в шаловливые хвостики. И вот теперь пред ними стояли девицы… собравшиеся на панель. Туфли на высоких каблуках, обтягивающие мини-платья. И головы! Прически в едином стиле – безумство локонов, струящиеся спирали. Больше всех не повезло Любане, волосы у нее были коротковаты и теперь напоминали гриву льва, над которой поиздевался дрессировщик. Юная кожа лиц (уже мордашками никак не назовешь) заштукатурена пудрой, поверх которой розовели на щеках румяна. Непривычные к туши ресницы, отяжелевшие веки – и взгляд стал жалким, полупьяным.

– Любаня, доченька… – проговорил Илья Ильич.

– Ты прекрасно выглядишь, – перебила Анна Аркадьевна. – Все вы, девочки, очаровательны.

– Амазонки московских окраин, – гоготал Лёня, – на забудьте наконечники своих стрел окунуть в любовное зелье.

– Почему ты их похвалила? – возмутился муж, когда девочки ушли. – Они выглядят чудовищно! Как… как…

– Ты думаешь, наше честное мнение, критика на них подействовала бы? Они бы расстроились, что вряд ли, но тоже плохо. А скорее всего, записали бы нас в ретрограды, ничего не понимающих в современной жизни. И в другой раз, по другому, более серьезному поводу, не стали бы прислушиваться к нам, потому что мы отсталые.

– Наша дочь разгуливает по городу как… как…

– Упокойся, Илья! Это детская болезнь, как ветрянка. Ее нужно просто пережить.

– Некоторых, – вредно заметил поднявшийся с кресла Лёня, – с ветрянкой хоронят. В преклонных годах. Пока! Я ушел.

– Стой! – велел отец. – Твои планы все-таки меняются. Встретишь после дискотеки Любаню и проводишь домой.

– С чего это? – возмутился Лёня.

– С того, что она твоя сестра!

– Мама?

– Приказы старших по званию не обсуждаются, – развела руками Анна Аркадьевна. – Если папа отправится ее встречать, нам это обернется в три недели капризов и нытья.

Анна Аркадьевна сменила яркий макияж на скромный, поступив в университет. Присматривалась к девочкам-москвичкам, ловила их насмешливые взгляды на провинциалок, подслушивала ядовитые характеристики, которые сводились к общему понятию лимита. По лимиту прописки в Москву приезжали десятки тысяч рабочих. У Анны Аркадьевны гордость своим происхождением (провинция – генофонд нации) отлично уживалась со стремлением замаскировать свое происхождение. Любаня к выпускному классу тоже отказалась от боевой раскраски девушки легкого поведения. Ее тщательный макияж выглядел как полное отсутствие макияжа. И стоил немало. Число баночек-скляночек с косметическими средствами дочери превышало материнское в несколько раз.

У Анжелы, вероятно, подобный процесс переоценки затормозился и в заключительную стадию – хорошо выглядеть без зримых, пусть и сложных усилий – не перешел. Густые длинные ресницы – это прекрасно. Но таких длинных, загнутых, достающих до бровей, в простой жизни не бывает, только на сцене. Весь мир театр – это и про грим тоже. Брови у Анжелы точно по шаблону напечатанные – татуаж отъявленный. На ярко-красных губах столько блеска, что, кажется, он вот-вот начнет капать. Бедная девочка! Столько стараний ради мальчика, который, похоже, получил все, чего желал. Разве теперь его удержишь татуажем бровей?

Анна Аркадьевна поняла, почему в первый раз Анжела, замерзшая, с голым животом и кудряшками по плечам, показалась ей знакомой. Она видела девушку в санатории, где пребывали Валя Казанцева и Баходур. Медсестричка. Кивая на нее и стайку подобных, струнно тонких, в обтягивающей белой униформе, Валя не без ревности, но остроумно говорила, что медсестрички нынче одеваются в секс-шопах, и на бейджике вместо имени и должности нужно написать: «Хочу замуж за богатого и глупого. Бедным и умным не подходить!»

