Читать книгу "Дом учителя"

12

С Андреем Казанцевым Анна Аркадьевна встретилась в кафе. Он пришел раньше, при ее приближении к столику развел руками, секунду смотрел, если и отметил, что она постарела, то умело скрыл, обнял, расцеловал.

– Анечка! Прекрасно выглядишь!

– Спасибо! Ты по-прежнему галантен. Но я тебе не верю! – погрозила пальцем. – Отлично помню, как меня перекосорылило из-за флюса, а ты сказал, что в моем лице появилась загадочная прелестная двойственность.

Андрей легко подхватил тон, который задала Анна Аркадьевна, пустился в воспоминания молодости, не спешил перейти к делу, хотя она предупредила по телефону: у меня к тебе серьезный разговор.

Андрей состарился в меру и благородно: чуть облысел, не растолстел, а расширился, покрылся морщинами, но мужественной красоты они только прибавляли. Единственное, что царапало взгляд, – кустистые брови. Не брежневские, конечно, но заметно курчавые. Длинные волоски, как сорняк среди тех, что нормального размера, были загнуты вверх. Причесывает ли он их, что ли? У Ильи Ильича та же возрастная мутация. Парикмахерша, которой сто лет в обед, которая в очках с линзами толщиной в палец, каждый раз спрашивает Илью Ильича: Брови подравниваем? – Всенепременно! Анна Аркадьевна считает, что парикмахершу держат, потому что к ней хаживают верные старички типа Ильи Ильича. И когда-нибудь она в последнюю минуту жизни рухнет на клиента, воткнув ему ножницы в глаза.

На вопрос о детях Анна Аркадьевна ответила, что у них все в порядке, живут своей наполненной жизнью. Содержимое наполнения большей частью не доступно ей и мужу. Она пригласила Андрея, чтобы рассказать о том, что недавно побывала у его сыновей, познакомилась с женой Игоря и его очаровательными проказливыми внуками Сеней и Веней, они же Чук и Гек. Только в отношении малышей Анна Аркадьевна позволила себе восторженные эпитеты. Далее она излагала ситуацию неэмоционально и сухо, только факты. Не говорила по-свойски, какой замечательный мальчик Игорь, констатировала: судя по всему, из него вырос мужчина больших достоинств, и жену он выбрал, которая эти достоинства ценит и не погубит. Анна Аркадьевна отдает себе отчет, что этот разговор походит на вмешательство ее в дела его, Андрея, семьи, что в принципе недопустимо. Ее мотив, повод и оправдание только их старая дружба.

Андрей слушал не перебивая, кивал, то смотрел прямо на Анну Аркадьевну, то отводил глаза с болезненной гримасой. У него было лицо человека совестливого и честного, который подозревал за собой подлость, но тешился тем, что подозрения не имеют внятных доказательств.

Об этом Андрей и заговорил:

– Какой же я дурак! Что там… скотина! Мы давно не общаемся. Эсэмэску прислать в день рождения, а на Новый год уж и не обязательно. Я не знаю, не могу тебе сказать, когда, почему и за что это случилось. Я на них злился: послали меня? – ну и сами идите на фиг. Как мужик с мужиками. А они мои дети, сыны. Была ситуация. Игорь позвонил. Папа, ты не мог бы дать денег? На что, не говорил. Мне шлея под хвост: Папа понадобился, когда денег не хватает? Аня, я не богач, но зарабатываю прилично в строительной фирме. Я не последнее бы отдал. Я бы отдал последнее, если бы знал, что это на лечение Мишки! Игорь тоже в позу встал: Извини, папа, что побеспокоил. Потом еще была эсэмэска, что родились внуки. Мы тогда в лежку все с тяжелым гриппом, с осложнениями… Аня, у меня ведь другая семья, дочери тринадцать лет. Написал, что поздравляю, куда выслать деньги на пеленки. Ни ответа, ни привета. Аня, я собирался, планировал как-то, в смысле материально, отметиться. Веришь? Нет, не верь! Если бы по-настоящему хотел, то не отсиживался в кустах. Я подонок, сволочь. У-у-у – простонал Андрей.

