Читать книгу "Дом учителя"

10

Лето – сонная отпускная пора. Москва пустеет. Работающий люд по выходным прячется от жары на дачах или оккупирует берега водоемов. Недолгий тропический период провоцирует негу, интеллектуальное буксование и нежелание напрягаться. Не случайно в райских жарких странах прорывов в науке или в искусстве практически не бывает. К чему они, если и так хорошо? Если для жизненного обеспечения (жилье, одежда) требуется малое и оно дешево? Если созерцать окружающую красоту, праздно философствовать, купаться в океане, сонно медитировать гораздо приятнее, чем сидеть в офисном муравейнике?

Лето 2018 года климатические сценарии опровергало. Июнь и даже начало июля были холодными. Илья Ильич сетовал, что все плохо растет, не завязывается, не опыляется, не созревает. Но для Анны Аркадьевны подобное отклонение стало благом. Потому что, опять-таки против правил летней праздности, в ответ на случившееся ей пришлось много разъезжать по городу и вести беседы. Было бы пекло плюс к нему климактерические приливы, внезапное бросание в жар, – Анна Аркадьевна расплавилась бы. Не как лед на солнце, а как жир на сковороде.

– Мам, – спросила дочь за завтраком, – ты сегодня вечером не занята?

– Смотря для чего.

Вечером она обещала Егору Петровичу сходить с ним на закрытый просмотр какого-то фильма, то ли запрещенного скандального, то ли для служебного пользования. Их первое не ресторанное свидание. Зайцев, видимо, пытался удержать падающую конструкцию.

– Пойдем со мной к Игорю и Мишке Казанцевым, а, мам? – попросила Любаня.

– Зачем? – удивилась Анна Аркадьевна. – Ты с ними дружишь?

– Лёнька с Игорем задружил в последнее время. Я так, по соцсети.

У дочери зазвонил телефон, и она ответила:

– Привет, Ёка! Как раз сейчас с мамой говорю. Ага, поняла, термобелье. Пока!

Ёкой (в детстве не выговаривала) Любаня называла брата в редкие минуты нежного к нему отношения. Когда сын съехал, подобные минуты случались чаще.

– Лёня попросил тебя со мной поговорить? – спросила Анна Аркадьевна. – Что это за дипломатия? Он не мог сам ко мне обратиться?

– Мог, конечно. Но тут нужно объяснить, а наш Лёнечка всегда такой занятый.

– Объясняй!

– Мишка Казанцев – наркоман. Миша – старший из братьев, – уточнила Любаня.

– Прекрасно помню.

– Игорь его лечил, в программы разные определял, без толку. Сейчас Игорь устроился в Сибири… или на Алтае? В общем, смотрителем… или егерем? Заказник или питомник, тьфу ты, заповедник. Словом, глухая тайга, до ближайшего жилья сотни километров, очень красиво и очень много тяжелого физического труда. У Игоря двое маленьких детей, годовасики, близнецы, Чук и Гек. То есть у них есть нормальные имена, но все так зовут. Это из какого писателя?

– Из Гайдара, – автоматически ответила Анна Аркадьевна.

– Сегодня у них типа отвальная. Лёнька очень просил, чтобы ты пришла. Я тоже прошу, естественно.

– У жены Игоря есть няня? Бабушки, дедушки? Кто-то будет ей помогать?

– Какая няня? Они квартиру снимают, денег тык-в-притык. Игорь айтишник, он с первого курса работает, прилично зарабатывал, но на Мишку много уходило. Про бабушек ни разу не слышала. Мам! Мы решили им термобелье подарить. Поучаствуешь финансово?

– Конечно. Любаня! Женщина. Жена Игоря. Одна. С двумя маленькими детьми. Как угодно сильно любимыми. В стесненных материальных обстоятельствах. Это верный путь к неврозу или тяжелой депрессии.

– Мы их не бросим.

– О, вы! Такие занятые. Ладно, разберемся. Какой ужас! Миша наркоман! Что я хотела спросить? Да! Почему вы считаете, что мое присутствие необходимо?

– Миша и Игорь всегда к тебе… тебя… уважали. По-особому относились. Нам завидовали.

– Разве?

– Ага, говорили, что нам повезло с родителями.