Отец Анжелы работал замом директора по хозяйству в каком-то, Анна Аркадьевна не запомнила названия, санатории.

Она хорошо, по молодости в военных городках, знала этот тип. Каптенармус – армейский завхоз, кладовщик в погонах. Прапорщики в ротах, младшие лейтенанты на полковых складах. Две отличительные черты: каптенармус всегда ловкий вор, подкормивший начальство, и всегда хохол. Последнее произносить стыдно, не политкорректно, но ведь факт, было. На какой-то вечеринке ребята поспорили на коньяк, что найдут в списках личного состава дивизии начсклада не украинца. Среди спорящих был приятель из особого, в народе «молчи-молчи», отдела. Он раздобыл списки не дивизии, округа. И даже если фамилия не оканчивалась на «ко» – Головко, Храпко, Руденко, то рядом, из личного дела, стояло – «украинец». В почетном списке имелся Убыйбатька, чья фамилия стала потом синонимом выражения «все очень плохо, паршиво». И единственное исключение – Саворкян, армянин. Гамлет Арутюнян, их любимейший друг, необъятно доброй души человек, ликовал тогда: Где бы украинец не окопался, армянин всегда проползет! Гамлет и коньяк потом выставил, хотя в споре не проиграл. А среди проигравших были украинцы. Обществу, в котором обозначенные в паспортах национальности становятся игрой-забавой, а не основой вражды, можно простить любые политические огрехи.

Гамлет погиб в Чечне. Прикрывал отход взвода. Его тело автоматные очереди беспощадно продырявили с головы до ног. Нане, жене Гамлета, с двумя детьми очень тяжко пришлось после смерти мужа, и многие бывшие однополчане ей помогали. Но к Илье Ильичу и Анне Аркадьевне, которые уже были в Москве и в относительном благополучии, Нана не обратилась. На съемных квартирах у них имелось пять надувных матрасов, которые клали на пол – для постоянно ночующих гостей. Илья говорил, что в их жилище активная половая жизнь. Когда выдавались периоды без насельников, Анна Аркадьевна радовалась как прекрасна бесполовая жизнь! Нана почему-то не любила Анну Аркадьевну. Был слух, что не обошлось без Валиного участия. Только слух. Хотя сейчас бы ему поверила. А тогда полностью согласилась с подругой Валей. Не все хорошие люди обязаны тебя любить.

Застольную беседу поддерживать не приходилось. Говорил только Каптенармус. Его жена в платье с вульгарными блесками по лифу, с жар-птицей на грудях, сидела с выражением лица барыни, которая снизошла до визита к обслуге, но ей тут, похоже, не выказывают в должной мере благодарность, почтение и лесть.

Чем больше пил Каптенармус, тем откровеннее становились его речи. Как надо устраиваться-подстраиваться, и он подстраивался под директоров санатория. Откровенничал, называя фамилии, рассказывал, как использовал проблемы с директорскими женами, детьми и любовницами. Как надо правильно списывать малоценное имущество, и он списывал – в ведомостях и накладных не придерешься. Как мелочи не забывать – штампы на простынях и прочем постельном белье. Новое – себе, списанное – как ветхое. Как мебель, опять-таки взять, это уже высший пилотаж… Как надо дружить с кастеляншами, шеф-поваром (продукты – отдельная статья) – со всеми дружить, никого не обидеть, коллектив – это сила. Слушатели не внимали с интересом, но ему было достаточно их молчания.

Каптенармус говорил для Юры – будущему зятьку следует знать, как ловок и умен глава семьи, в которую его примут. Остальные слушатели: жена, дочь, Татьяна Петровна, робко улыбающаяся, жиличка, смотрящая куда-то в угол, – были не в счет. Кроме удовольствия от возможности поучать на своем выдающемся примере, Каптенармусу нравилось слушать самого себя. Богат и славен Кочубей.