– Держи себя, пожалуйста, в руках! Я с тобой встретилась вовсе не для того, чтобы разыгрывать сцены в духе романов Достоевского.

– Прости! Давай водки выпьем?

– Разве ты не за рулем?

– На машине, – подтвердил Андрей, – плевать!

– Тогда еще кофе и воды без газа.

Он сосредоточился, нахмурился и стал расспрашивать Анну Аркадьевну о формах его возможного участия.

– Ничего тебе не могу подсказать, – покачала она головой. – Знаю, что Аня с детьми живет на съемной квартире. Игорь что-то придумал с поступлением средств от его айтишных проектов. Но Игорь будет далеко. Их кровеносная система – Интернет – может плохо работать или вовсе отказывать. И тогда швах. Друзья-приятели готовы всячески помогать. Но я не обольщаюсь на этот счет. Не потому, что дети плохие, пообещают и не выполнят, а потому что Ане придется каждый раз просить. Ты знаешь что-нибудь противнее, чем просить, просить и просить? Я, конечно, закоренелая училка, но я не знаю большей свободы, чем порядок жизни – система, режим, график. Особенно когда жизнь не дает тебе вольности, когда ты в ответственности за беспомощных и слабых.

– Я тебя понял, Аня! И вовсе не тупая училка.

– Ага, обыкновенная статуя.

Был ее день рождения. Друзья приготовили сюрприз: длиннющий лист от пола до потолка, склеенный из агитпроповских плакатов. На их оборотах нарисован пьедестал с лесенкой надписей: ум, честь и совесть, обворожительная и привлекательная, высокое напряжение: не подходи – убьет… На пьедестале женская фигура с лицом – увеличенным фото – Анны Аркадьевны. Ей все это показалось лестным, остроумным, невероятно смешным. Она хохотала, требовала показать изнанку, где на плакатах наверняка имелись напыщенные солдаты: Защита Родины – наш долг! мускулистый атлет: Товарищи, на зарядку! или подавальщица с подносом, уставленном деликатесами: Обслужим культурно каждого посетителя!

Потом на кухне, когда Анна Аркадьевна колдовала над горячим, помогающая ей Валя участливо спросила, не обиделась ли она.

– Чему?

– Тебе тридцать исполнилось, а изображают каменной статуей.

Когда гости ушли, Анна Аркадьевна сняла плакат, была бы печка, сожгла бы в огне. На следующий день в учительской Валя спросила, почему она хмурая.

– Если в тридцать лет я уже монумент, то что буду представлять собой в сорок, пятьдесят? Засиженный голубями памятник?

– Анечка! – ласково погладила ее по плечу Валя. – Жили бы мы в славные прошлые века да были бы дворянских кровей, на твоем родовом гербе, знаешь, какой девиз имелся бы? «Милосердие и здравомыслие».

Вот так Валя умела: легко толкнуть тебя в пропасть, а потом подать руку и также легко вытащить. Причем смертельный полет вниз ты считала абсолютно заслуженным, а возвращение на поверхность ее, Валиным, благородным великодушием.

– Вспомнила наш плакат? – спросил Андрей. – На моей памяти и при скудных знаниях, только у Екатерины Великой в Питере есть подобный. Мы-то и хотели сначала под тот монумент себя изобразить. Фотоколлаж: наши тела как пьедестал. Но потом кто-то разумно предостерег, мол, Илюха начнет отстреливать из табельного и охотничьего оружия личности в пьедестале. Аня? – без паузы спросил он. – Ты считаешь, что я могу, вправе… после всего, после моей подлой трусости, войти, вклиниться, помогать…

– Наилучший момент, – перебила его мямлинье Анна Аркадьевна. – Кстати, девочки-подростки обожают возиться с малышами.

– Алена, моя дочь, обожает! Она им кем приходится? – у Андрея то стихало волнение, то снова вспыхивало. – Бабушкой?

– Дурачок! Ты Сене и Вене, в миру Чуку и Геку, – полноценный дедушка. Алена, твоя дочь, – единокровная сестра Игорю и Мише.

– Понял. Обыкновенная тетя.

– Однако твоя новая молодая жена невольно стала бабушкой. Как она к этому отнесется?