– Это ничего не объясняет. Хорошо. Сколько стоит термобелье? Если я куплю детям зимнюю одежду и обувь? Самая расходная часть бюджета. С другой стороны, молодые мамы передают друг другу вещи, из которых дети выросли. Будет ли уместно предложить деньги… как зовут жену Игоря?

– Как тебя. Аня. Встречаемся в семь вечера на «Юго-Западной» в центре зала.

«Надо позвонить Зайцеву и отменить встречу», – напомнила себе Анна Аркадьевна, когда дочь ушла. И стала наводить порядок на кухне. Не только помыла посуду, но и зачем-то выгрузила шкафы, в которых хранились кастрюли, – протерла полки. Такой же уборке повергся ящик со столовыми приборами, буфет с парадными сервизами, стеллаж с книгами по кулинарии. Миша – наркоман! Это так взволновало Анну Аркадьевну, что унять себя можно было только тупым домашним трудом.

Старший сын Казанцевых Миша был на пять лет старше Лёни, младший Игорь – старше на год. Мальчики часто общались, потому что их мамы взахлеб, а папы вынужденно дружили. Когда Павловы перебрались в Москву, а потом Казанцевы – в Подмосковье, они еще некоторое время дружили семьями, выезжали на пикники, на сбор грибов. Затем Илья Ильич решительно воспротивился совместному времяпрепровождению. Анна Аркадьевна с боями выбила право просиживать с Валей на кухне и удостоилась звания «лаборантка по анализу кала». В кухонных беседах речь о сыновьях Вали если и заходила, то бегло, у них все нормально. Не хватало ночи обсудить Валины любовные страдания. Встретившись в Кисловодске, разговаривали, как две бездетные дамы. Если бы Анна Аркадьевна спросила Валю о ее взрослых детях, то это выглядело бы как завистливая попытка одной скучной стареющей женщины спустить на землю другую, отсрочившую старение. Да и что бы Валя сказала? У них все нормально. Призналась бы, что у Миши огромная проблема? Вряд ли. Анна Аркадьевна всполошилась бы, и прощай Валин образ молодой, влюбленной и любимой.

Анна Аркадьевна не видела Мишу и Игоря лет десять. Или больше? Они выросли, окончили институты, Игорь женился. Но в памяти Анны Аркадьевны остались девятилетним и тринадцатилетним мальчиками, неистово обожавшими свою маму. Их любовь к Вале не выражалась словами, но сквозила в каждом взгляде, в чрезмерной радости в ответ на ее внимание, в потребности мчаться и что-то делать для нее. Эта любовь сильно отдавала тоской сироток из детдома. Впрочем, до подросткового возраста дети любят всякую маму: пропойцу, гулящую, ту, что не кормит, бьет, заставляет воровать или побираться. Моя мама – это как солнце, вне критики. Уникальное и единственное, оно светит для меня, согревает, без него темно и страшно. Потом критика появляется, правильнее даже сказать – вырастает, как вырастает сам ребенок, его тело и, главное, мозг. Шестнадцатилетний выпускник детдома, отыскавший бросившую его мать, увидит не сказочную фею своих фантазий, а эгоистичную подлую бабу.

Случилось ли подобное вырастание у Игоря и Миши, Анна Аркадьевна не знала. Но была абсолютно уверена в способности Вали держать на поводке тех, кто ей требовался. Фиаско, вроде того, что с Ильей Ильичем, случались редко. Валя любила чистоту, и ее в доме всегда был порядок, который поддерживали муж и сыновья. Они вытирали пыль, подметали и мыли полы, зимой выносили ковры на улицу и чистили снегом. Мытье посуды – это уж вообще не царское, не Валино дело. Готовили еду, Валя – изредка, особенное блюдо, как поощрение, как награда.

Уже в Москве, разговаривая со спиной Анны Аркадьевны, мывшей посуду после ужина, Валя спросила:

– Чего ты горбатишься? Лёня или Любаня разве не могут тарелки и кастрюли вымыть?

– Пусть лишнюю книжку прочитают.

– А ты не любишь читать? Обожаешь в помоях полоскаться?