Юра плохо скрывал, что ему обидно за мать, неловко перед Анной Аркадьевной и что ему до лампочки все эти откровения. Бабариха ловила реакцию Юры и все больше хмурилась и поджимала губы. У нее было лицо сердечком, без подбородка. Точно лепили тщательно и ответственно, а потом рабочий день закончился, и вместо соразмерного подбородка присобачили пипочку, и губы, выточенные до звонка, оказались на краю обрыва. Теперь губы превратились в скобку кончиками вниз, как у смайлика. Каптенармус ничего не замечал и трындел себе, трындел. Анжела, казалось, не дышала от предчувствий: то ли хороших, то ли плохих – не могла понять от волнения. Она сжимала под столом руку Юры, умоляя потерпеть.

Татьяна Петровна кивала речам Каптенармуса из вежливости и деликатности. Анна Аркадьевна вспомнила, как несколько дней назад Татьяна Петровна рассказывала про завхоза в их санатории, сволочную вороватую тетку, которая придиралась к уборщицам и прочим подчиненным по любому поводу и без повода, а те вынуждены были терпеть: с работой в Кисловодске плохо.

– Как будто не ведает, что на том свете отольются ей наши слезы и за мешки, что она по ночам в машину грузит, ответить придется, – сказала тогда Татьяна Петровна.

– Вы верующая? – спросила Анна Аркадьевна.

– Все люди верующие, – ответила Татьяна Петровна.

Словно напомнила очевидное: у всех людей есть голова, ноги, руки и глаза, все рождаются и умирают.

В похвальбе Каптенармуса несколько раз мелькнуло слово «туз». У него-де всегда тузы на руках и сам он (самодовольный гогот) – туз.

«Верно, – мысленно согласилась Анна Аркадьевна, – туз. Главная карта в колоде. Но без игры, без колоды (ушел на пенсию, сел в тюрьму) туз просто бумажка с примитивным рисунком, которая валяется под столом».

Ей был противен отец Анжелы не из-за самовосхвалений до слюнотечения. Мало ли достойных мужиков во хмелю принимаются перечислять свои достижения, напоминая героев, чей подвиг не был оценен по заслугам – бумаги наградные где-то потерялись. Наутро им, как правило, бывает ужасно стыдно. Каптенармусу стыдно точно не будет. Анне Аркадьевне совершенно не требовалось уважение, почтение Каптенармуса, чем меньше он обращал на нее внимания, тем лучше. Но именно отсутствие этого уважения и легкое его покровительственное презрение Татьяны Петровны были ей особенно неприятны.

Ему подобные плебеи от агрессивной наглости по отношению к нижестоящим мгновенно переходят к рабской услужливости, стоит появиться кому-то вышестоящему. Если Каптенармусу посоветовать прочитать чеховского «Хамелеона» или рассказ про чиновника, который помер от страха, нечаянно чихнув в театре на лысину впереди сидящего генерала, то Каптенармус погогочет и не поймет, что сам он слепок чеховских героев.

Воздыхатель Чертовский Умница говорил, что плебейское хамелионство может быть генетически заложено в человеке, а может быть воспитано обществом, если ему, обществу, требуется данный тип личности. И приводил пример. В банк пришла работать руководителем подразделения милая женщина, умница и трудоголик. Она обладала прекрасным чувством юмора, была отзывчива и умела настроить коллектив на вдохновенный труд. Через два года она превратилась в стерву, орущую на сотрудников, обзывающую их по-всякому. Ее сверху гнобили, она гнобила тех, кто под ней. В банке очень-очень хорошо платили. Анна Аркадьевна сказала, что робость перед начальством – естественное человеческое качество, если оно, конечно, не выходит за рамки, в стремление лизать генеральские сапоги. В то же время унижение подчиненных и презрение к простым людям есть качество мерзкое и отвратительное. Нечего ссылаться на исторические обстоятельства, его, Чертовского Умницы, социального психолога, пример нетипичен и вряд ли подтвержден серьезной статистикой. Воздыхатель горько ухмыльнулся: «Пример наитипичнейший. Я говорил о своей сестре».