– С пониманием и даже с радостью. Она очень хороший и добрый человек. Ситуация с моими мальчишками ее тоже беспокоила. Как-то спросила, если я от сыновей отделился, то смог бы, случись что, и Алену бросить? Я оскорбился, больше к этой теме мы не возвращались.

– Вероятно, твоя жена думает, что, как это бывает при разводах, дети остались с мамой, фактически и фигурально. Но Валей там и не пахнет.

– Как и мной. Аня, скажи, мои мальчики… Они тебе объяснили, почему со мной… почему у нас так…

– Нет! Твои мальчики, Андрей, никогда, никому, ни в какой ситуации не станут рассказывать про плохих папу и маму. Это ниже их достоинства.

– Воспитанного без моего участия? – Андрей шмыгнул носом, опять предавшись самобичеванию.

Наверное, ему хотелось, чтобы Анна Аркадьевна принялась разубеждать, говорить что-нибудь утешительное, вроде того, что многие качества закладываются в детстве. Однако ей претило и врать, и резать правду. Она считала, что мальчики Казанцевы, Игорь определенно, Миша под вопросом, стали такими, какими ей показались, не благодаря, а вопреки.

– Ты давно видел Валю? – спросила она. – Вы общаетесь?

– Очень давно не слышал и не видел. Свят, свят, благодарение Всевышнему!

Анне Аркадьевне не понравилось, как Андрей брезгливо открестился. Валю нельзя просто выдернуть из их прошлого, из их молодости, значит – из взросления детей, которые были по сути общими. Забавные воспоминания, которым Андрей предавался вначале, могли быть просто игрой на публику.

Он опять стал говорить про свою новую семью. Не догадывался, не предполагал, не мечтал, что дом может быть теплым, отношения ровными, без надрывов, диких ссор и бурных примирений. Конечно, у них есть сложности, проблемы, как без них, но в целом он счастлив. Пусть Аня не думает, теперь он не будет по-настоящему счастлив, пока с сыновьями все не войдет в нормальное русло.

– Я не твоя ходячая совесть! – жестко произнесла Анна Аркадьевна. – Здравствуй, Андрей Казанцев, пришла тебе напомнить о себе. Уволь!

– Ты разбудила мою совесть. Спасибо тебе!

– Перестань! Пафос пригаси. Дело житейское. Побывала у двоих детей, заметила неполадок, поспешила тебе, по старой дружбе, донести. И ты бы, я уверена, например, обнаружив, что Илья завел шуры-муры с какой-нибудь молоденькой девицей, пришел бы и честно открыл бы мне глаза.

– Я… пришел бы? Открыл?

Испуганное замешательство Андрея было настолько потешно, что Анна Аркадьевна рассмеялась.

– Все так же проказница! – погрозил он ей пальцем. И, точно в отместку за свой смешной испуг, заговорил о бывшей жене. – Всегда удивлялся твоей дружбе с Валей. Вы могли болтать ночи напролет, до рассвета. Я видел, что ты ее любишь. Значит, было за что. И, возможно, Валя права, я кругом никчемный дурак, червяк и примитивная личность, а она вся из себя сокровище, раз Аня Павлова в ней души не чает.

Еще не хватало, чтобы она, Анна Аркадьевна, с ее так называемой монументальной добродетельностью была ответственна за семейную жизнь Казанцевых!

Анна Аркадьевна вдруг произнесла то, что никак не собиралась говорить. Она много лет назад дала обещание Вале, что не будет нападать на Андрея, вообще затрагивать эту тему. Плюс Илья Ильич решительно предостерегал: Не вмешивайся в чужую семейную жизнь!

– Не строй из себя жертву, Андрей! Ты бил жену!

– Я? Бил? Ты верила всему, что она говорила?

– Скажешь не было?

– Было, – сморщился Андрей, – два или три раза. Аня! Мне противно рассказывать, что она сама… провоцировала, напрашивалась. Это… это связано с ее сексуальными заморочками…

– Не хочу слышать!

– А я не хочу рассказывать, вспоминать! Если ты считаешь меня подлецом, пожалуйста! Уродом – на здоровье!