Отца, Андрея Казанцева, мальчики тоже любили, но умеренно, с оговорками. Статный красавец, он был все-таки отсветом мамы, терялся в ее блеске. Андрей Казанцев вырос на улице и считал, что настоящих мужиков воспитает только улица. Плюс приобщение к мужским занятиям и утехам: рыбалка, футбол, починка радиоприемника, ремонт сарая. Андрей Казанцев при первом знакомстве очаровывал: душа компании, песни под гитару, анекдоты, каламбуры, тосты, комплименты женщинам. Потом выяснялось, что репертуар неизменен. Те же песни, анекдоты, тосты, комплименты. Илья Ильич говорил про него хороший мужик, но травоядный. Имел в виду, что не вегетарианец, конечно, а скучный, все жует и жует одно и то же сено.

Когда Анна Аркадьевна узнала, что Андрей в приступах ревности бьет жену, ужаснулась, в паническом затмении бросилась к мужу. Заикаясь, донесла до него страшную правду. В ответ Илья Ильич брезгливо пожал плечами и сказал, что вмешиваться в семейные дела – последнее дело.

– Как ты можешь так говорить! – поразилась его черствости Анна Аркадьевна. – Он! Ее! Бьет!

– Ну и что? – услышала она в ответ. – У нас была соседка тетя Муся. Муж, когда напивался, ее колотил. Тетя Муся пряталась в нашей квартире под моей кроватью. Всю ночь, бывало, не вылезала. Я сплю, она подо мной задыхается от рыданий. Дядя Вова погиб в шахте. На похоронах тетя Муся так вцепилась в гроб, что его опрокинула, вцепилась в покойника, еле оттащили. Она очень любила мужа.

– Илья! Ты сам себя слышишь? Что ты несешь?

– А что ты от меня хочешь услышать?

– Не про тетю Мусю! Вы, друзья и однополчане, можете поговорить с Андреем. В конце концов, есть суд офицерской чести.

– Не хватает одной маленькой детали. Валя должна обратиться за помощью.

– Удобная позиция. Подлая! Если человек тонет и не может крикнуть: «Помогите!» – то его и спасать не обязательно?

Илья Ильич закипал, но и Анна Аркадьевна не желала примириться с его черствостью.

– Валя абсолютно не похожа на несчастную женщину, – медленно, с паузами говорил Илья Ильич. Он всегда так говорил, когда злился. – Я еще раз тебе повторяю! Нельзя вмешиваться в чужие семейные дела! Если бы кто-то посмел с советами и рекомендациями лезть в мою семью, он бы долго бежал полем и лесом.

– Надо ли это понимать так, что меня ждут ночевки под соседскими кроватями?

– Дура!

Муж вышел, ударив с размаху по кухонной табуретке, она подломилась и завались на бок.

Дур и производных: дурашка, дурачина, дурында, дурачелла – у Ильи Ильича было множество. На какое-нибудь кокетливо-притворно-обиженное замечание Анны Аркадьевны, вроде того, что он слишком часто делает перевязки фурункула в медчасти у сестрички Светы, известной своей легкодоступностью, Илья Ильич мог с польщенной гримасой протянуть: Ду-у-ура!

Та дура, что прозвучала перед поломкой кухонной мебели, имела чисто словарное значение: глупая вздорная женщина.

Кажется, тогда они впервые поссорились из-за Вали. Потом этот повод обрел регулярность.

Анна Аркадьевна так и не позвонила Егору Петровичу, откладывала: по пути на работу, на работе, в магазине, в метро… Она не терпела необязательности. Малое трехминутное усилие – позвонить, избавить человека от напрасных ожиданий и волнений. Ты не рассыплешься, а он не будет сжигать нервные клетки. Не позвонила. Без оправданий, просто забыла.

Она приехала в большой детский магазин в центре и на два часа потерялась в детском королевстве. Она помнила здесь, на этом месте, старый «Детский мир». Как она утюжила прилавки в поиске форменных брюк для Лёни. В их школе паркетные полы натирали мастикой. Два проезда во время перемены на коленях по полу – и брюки восстановлению не подлежат. Искала кружевной воротник для Любани, чтоб как у Тани Златопольской, они из-за границы приехали. Чешки на физкультуру, готовальню для средних классов, набор пластилина из тринадцати цветов. В отделе готового платья можно было купить что-то и для себя: блузку, летнее платье, шерстяную юбку со встречными складками. Школьницы старших классов дорастали до сорок шестого размера, а некоторые женщины сохранялись в сорок шестом.