Наконец, стали пить чай, и Анне Аркадьевне терпеть это застолье оставалось недолго. Она подсчитывала минуты, когда вдруг выступила мать Анжелы.

– Так! – хлопнула по столу Бабариха и повернулась с Юре. – Я не поняла! Когда свадьба-то?

Голос у нее был визгливо-начальственный, как у дамы, привыкшей вести собрания-заседания и призывать аудиторию к порядку, затыкать буянов.

– Чья свадьба? – глупо переспросил Юра.

– Твоя и Анжелы.

– А! – усмехнулся он. – Мы еще не думали.

Каптенармус заговорил о том, что свадьбу можно сыграть в столовой их санатория, на кухне все свои, полтораста человек вмещается, на окна цветные шарики повесить…

– Заткнись! – рявкнула его жена и снова повернулась к Юре. Когда она вертела корпусом, жар-птица из блесток на ее груди переливалась, точно оживала и хотела взлететь. – Ты с Анжелой живешь! А если она на сносях?

– На ком? – опять нахально переспросил Юра.

– Веди себя прилично! – не выдержала Анна Аркадьевна.

Он кивнул и обратился к Анжеле:

– Ты беременная?

Девушка помотала головой. Она вмиг подурнела: сморщилась, покраснела, хлопала кукольными ресницами, сдерживала слезы. Татьяна Петровна испуганно ссутулилась, точно над ее головой летучие мыши закружили.

Бабариха осыпала Юру проклятиями:

– Ах, ты сволочь! Подлец! Надругался над девкой…

– Ведите себя прилично! – перебил Юра, зыркнув на Анну Аркадьевну, точно вернул ей упрек. Мол, тут не перед кем в культуре поведения упражняться. С Юры слетела маска юного нахала и теперь он злился. – Никто ни над кем не надругивался! Что вы орете? Что вы лезете в наши дела? Мы сами разберемся!

– Я вижу, как ты разбираешься! Попользовался и теперь в кусты!

– Галя! Галя! – не понимал происходящего захмелевший Каптенармус. – Они что? Не женятся?

У Анжелы потекли по щекам слезы, она ладошками размазывала черные потеки, выглядела жалко, трогательно и кошмарно.

«Чурбан! Хоть обними девушку, приголубь!» – мысленно заклинала Анна Аркадьевна.

Но Юра немых посланий не воспринимал, препирался с неслучившейся тещей, отбивал словесные удары, видел только противника. Ему нужно победить, ему всегда нужно побеждать, любой ценой, остальное и остальные его не волнуют.

Бабариха переключилась на дочь и тоже не дрогнула от жалости к девочке, не утешила, не обняла.

Поносила:

– Я тебе говорила? Говорила? Что ты в нем нашла? Голь перекатная, нищета! Бессовестный! Он тебя использовал! Как подстилку!

Анжела зашлась в громких безудержных рыданиях. Татьяна Петровна подскочила к ней, прижала к себе, гладила по голове и плечам:

– Деточка, не плачь, миленькая! Успокойся, касатонька!

– Мне кажется, – поднялась Анна Аркадьевна и прямо посмотрела на Галю-Бабариху, – вам сейчас лучше уйти!

– Сами знаем! Указывать тут еще всякие будут!

Она, захлебываясь от гнева, обвела взглядом стол, и Анне Аркадьевне, показалось, что женщина сейчас начнет громить: смахивать со стола посуду и два торта, испеченные Татьяной Петровной, почти не тронутые запустит Юре в лицо.

Галя-Бабариха шумно, сквозь зубы выдохнула, оттолкнула Татьяну Петровну, схватила дочь за руку и потащила на выход, по дороге отдав мужу короткий приказ:

– За мной!

Это было карикатурно по-военному, и в другой ситуации Анна Аркадьевна рассмеялась бы. Она вдруг представила, что так и не сумевшая взлететь жар-птица лопнула от натуги, паетки осыпались с груди злой бабы, и теперь дорожка до калитки усыпана крохотными блесками. Как напоминание о чьих-то разбитых надеждах.