Он разозлился, и Анна Аркадьевна пошла на попятную:

– Ладно, кто старое помянет… Путь оно быльем порастет. Лучше я тебе расскажу, каким заядлым дачником стал Илья. Он всегда любил физический труд на свежем воздухе. Учитывая его отличные интеллектуальные способности, профессию и способ, которым он зарабатывал на жизнь, – кабинетный, это говорит о многогранности его натуры. Но, Андрей! Этот устроитель земель русских трудится по четырнадцать часов в день!

– Ты-то сама огородными забавами не увлекаешься?

– В меру, если не сказать чуть-чуть.

– У нас ситуация с точностью до наоборот. Жена – фанатка дачи, я же в детстве и юности столько лопатой напахался у бабушки в деревне, что на всю оставшуюся жизнь хватило. Лучше куплю картошку втридорога, чем буду ее сажать, полоть, окучивать, выкапывать. Но, как честный подкаблучник, я, конечно, на даче вкалываю. И думаю: «Труд сделал из обезьяны человека. А теперь не пошел ли процесс вспять?»

– Прекрасная мысль! – рассмеялась Анна Аркадьевна. – Обязательно ее до Ильи донесу.

– Без ссылки на источник мудрости!

Встреча с Андреем Казанцевым вдохновила Анну Аркадьевну. Кроме того, она разгадала, почему оказалась у Казанцевых-детей.

– Любаня и Лёнька еще те секретчики, – говорила Анна Аркадьевна вечером мужу по телефону. – Они точно просчитали, что если мне подсунуть одинокую молодую мать с двумя близнецами, то я займусь ее судьбой. Как тебе это интриганство?

Анна Аркадьевна рассуждала о том, что если Андрея Казанцева, отца-дедушку, выражаясь на языке наших детей, пробило, то мама-бабушка тем более должна откликнуться. Валя отлично умеет малой кровью, небольшими усилиями создать видимость участия. И это участие ценят гораздо больше, чем неустанную заботу другого, самоотверженного человека. Валя, конечно, не потратит ни времени, ни денег на невестку и внуков, но даже короткое общение с ней может стать для Ани вдохновительным.

– Задурит девочке голову, как тебе дурила?

– Илья, эта ситуация как по Пушкину. Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад.

– Ты все-таки не рассчитывай, что с этой гнилушкой Валей прокатит так же легко, как с Андреем, – предостерег Илья Ильич.

– Мне от нее ничего не нужно. Только успокоить собственную зудящую совесть. Пусть живут, как хотят, флаг в руки и перья в…

– В задницу?

– Фу, как ты бываешь вульгарен! Это все сельское хозяйство! Работа на земле провоцирует эмоциональную скудость выражений, их экспрессию, в коей самые жесткие – бранные выражения. Перья для легкости полета вставляют в уши!

– Ты сейчас с кем разговаривала? Мы люди простые. Вот сегодня для отхожего места яму копал.

– Зачем, у нас же туалет в доме?

– Далеко бежать, участок-то теперь не маленький. Ань, ты меня услышала?

– Про отхожее место?

– Почти. Не жди, что второй раз прокатит так же легко.

Анна Аркадьевна не позвонила Вале, отправилась к ней без предупреждения.

Неделю или десять дней назад Анна Аркадьевна вытащила из почтового ящика записку от Вали.

«Бросилась к тебе как в “скорую помощь”. Ты меня спасала много раз. Я подлая эгоистка, наверное. Или точно. Плохо соображаю. Приезжай ко мне!»

Ниже был ее адрес.

«Про ”скорую помощь” – это лыко в строку», – подумала тогда Анна Аркадьевна. Ее коллега со слов мужа, врача «скорой», рассказывала, что на каждой станции есть свои бабульки Марьванны, которые вызывают «скорую» через день, потому что давление и в груди жмет. Им говорят, что все машины на вызовах, приняли ли вы таблетки, позвоните через час, если давление не упадет. Чертыхаясь, врач все-таки отправится к Марьванне. Если старушка преставится, а было три вызова от нее – намылят шею так, что позвонки наружу.