Нынешний магазин представлял собой великолепный громадный детский развлекательный центр с вкраплениями бутиков, цены в которых Анне Аркадьевне показались астрономическими. Наконец выбрав игрушки и одежду, стоя в кассу, она поймала себя на том, что с удовольствием предвкушает, что подарки будут упакованы в фирменные пакеты – свидетельство ее щедрости. Законы общества потребления отупляют здравый смысл и раздувают тщеславие. Бездумная, не по средствам, жизнь рано или поздно приводит к краху. Ее случай, конечно, не патологический, не как у тех, кто связался с кабальной ипотекой и вынужден за бесценок выставить на продажу новую квартиру. Но в этом месяце они соберут на взнос по кредиту в банк с трудом.

– Тетя Аня! – обнял ее Игорь. – Мишка, скорее сюда! Смотри, кто приехал!

– Тетя Аня! – выскочил в прихожую старший брат.

У Анны Аркадьевны перехватило горло. Голос звучал сдавленно:

– Как выросли! Совсем большие. Практически – мужчины. Можно не говорить, что я совсем не изменилась. И забрать у меня пакеты.

Едва справилась со спазмами в горле, как новая атака на ее психику. Лёня и Ивана держали на руках малышей. Без страха, напряжения или боязни, явно чувствуя исходящее от детей тепло, наслаждаясь им. Анне Аркадьевне почудилось, что это их дети, ее внуки, и она была на грани неуместных умилительных слез.

– Чук, – слегка подбросил малыша Лёня.

– Гек, – повторила его движение Ивана. – Или наоборот.

– Аня, моя жена, – представил Игорь невысокую неяркую блондинку.

Анна Аркадьевна всегда с интересом присматривалась к худеньким, блеклым, бесцветным девушкам. Потому что однажды поделилась с мужем характеристикой новой библиотекарши, жены недавно прибывшего старшего лейтенанта, относившейся к данному типу.

– Личные качества тут ни при чем. Она просто моль.

– Не скажи, – возразил Илья Ильич. – Такие девушки… как роса на паутине. Что такое паутина? Незаметная сетка с круговыми перехватами. А после дождя? Капельки висят, дрожат, играют цветом-светом, как бриллианты.

Анна Аркадьевна оторопела. Во-первых, ее муж никогда прежде не выказывал комплиментарного образного мышления в оценках посторонних женщин. Во-вторых, сама она относилась к совершенно противоположному типу. Пусть не красавица, пусть муха, но не моль!

Библиотекаршу звали нежно и коротко – Ия. Когда она осваивалась в компании, не смущалась, шутила или высказывала свое мнение – неожиданное и оригинальное – о фильме, который накануне все смотрели в клубе, то драгоценные камушки играли будь здоров. Анна Аркадьевна обязательно бы с ней подружилась, но Ия большей частью лежала в больнице – не получалось выносить ребенка.

– Мальчики совершенно разные, – авторитетно, с трудом сохраняя ровность голоса, сказала Анна Аркадьевна.

Близнецы были похожи как две пуговицы от одного костюма. Но Анна Аркадьевна знала, что родители видят десятки крохотных отличий и для них дети нисколько не похожи.

– Вот и я им всем говорю! – воскликнула Аня. Бриллиантики сверкнули. – Как можно путать Сеню и Веню?

Значит, Семен и Вениамин. Сеня и Веня – это недалеко ушло от Чука и Гека.

– Семен Игоревич и Вениамин Игоревич, – она взяла малышей за ручки и легонько потрясла, – приятно познакомиться! А я баба Аня. Кто первый скажет «ба»?

То ли Веня, то ли Сеня выдал звук: ба-а-а. Второй, то ли Чук, то ли Гек, тут же его повторил с небольшой вариацией: бе-е-е.

– Замечательно, – покивала Анна Аркадьевна. – Родители, я вас поздравляю! Две самостоятельные личности с явными признаками опережающего развития.

– А то! – воскликнул Игорь и обнял жену за плечи.

– Я тебе говорила! – задрав голову, сказала ему Аня, и снова блеснули бриллиантики.

Продолжая обниматься, они посмотрели на Анну Аркадьевну, давая понять, что понимают ее игру и признательны за эту игру.

Вот так бы им обниматься и улыбаться. Растить детей. Падать от усталости и получать неповторимые удовольствия и радость. Вместе. Сегодня ночью Игорь улетит к черту на кулички. Аня останется без самой важной, главной поддержки.