Несколько минут после ухода гостей было тихо. Татьяна Петровна стояла у стены, зажав рот ладошками. Юра сидел, откинувшись на спинку стула, кусая губы, нервно тряся то левой, то правой коленкой. Анна Аркадьевна, скрестив руки на груди, ждала, когда он на нее посмотрит.

– Я не прав, да? – с вызовом спросил Юра, подняв голову. – Но это моя жизнь! И у меня свои планы!

– Если ты имеешь в виду свои отношения с Анжелой, то это действительно ваши отношения. Двоих, а не четверых, пятерых, с мамами и папой включительно. Но только что твоя девушка была подвергнута чудовищному унижению. Лишь за то, что она любит тебя. А ты сидишь здесь и лелеешь свои планы.

– Да, Юрчик, – поддержала Татьяна Петровна, – не по-людски как-то получилось.

– И что я должен делать?

Татьяна Петровна, которой девушка активно не нравилась, стала убеждать сына догнать Анжелу, успокоить, извиниться. Не по-людски, не по-людски, – повторяла она.

– Когда твоя мама говорит «не по-людски», чаще всего это обозначает «бесчеловечно», – сказала Анна Аркадьевна.

Юра встал и побрел на выход, подневольно, как под дулом пистолетов.

Анне Аркадьевне хотелось уйти к себе, нанести на лицо остатки крема, завалиться на постель, дочитать Гончарова. Однако Татьяну Петровну сейчас оставить было бы не по-людски. Анна Аркадьевна предложила вместе помыть посуду, которой была гора: со стола и кастрюли-плошки, в которых готовили, помыть не успели.

Татьяна Петровна мыла посуду в раковине, передавала Анне Аркадьевне, которая вытирала полотенцем, спрашивала, на какие полки ставить. Логичнее было бы поменяться местами, чтобы Анна Аркадьевна мыла, ведь хозяйка знает, где что покоится. Но Татьяна Петровна не могла к грязной работе допустить гостью, а самой легкой заняться.

– Вы уж очень не расстраивайтесь, – говорила Анна Аркадьевна. – Свадьбы не будет или она отложена на неопределенное время. Вы ведь не видели в Анжеле хорошей невестки.

– Грешна, не видела!

– Не казните себя. Не видели, потому что видели, что Юра не влюблен в нее до безумия. Хорошо сказала: не видели, потому что видели.

– Я поняла. Я вообще вас лучше понимаю, когда вы по-простому говорите. Ах, как девонька-бедняжка убивалась. Я почему бросилась? Ведь она одна, совсем одна!

– Рюмки и чайный сервиз в сервант, верно?

– Туда же салатники хрустальные, мне их еще на свадьбу дарили.

– Поставлю в комнате на стол, а в серванте на полки вы уж сами красиво расставите.

Вернувшись на кухню, Анна Аркадьевна выслушала короткий монолог Татьяны Петровны про сына Юрчика, который любимый до самозабвения, но из-за отца-алкоголика не простой, проблемный.

Анна Аркадьевна давно уяснила, что никакими доводами нельзя человеку внушить постороннюю идею. Ты будешь битых три часа давить его аргументами и фактами, а он не расстанется с собственными убеждениями только потому, что они собственные. Кто придумал, будто в споре рождается истина? В споре рождается и костенеет только уверенность в собственной правоте. Нужно говорить так, чтобы искомое пришло к человеку как личное открытие. Татьяна Петровна волну жалости к Анжеле могла превратить в цунами, и тогда у Каптенармуса и Бабарихи появился бы мощный союзник, точнее, он у немилой Анжелы появился бы.