Анна Аркадьевна никаких кар за игнорирование крика о помощи получить не могла. Гадать не требуется: Валю то ли бросил этот ее Тофик? Салик? То ли его в турма пасадили, то ли официальная семья взбунтовалась, то ли мулла к порядку призвал. Баха, его звали Баха, приказал долго жить, в переносном смысле, а не в кладбищенском.

Записка испортила настроение Анне Аркадьевне, потому что ехать к Вале она не собиралась. Это было все равно, что откликнуться на приглашение посетить капкан. Валя после свидания в Кисловодске опять вознамерилась ставить на Анну Аркадьевну капканы и раскидывать сети. Как ни оправдывайся, мол, это было уже много раз, проходили, знаем, Анна Аркадьевна оказывалась немилосердным человеком. Точно захлопнуть дверь перед нищенкой. Даже если ты точно знаешь, что впусти нищенку в дом, через некоторое время она будет сидеть в кресле, дымить сигаретой, потягивать чай, а ты носиться вокруг нее с подносами. Однако, не впустив, ты чувствуешь себя подлой эгоисткой. Анна Аркадьевна подобные чувства не хотела переживать, а Валя их настырно вызывала. Ложка дегтя в бочке с медом превращает содержимое бочки в отвратительную субстанцию. Их прошлая дружба – мед – отравлена вынужденной бессердечностью Анны Аркадьевны.

Теперь ситуация изменилась. Анна Аркадьевна постарается свести до минимума обсуждения коварного Бахи, проговорит общие слова утешения и поведет речь о главном, о детях и внуках Вали. Будет говорить кратко, пресечет попытки Вали войти в положение, сошлется на занятость и быстро уйдет. Может не отпускать такси? Отбарабанить урок и смыться? Нет, это совсем уж грубо.

Валя жила в таунхаусе – длинном двухэтажном доме, порезанном как пирожное на кусочки – отдельные квартиры с изолированными входами, то есть без общего подъезда. Когда Анна Аркадьевна видела таунхаусы, всегда вспоминала офицерские бараки их молодости. Вот бы тогда было такое! Забывала спросить Илью, строят ли сейчас подобное жилье для военных.

Поселок был не из элитных – без внешней охраны, без КПП и шлагбаума. Еще Москва, уже Москва, Новая, присоединенная и жуткая даль. Две с лишним тысячи рублей за такси пришлось заплатить, притом что в пробках не стояли. В поселке был только один достроенный таунхаус, но явно не все квартиры заселены. Вокруг же: разной степени недостроенные дома и котлованы без признаков трудовой активности, перерытая земля, груды строительного мусора. Чистой, заасфальтированной была единственная дорога, по которой такси подъехало к Валиному дому.

Она открыла дверь на звонок Анна Аркадьевны. Красивая жизнерадостная женщина. С мокрыми, высыхающими после душа волосами, в небрежно запахнутом на голое тело шелковом кимоно с драконами. Ни следа безутешного горя или отчаяния.

– Аня, ты?

– Валя, я. Вы писали, мы читали, приехали. Здравствуй! Можно войти?

– Конечно, проходи! – Валя изобразила гостеприимную улыбку, как выдавила засохшую пасту из тюбика.

Анна Аркадьевна шагнула в холл-прихожую. В нем должны были иметься, но не наличествовали две двери – на кухню и в гостиную. Из прямоугольных проемов для не вставленных дверей клубилась засохшая монтажная пена. Даже по этому тесному кусочку жилья можно было судить, что все тут недоделано, что въехали сюда по нужде. Из холла поднималась лестница на второй этаж.

По лестнице спускался Юра. Кисловодский протеже Анны Аркадьевны. Тоже мокрые волосы, голый по пояс, цветастые шорты до колен.

Анна Аркадьевна приморозилась к полу, Юру пригвоздило на последних ступеньках лестницы. Они смотрели друг на друга. Все было понятно без слов. И было неважно, как она смотрит на него, как он смотрит на нее. Анне Аркадьевне следовало бы скривиться и молча уйти. Юре нужно было бы пожать плечами, повернуться и подняться по лестнице. Но они стояли и смотрели друг на друга.

Звуковое сопровождение обеспечивала Валя.