Анне Аркадьевне казалось, что она контролирует лицо, ответно дружелюбно улыбается. Только казалось.

– Тетя Аня, у нас все будет нормально, – заверил Игорь.

– Да, нормально, – повторила Аня.

Лицо ее дрогнуло, бриллиантики осыпались. Прозрачная слабенькая паутинка.

Квартира, которую снимали ребята, была трехкомнатной, точно в такой жила Анна Аркадьевна, массовая серия начала-середины восьмидесятых прошлого века. Прихожая, холл, большая, двенадцать квадратных метров, кухня, все комнаты раздельные. Одна (спальня Ильи Ильича и Анны Аркадьевны) была закрыта – с хозяйскими вещами. Вторая (ныне комната Любани) – детская с двумя кроватками, множеством игрушек и шкафами для одежды. В гостиной стол придвинули к стене, на нем закуски и напитки. Посуда одноразовая. Анне Аркадьевне вручили пластиковый стакан белого вина со льдом, как пожелала. Кроме Казанцевых, Иваны и детей Анны Аркадьевны, были еще молодые люди, приходившие, уходившие – все жизнерадостные, точно провожали Игоря и Мишу в увлекательный поход. В холле громоздились сумки багажа, в которые постоянно что-то впихивали. Анна Аркадьевна была тут единственной пожилой особой. Ее не игнорировали, но и не выказывали нарочитого почтения.

Анна Аркадьевна увидела еще один блеск Анечкиных бриллиантиков.

– Это как эффект Доплера, – возразила кому-то Ивана, – все слышали, но никто не знает, что это такое.

– Игорь знает, – сказала Аня с мягкой гордостью.

Анна Аркадьевна решила, что ее дело старушечье, нечего тут торчать и прикидываться, что понимает, о чем говорят. Она пошла в детскую и спрятала все игрушки. Забрала близнецов у девушки, которая с уси-пуси бродила за ними по квартире. Чук и Гек, они же Сеня и Веня, только научились ходить, и это занятие, а так же лезть во все шкафы, открывать дверцы – было их любимым.

Анна Аркадьевна привела близнецов в детскую и затеяла поиск игрушек. Сами по себе игрушки, как она и предполагала, не могли удержать их внимание более трех минут. А вот лезть под кровать, под подушки, сдергивать покрывало – иное, ненаскучивающее дело. За полчаса или сорок минут Анна Аркадьевна устала отчаянно. Она не ползала на коленях много лет, спина и суставы болезненно протестовали. Анна Аркадьевна выказала полное бессилие, когда близнецы обкакались. Сначала один замер, напрягся, нахмурился и выдал звучную трель. Второй глядел на него внимательно и завистливо. Тоже напрягся и прозвучала еще одна трель. Запахло, хоть и не отчаянно, но недвусмысленно.

– Братцы, – сказала сидящая на полу Анна Аркадьевна, – у вас же памперсы. Если вы думаете, что я умею их менять, то вы мне льстите. Когда мои дети были в вашем возрасте, мы, советские люди, уже летали в космос, но памперсов не имели. Надо звать помощь.

Чтобы встать с пола, ей пришлось встать на четвереньки, отжаться от кровати с кряхтением.

Открыла дверь и позвала:

– Аня? Любаня?

Откликнулась дочь. Постелила на кровати одноразовую пеленку, ловко сняла штанишки то ли с Чука, то ли с Гека, расстегнула застежки-липучки на памперсе, скрутила его содержимое… Мама, делай, как я, видишь, второй реветь собирается, ревнует… Достала из упаковки влажную салфетку, задрала ножки ребенку, вытерла попку, шлепнула по ручке, норовившей поиграть с мошонкой и писюшкой, надела чистый памперс. Анна Аркадьевна те же действия совершала с огрехами и замедленно.

– Где ты этому научилась? – спросила она Любаню.

– В детском хосписе, – ответила дочь.

– Ты хочешь сказать, что и такие… крохи… умирают?

– Да, увы.

Это было чудовищно. Ее дочь, закрывающая глаза умершим детям! Анна Аркадьевна, по сути, никогда не вдумывалось в то, чем занимается ее дочь-волонтерка, какую нагрузку испытывает ее психика. Подобную нагрузку не выдержать! Любаня – вечная щебетунья. Маскировка! Кончится тем, что она уйдет в монастырь, не выдержав людского горя.