– Мы ведь с вами, Татьяна Петровна, давно на свете живем. И сколько разных браков и свадеб видели. Горячо влюбленные под венец идут, что там идут, у них подметки горят, как хочется скорее законно вместе находиться. А потом все-таки размолвки, и ссоры, и проблемы, и печаль, и слезы, и разочарования. С нелюбимым в ЗАГС – это запрограммированный провал. Стерпится – слюбится? Я такого не встречала. У меня была школьная подруга Катя. Встречалась с парнем, с кем-то ведь надо встречаться. Он очень нравился Катиным родителя: надежный, основательный, высокий, красивый плюс добытчик, что по тем нищим временам было едва ли главным качеством. Подкатило к свадебке, а Катя вдруг: «Нет! Я его не люблю! Он тупой, мне с ним скучно». Катина мама в истерике: «Мы тебе уже платье свадебное сшили, все деньги потратили и достали банку сельди, будет что с нашей стороны на стол поставить». Банка сельди! Тогда, в девяностые, в провинции это была ценность. Мама стояла перед Катей на коленях: «Не позорь нас!» Мама, конечно, считала, что Катя упускает свое счастье. Но и селедка свою роль сыграла. Катя сбежала от мужа через три месяца. Примчалась ко мне в Москву, я там в институте училась: «Меня выдали замуж из-за банки сельди!»

– Господь уберег, – мелко перекрестилась мокрой рукой Татьяна Петровна, – не забеременела твоя Катенька. А то бы – куда денешься. Я по большой любви замуж выходила. Не подметки у нас полыхали, мы с головы до ног горели. У мужа был брат Колька. Гулял с девушкой, сосватали, свадьбу назначили. За неделю он возьми да и заяви: мол, не могу жениться, не судьба моя она, девушка-то. Родители в ужасе. Не позорь нас перед людьми: продукты уже куплены и приглашения разосланы. Колька – ни в какую, не моя она судьба. И что за Колю в положительном плане говорит: он с невестой все обсудил, мол, мы не пара. И она вроде бы согласилась. А потом началось такое давление с двух родительских сторон, их-де опозорят на всю оставшуюся жизнь, как людям в глаза смотреть станут.

– Вот и я о том же. О нашей извечной оглядке на мнение других. Что люди скажут, что люди подумают. Слюбилось у них после свадьбы?

– Где там! Мука мученическая, а детки-то народились, их поднимать надо, не разбежишься, не разойдешься, как в море корабли. Анна Аркадьевна, дальше я сама тут управлюсь, вы идите отдыхать. Спасибо вам! Низкий поклон! Так помогли мне сегодня!

– Полноте. Я ведь молчала большей частью.

– Как умный человек молчит и как дурень – очень разнится.

– Татьяна Петровна, сегодня мы были свидетелями того, как Юра, в противоположность своему дяде, не прогнулся перед чужой волей, не уступил общепринятой морали. Согласитесь, что это непросто и требует мужества. Другое дело, – размышляла вслух Анна Аркадьевна, – что их подобного рода стойкость напоминает возведение кирпичной стены с единственной целью написать на ней похабное слово.

Татьяна Петровна не поняла про каких «их» говорит Анна Аркадьевна и слегка обиделась за сына:

– Юрчик пристройку построил, а не стену. На заборах он писал, только когда совсем маленьким был.

– Вы правы, – механически кивнула Анна Аркадьевна. – Они еще не излечились от детских болезней. Я много раз наблюдала, как дети строят замки из песка или лепят снеговика. А потом с большим азартом крушат свою работу. Что им доставляет большее удовольствие, строить или разрушать?

– Я не знаю, – ответила Татьяна Петровна.

– И я тоже.

Через два дня Юра провожал Анну Аркадьевну на вокзале. Катил от такси чемодан, нес дорожную сумку, у нее в руках была только надежно упакованная картина с котом-охотником. Юра устроил багаж в купе, они вышли на перрон прощаться.

– Доброго пути! – сказал Юра, который явно не знал, какие слова говорить, и тяготился.

Анна Аркадьевна поманила его указательным пальцем, заставила склониться, сказала на ухо:

– У меня к тебе просьба, даже не совет. Обнимай и целуй мать, когда уходишь из дома и возвращаешься. Будь счастлив, мальчик!