Она в полном раздрае чувств приехала к подруге Ане, той не было дома. Оставила записку, у почтовых ящиков столкнулась с мальчиком, он в ту же ячейку опускал ключи. Это были ключи от Ольгиной квартиры, вспомнила Анна Аркадьевна. Мальчик был такой несчастный, отправлялся жить в какое-то жуткое строительное общежитие в вагончиках. Кому плохо от того, что Юрочка сейчас здесь и с ней? Она говорила и приближалась к мальчику, обняла его за талию, устроила его руку у себя на плече, прижалась головой к его животу. Валин халат откровенно распахнулся, драконы, как театральный занавес, уехали в сторону, обнажились красивые Валины груди.

Валя изо всех сил давила на рычаг мощности своего гипнотического излучателя. С очаровательной шаловливой улыбкой, придерживая руку Юры на своем плече, заговорила о том, что во все времена были женщины бальзаковского возраста, которые делали счастливыми мужчин много их младше. Вспомним Францию. Диана де Пуатье стала фавориткой двадцатилетнего дофина, когда ей было сорок лет и оставалась ею два десятилетия до смерти короля. Мадам де Ментенон была няней детей Людовика Четырнадцатого и стала его тайной женой, после смерти официальной супруги, в сорок восемь лет. Прожила почти до девяноста лет, до последнего была окружена толпой поклонников. Можно еще привести примеры из близких нам времен…

– Не надо примеров, – перебила Анна Аркадьевна. – Счастье не в том, что есть такие женщины. Беда в том, что есть такие мужчины.

Юра дернулся и хотел вырваться из Валиного захвата, но передумал, в его взгляде появился вызов.

– Мальчик? Мой мальчик? – проворковала Валя, задрав голову.

– Этот мальчик не пропадет, – сказала Анна Аркадьевна.

Скандальная баба, что жила внутри Анны Аркадьевны, иногда вылезала во время ссор с мужем, по сравнению с той, что сейчас появилась на свет, была образцом воспитанности, прекрасных манер и культурной речи. Эта вторая баба не знала удержу, сыпала обвинениями, не заботясь подбором слов, даже наслаждалась, используя грубые и вульгарные. Баба-обличительница не жестикулировала, не размахивала руками, не выказывала попыток заехать по лицу своей противнице, но ее слова были хуже любых пощечин.

Валя отскочила от Юры, за ее спиной на стене висело зеркало, в котором Анна Аркадьевна видела себя – говорящую скульптуру, разевающую рот куклу, внутри которой кто-то включил магнитофонную запись с отборными проклятиями. Кукла-баба подчеркнуто ясно, едва ли не по слогам, произносила выражения вроде: гадина, мерзкое животное, подлая змея.

Оскорбления перемежались фактами, о логике Анна Аркадьевна сейчас, конечно, не заботилась, она вообще не понимала, кто говорит ее голосом, откуда взялась эта баба-кукла.

Анна Аркадьевна говорила про Мишу-наркомана. Про Игоря, который его лечил, вкалывая как проклятый, а вы с Андреем ни копеечки. Про то, что у Игоря семья, дети, твои, подлая развратная баба, внуки, а он, Игорь, – в Сибирь с Мишей, надеется вылечить брата, спрятавшись в тайге. Как будет жить твоя невестка и внуки-близнецы здесь, в Москве? Ты скачешь из постели в постель, бешеная матка покоя не дает, о лаврах французских фавориток мечтаешь. Да ты просто старая шлюха! Сексуальная маньячка. Нет у тебя ни совести, ни чести, а есть только похабный зуд между ног. Тебе жалко времени потратить на родных сыновей! Ты, возможно, единственная могла бы спасти старшего сына и облегчить непосильную ношу, которую взвалил на себя твой младший сын. Вместо этого ты снимаешь мальчиков у почтовых ящиков. Как я тебя ненавижу! Ты как та, как ее… гусеница, бабочка, жучок… ты ж у нас биолог… которая совокупляется и одновременно поедает партнера. Мужчины, женщины – в данном аспекте неважно. Ты меня столько лет жрала и впрыскивала наркотик удовольствия! Врала мне, что муж тебя бьет. Я верила. Страдала, Илья запрещал вмешиваться. Что? Что ты там вякаешь? Илья тебя давно распознал, он тебя ненавидит как нечто отвратительное и вредное, как глистов. Ты большой глист, обернутый женской плотью. Вползаешь в душу и жрешь, жрешь…

«Слишком много повторов слова “жрешь”», – сказал кто-то трезвый, проснувшийся в сознании Анны Аркадьевны. Наверное, он перегрелся и потребовал закончить выступление.