– Если ты уйдешь в монастырь, – строго сказала Анна Аркадьевна, – то не надейся, что я это легко проглочу. Я тоже постригусь в монахини. И поверь, скоро стану игуменьей, руководительницей монастыря. Ты уж у меня не забалуешь!

– Мам, ты о чем? – вытаращилась Любаня. – Я и некрещеная.

– Собираешься креститься?

– Нет. Папа – воинствующий атеист. Я люблю папу и не хочу его расстраивать.

– Ты от меня многое скрываешь! Не возражай! Это нормально. Не знаю, что конкретно, но скрываешь. Лови то ли Сеню, то ли Веню, сейчас он бухнется на пол! Займи их.

– Как?

– Элементарно, Ватсон! Натолкай каждому в штанишки кубики, спусти на пол, покажи, где добыча. Пять минут они провозятся, вытаскивая друг у друга кубики. Любаня, дай мне слово!

– Даю!

– С ходу «даю». Даже не спросила, о чем речь. Ты меня усыпила, а папу вообще погрузила в кому. Ты орешек много тверже Лёни!

– Мама, ты сейчас заплачешь. Мамочка, – обняла ее Любаня, – я тебе клянусь-клянусь-клянусь, даю слово-слово-слово, что, если меня припрет, я обязательно к тебе прибегу. Но, пока не приперло, я ведь должна сама в своих делах разбираться? Как ты.

Заплакали близнецы.

– Что это с ними? – вытерев щеки, спросила Анна Аркадьевна.

– Все нормально, – оглянулась Любаня, – колотят друг друга по бо́шкам кубиками.

Анна Аркадьевна наклонилась к детям, в спине стрельнула молния, боль угасала медленно, но ведь угасала.

– Сеня и Веня, давайте ручки, пойдем раздвигать границы мира.

– Мама, ты не устала? Спина не болит? – спросила дочь.

– Когда мне станет очень-очень-очень плохо или больно, я обязательно тебе скажу.

На кухне Ивана мыла фрукты, Аня вскрывала упаковки с нарезкой колбасы и рыбы. Еще одна девушка открывала контейнеры с магазинными салатами.

– Позволите нам немного похулиганить? – спросила Анна Аркадьевна. – Мы себя хорошо вели. Сеня, Веня, а где у мамы кастрюли?

Малыши бодро потопали к шкафчику, открыли дверцы и стали доставать кастрюли, ковшики, сковородки.

– Анна Аркадьевна, откуда вы знаете, что их любимое занятие греметь кухонной посудой?

– Мальчики сами мне сказали. Я когда-то читала, что нельзя перегружать детей яркостью – ядовито-цветными игрушками, постельным бельем, ковриками. Плюс сейчас еще все игрушки поют, пищат и мелькают огоньками. Дети устают и тянутся к простому и бесцветному, вроде электрических розеток. Было какое-то умное объяснение, но я его забыла, хотя и так понятно. Ты играла с кастрюлями, – повернулась она к дочери, – в качестве поощрения за хорошее поведение. Папа приходил с работы, и если ты встречала его с ковшиком на голове, он говорил моя девочка сегодня была умницей. Аня, – без перехода спросила она, – кто тебе помогает с детьми? Мама?

– Мама живет в Челябинской области, работает и ухаживает за бабушкой, которая не встает с постели. Еще с ними в маленькой двухкомнатной квартире брат с женой и двумя детьми.

– Родители Игоря участвуют в воспитании внуков?

Аня отвела глаза. В дверь позвонили.

– Пиццу привезли, наверное, – Аня вышла из кухни.

«Казанцевы, вы негодяи!» – подумала Анна Аркадьевна.

Сдав Любане детей, которым уже надоели кастрюли и хотелось исследовать ящик с крупами и мукой, Анна Аркадьевна пошла в комнату, отозвала в сторонку Игоря и Мишу.

Задала тот же вопрос:

– Каким будет участие ваших родителей, когда вы уедете?

– Никаким! – ухмыльнулся Миша.

– Вы же знаете нашу маму, – мягко сказал Игорь.

– И папу, – снова скривился Миша.

Он был на полголовы выше брата, с длинными волосами, перехваченными на затылке резинкой. Бородка-эспаньолка и улыбка человека, который очень себе нравится. Игорь стрижен коротко, очень моложав и субтилен, как подросток. Наверное, когда гуляет с коляской, прохожие думают, что он катает братиков.

Как Анна Аркадьевна ни приглядывалась к Мише, никаких следов порока не заметила. Обычный самодовольный парень. Нелепо ждать, что он станет ронять слезы благодарности брату. Но хоть проблеск сознания, на какие жертвы идет Игорь? Мамочкины гены. Как разнятся мальчики! Один принимает заботу и хлопоты вокруг своего величества как должное – если им так хочется. Второй взваливает на себя ответственность – я могу, значит, обязан. Один, Миша, – лев с сердцем кролика, второй, Игорь, – зайка с сердцем льва.

– Дайте мне, пожалуйста, телефоны ваших родителей, – попросила Анна Аркадьевна.

– Тетя Аня, не стоит! – помотал головой Игорь.

– Ты о чем? Я хочу поделиться со старыми друзьями свирепой завистью и восхищением. У них замечательные внуки.

Заодно посмотреть в их бесстыжие глаза и назвать вещи своими именами.

После ужина смотрели короткий красивый фильм о заповеднике, в который едут работать братья Казанцевы. Игорь рассказывал о директоре заповедника, фанатичном подвижнике с бешеной энергией, потрясающем эрудите и вдобавок еще писателе-краеведе. Игорь настолько им восторгался, что у Анны Аркадьевны закралась мысль, не было ли продиктовано его решение в том числе усталостью, желанием удрать из Москвы от детей, от жены, от работы, от вечной гонки и нескончаемых проблем. Потом она присмотрелась к взглядам, которыми обменивались Игорь и Аня. Нет, она не ошиблась в Игоре. Он не дезертирует, просто наивно думает, что подобными речами может утешить Аню или извиниться перед ней.

Гости расселись по комнате: на стульях, подоконнике, многие на полу. Анне Аркадьевне, свадебному генералу или просто пожилой женщине, выделили кресло, на спинке которого примостилась Любаня. У ног Анны Аркадьевны, на полу, расположились Ивана и Лёня. Анна Аркадьевна взлохматила сыну волосы, а затем, в каком-то странном порыве наклонилась и поцеловала Ивану в макушку. Нумамкнул Лёня, а Ивана подняла голову, посмотрела на Анну Аркадьевну и благодарно улыбнулась.

Анна Аркадьевна могла бы так, в окружении детей, сидеть вечно – окаменев, превратившись в скульптурную группу. Кто-то рассказал компьютерный анекдот, и молодежь покатилась со смеха. Анна Аркадьевна каламбура не уловила, и на нее поглядывали с вежливым сожалением. Как на деревенщину, который про светофоры не слышал.

– Да, – пожала плечами Анна Аркадьевна, – сей юмор мне недоступен. Зато я почувствовала себя милицейским начальником, утешающим подчиненных: «Про нас, якобы тупых милиционеров, ходит много анекдотов. Товарищи, не переживайте! Все эти анекдоты не смешные».

Ребята рассмеялись, как ей показалось, с излишним рвением.

– Тетя Аня, помните, как мы ездили за грибами и «буханка» сломалась, мы провели ночь в лесу? – спросил Игорь.

– Я помню! – воскликнул Миша.

– Было, – подтвердил Лёня.

– Я тоже вроде имелась? – спросила Любаня.

– Тебе, доченька, было пять лет.

«Уазик» военный, повышенной проходимости, похожий на современную маршрутку, за форму прозванный в народе «буханкой». За рулем был Андрей Казанцев. Кроме его семьи и Павловых взяли с собой еще приятеля Миши и друга Игоря с сестренкой, ровесницей Любани. Всего семеро детей. Отъехали в Калужскую область. Грибов было море. У белых срезали только шляпки, подберезовики не брали. Андрей и Валя, имевшие под брюками спортивные треники, их сняли, набили грибами, повесили на шею как коромысло. Анна Аркадьевна набрала меньше всех, потому что боялась, что дети разбредутся, заблудятся, почти сорвала голос, перекрикиваясь. Лес не отпускал, азарт зашкаливал. К «буханке» вернулись, когда смеркалось, уже не до костра, горячей пищи, наскоро перекусили. И тут оказалось, что «уазик» не заводится. Илья и Андрей в сумерках, потом при свете фонарика больше часа возились в моторе. Безрезультатно. Приняли решение Андрею и Вале Казанцевым идти за помощью (тридцать с лишним километров), Павловы остаются с детьми, разбивают лагерь.