Анна Аркадьевна задохнулась от нехватки воздуха и жажды. Заливал пот: волосы прилипли к черепу, по спине текли горячие капли, ступни, несколько минут назад ледяные, теперь ерзали на стельках как на горячем масле. Очень хотелось пить, но попросить стакан воды значило выказать слабость. Просить – всегда слабость.

Схватилась за горло, выскочила на улицу.

Пыталась идти ровно, но ее шатало, несколько раз споткнулась, зачерпнула пыль. Очнувшийся голос разума спорил с бабой-скандалисткой, которая не хотела сдаваться.

– Ай-ай-ай! Как не стыдно? Ты вела себя недопустимо! Ты ли это?

– А кто ж еще? Хоть раз в жизни высказаться. Имею право!

– Нет, не имеешь. Вспомни маму. Когда она после ссор извинялась перед папой, то говорила, что это была не она, а какая-то другая она. И ты думала, чтоб тебе, мама, не заткнуть эту другую, не удавить навеки?

– Однажды я ей так и сказала. Мама ответила, что я ничего не пониманию, а то, что она бросала папе в лицо, чистая правда.

По шоссе в обе стороны мчались машины. Пустыри, стройка, раскуроченные обочины, ни магазина, ни продуктовой палатки, а пить хочется отчаянно.

Ее догнал Юра, взял за локоть:

– Анна Аркадьевна!

Он был в тех же шортах, но футболку надел.

– Не желаю тебя видеть!

– Да, конечно, – не опустил ее руки. – Только мне кажется, вам плохо.

– Мне отлично! Убирайся! Господи! Как хочется пить! Где тут найти воду?

– Понял. Подождите здесь.

Он подвел ее к штабелю бетонных плит, усадил. Вышел на дорогу и принялся размахивать руками. Остановился черный автомобиль, водитель опустил стекло, Юра склонился, что-то сказал, водитель протянул в окно пластиковую бутылочку. Сразу не уехал, что-то спрашивал в спину Юре.

Он оглянулся:

– Всем нормально. Спасибо, мужик! Двигай.

Анне Аркадьевне показалось, что вода из бутылочки, к горлышку которой она приникла, не сразу поступила вовнутрь, а будто через препятствие, размочив сухие перепонки. Но уж когда большими глотками-порциями полилась вниз, наступила благодать.

– О! – выдохнула Анна Аркадьевна, оторвавшись от бутылочки. – Блаженство!

Юра сел рядом:

– Вам лучше?

– Значительно. И в твоих услугах я больше не нуждаюсь.

Достала телефон, чтобы вызвать такси. Увидела, в открытом мыске босоножек свои грязные пальцы. Она вся грязная: потная, липкая, забитая пылью – внутри и снаружи.

– Вы меня презираете? – спросил Юра. – Я вас никогда такой не видел.

– Я сама себя такой никогда не видела. Такси прибудет через пятнадцать минут, – прочитала Анна Аркадьевна сообщение на телефоне. – Я предпочла бы провести их в одиночестве. Спасибо за воду!

– Вы меня презираете? – повторил он вопрос.

– Мальчик…

– Я вам всем не мальчик! – зло перебил Юра. – Давно не мальчик. Я ведь не знал про ее сыновей и вообще.

– Надо тебя пожалеть? Но ведь ты, как только что заявил, давно не маленький мальчик. Твое общество не доставляет мне удовольствия, оно мне в тягость. Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы вы меня уважали! Именно вы!

Не прощаясь, он повернулся и двинулся обратно. Анна Аркадьевна смотрела, как он удаляется. Сначала быстро шел, потом побежал. Куда, к чему ты прибежишь, мальчик?