– Дядя Илья нас выстроил в шеренгу, – рассказывал Миша, – и объявил дислокацию, она же расположение войск. Собирать хворост, сушняк, любые горючие материалы. Два отряда. Первым командую я, вторым Петька Завьялов. У командиров фонарики. Лёнька, ты тогда злился, что папа тебя командиром не назначил. С тетей Аней осталась мелкие, расчищать место для костра, готовить продукты для ужина. Дети были испуганы, устали, в сапогах у них хлюпала вода. Маленькие: Любаня и Ксюша – ныли. И все дети были кандидатами на простуду, если не на пневмонию, потому что холодало, а помощь придет под утро в лучшем случае…

– Дядя Илья рубил топором сосновые ветки, – перебил брата Игорь. – Гору навалил. Я думал, мы шалаш будем строить…

– И нас еще контролировал, – перебил в свою очередь Миша. – Первый отряд, командир Михаил Казанцев, отстает от второго отряда, командир Петр Завьялов. Да если бы у меня не сел фонарик!

Братья Казанцевы продолжили перебивать друг друга, вклинивался Лёня.

– Мама, ты заставила всех снять сапоги и развесила носки на веревочке.

– А сапоги на кольях у костра сушились.

– И чтоб все сидели ступнями к костру.

– Нет, переворачиваться можно было, если спина замерзла.

– На пузе, но ногами все равно к костру!

– Какой был кулеш! Пшенка с тушенкой. Лучше не едал.

– Хлеб на прутиках поджаривали.

Маленьких заснувших девочек укутали: Любаню в какое-то тряпье, обнаруженное в «буханке», Ксюшу – в бушлат Ильи.

Анна Аркадьевна помнила свою тогдашнюю мысль: он отдал надежное тепло чужому ребенку.

– Потом кто-то пропищал, что боится темноты. И вы, тетя Аня, сказали, что это нормально, все боятся, это у нас от пещерных предков.

– Но от пещерных страхов надо избавляться.

– И мы играли.

– Точно! Уходишь от костра в лес, поворачиваешься спиной и считаешь. Те, кто у костра, тоже считают. Когда прибегаешь, сравниваются секунды.

– Ни у кого не совпало, в темноте все быстро считали.

– Ты, Мишка, как придурок, углубился в лес и стал вопить, – вспомнил Лёня.

– Я же хотел быть самым-самым. Далеко ушел. Там был валун огромный. Я за него зашел, метался, потому что свет костра исчез.

– Ты верещал, как недорезанный осел. Папа встал и скомандовал: Все остаются на местах. За старшего Игорь Казанцев. Заместитель Лёня Павлов. Поддерживать огонь. Никого не выпускать за границу света! Анна Павлова, за мной!

– Когда мои родители тебя привели, ты, Мишка, имел наглость заявить, что победил, потому что дольше всех был в темном лесу.

– И вы, тетя Аня, присудили ему первое место! Мол, в условиях не было оговорено, что находиться в лесу надо беззвучно.

Миша от страха описался. Анна Аркадьевна прикидывала, как бы незаметно снять с него брюки, трусы и просушить. Если конфуз обнаружится, мальчишки его заклюют. Первое место станет пусть слабым, но утешением. Никто не заметил, как она переодевала мальчика.

– Потом, тетя Аня, вы нам рассказывали про гениев. Есть, были тысячи, сотни тысяч, миллионы людей хороших, умных, честных, достойных. И вдруг среди них один – бац! – как комета.

– Про голландского мельника, который изобрел пильную раму. Раньше как пилили бревно на доски? Бревно поднимали на высокие козлы. Один пильщик внизу, второй наверху, двуручная пила, вжик-вжик, туда-сюда, вверх-вниз – адская работа для очень сильных мужиков. Мельник сделал раму из нескольких пил, которая подводилась к торцу бревна и двигалась за счет тяги ветряной мельницы. Производительность повысилась в тридцать раз, Голландия стала строить и продавать корабли, превратилась во владычицу морей, сказочно разбогатела.