Читать книгу "Дом учителя"

Она вышла с совещания взлохмаченная (психологически) и тяжело дышащая (натурально). Финансирование программы урезали на треть. От этой трети еще половину разворуют на местах, и людям, педагогам, которые работают с одаренными детьми, достанутся крохи.

– Здравствуйте! Я Зайцев.

К ней шагнул мужчина среднего роста, полноватый, лысоватый, в отличном костюме, в белоснежной рубашке, побывавшей в стирке не более двух раз, Анна Аркадьевна в этом прекрасно разбиралась, при консервативном галстуке темно-синего цвета с едва заметными горошинами.

– Добрый вечер! Рада вас видеть, – дежурно растянула губы Анна Аркадьевна и лихорадочно думала: «Зайцев? Кто у нас Зайцев? Из финансового департамента?»

– Папа Лены, который вам регулярно звонит.

– Да, конечно! Егор Петрович. Чем обязана?

Он легонько взял ее за локоть и повел по коридору. Улыбался, и не нужно способностями физиономиста обладать, чтобы понять, чему он радуется. Фото в Интернете могло быть приукрашено фотошопом, а натура в жизни косорылой старой дурнушкой. Живая Анна Аркадьевна оказалась вполне ничего себе.

– Куда вы меня тащите? – остановилась Анна Аркадьевна, опомнившись.

В не цепком, но ощущаемом захвате Егора Петровича ее руки была энергия власти – мужской, волевой, заставляющей подчиняться.

– На воздух, на свободу, в театр. У меня два билета, – Егор Петрович вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт. – На премьеру в Театр Наций.

– Я не театралка.

– Тогда просто прогуляемся по улице.

На улице который день лил унылый холодный дождь, и москвичи с тоской мечтали, что ледяные струи превратятся, наконец, в снежинки.

Анна Аркадьевна выразительно хмыкнула.

– Посидим в кафе, поболтаем, – быстро нашелся Егор Петрович.

– Я должна вам сказать…

– Да не надо! – протянул он с досадой, которая никак не подходила чиновнику высокого ранга, а скорее напоминала завывание блатного авторитета. – Будто я не знаю, что вы хотите сказать. Что-нибудь вроде мое поведение неуместно. Анна Аркадьевна, не принимайте меня за пошлого приставаку. Я вас не клею, не покупаю, не предлагаю на личном самолете отправиться на уик-энд в Арабские Эмираты. Хотя если вам хочется песка и моря…

– У вас есть личный самолет?

– Нет. А вы имеете дело только с теми, у кого есть персональный лайнер?

– Егор Петрович!.. – шумно вздохнула Анна Аркадьевна и не смогла продолжить, потому что он опять ее перебил.

– Где ваши пальто и сумка?

– В кабинете, в отделе.

– Это где?

– Двумя этажами ниже.

– Пошли. – Он снова взял ее за локоть и направился к лестнице. – Рванем-ка в чебуречную? Была такая во времена моего студенчества. Может, сохранилась? Вы будете есть фантастические чебуреки, по рукам потечет сок, а я стану рассказывать, как мы пацанами тырили аккумуляторы на автобазе, чтобы отлить печатки и кастеты из свинца. Не отказывайтесь! Неужели жалко час времени потратить?

– Вы человек-танк?

– Точно! Как стал на гусеничный ход в маленьком городке за Уралом, так и покатил.

Им встретился замначальника управления, в котором работала Анна Аркадьевна, несколько минут назад урезавший бюджет с пространными рассуждениями о государственной целесообразности. Увидев конвоируемую Анну Аркадьевну, замначальника притормозил, раскланялся с Егором Петровичем подобострастно вы меня помните? Егор Петрович небрежно кивнул, продолжая развивать тему танка, говорил Анне Аркадьевне, что у нее, конечно, имеются бронебойные снаряды, но пускать их в ход смысла не имеет, потому что он – танк добрый и миролюбивый.

Егор Петрович остался ждать в коридоре, Анна Аркадьевне зашла в кабинет, следом – замначуправления.

Кивнул на дверь:

– Это Зайцев? Из Совмина?

Она пожала плечами.

– Анна Аркадьевна, возможно, изыскав резервы, мы сможет вернуться к обсуждению вашего проекта.

Ей вдруг захотелось схватить со стола стопку папок и треснуть замнача по голове.

Вместо этого она надела пальто, повесила на локоть сумочку, медленно натянула перчатки:

– Это Зайцев. Фамилия встречается так же часто, как Волков или Медведев. Всего доброго!

Выйдя за дверь, она быстро пошла, отбивая каблуками сапожек злую дробь. Проект стоил того, чтобы, поступившись принципами, она добилась бы достойного финансирования. Обычные игры-интриги, рука руку моет ты чей, он откуда, к кому ты вхож, какие проблемы можешь решать. Через некоторое время ее обязательно попросили бы связаться с Зайцевым, попросить его содействия. И то, что она прикрывалась Зайцевым не для личной выгоды, не в карман себе деньги клала, значения не имело. Тебе помогли, и ты будь любезна.

– Что там было? – спросил широко шагающий Зайцев. – Почему вы нервничаете?

– Вас опознали.

– Не надо было кочевряжиться и соглашаться, когда я звонил по телефону.

– Знаете что! – резко остановилась Анна Аркадьевна.

– Знаю. Не первый год в эти игры играю. Чебуреки! Если бы вы их хоть раз в жизни пробовали, то у вас свистело бы в желудке, как у меня сейчас.

– Вы меня в театр приглашали, – продолжила движение Анна Аркадьевна. – Собирались сидеть в зале и курлыкать животом? Кстати, билеты в этот театр по астрономическим ценам. Поэтому вам, вероятно…

– А говорили, что не театралка. Это приглашения, бесплатные, на третий ряд партера. Свято место пустым не останется.

Пока они дошли до машины, успели еще несколько раз мелко поссориться и помириться. Точно подростки.

«Если я его сейчас спрошу, на кой ляд он мне сдался, – думала Анна Аркадьевна, – он ответит, что на какой-то да и сдался. И будет совершенно прав».

Персональный автомобиль Зайцева, Анна Аркадьевна не разбиралась в марках, напоминал черный облизанный леденец и стоял в категорически-неположенном месте. Водитель, тридцатилетний верзила в строгом костюме, с непроницаемым лицом тупого и честного американского спецназовца, вышел, распахнул огромный зонтик и проводил хозяина и даму к задней дверце машины.

На тротуаре у входа в чебуречную пропитывалась дождем очередь из десятка человек – не бомжеватых, хорошо одетых, что было странно, потому что и вывеска, и пластиковые столики и стулья, видневшиеся в окне, выдавали заведение дешевое и непрезентабельное. Анна Аркадьевна и Егор Петрович встали в конец очереди, укрывшись от дождя гигантским зонтом. Зонты тех, кто находился впереди, были заметно мельче. Как же! Большому начальнику – большое опахало. Но хотя бы его автомобиль не притаранился тут же, да и некуда было, уехал за поворот. И Егор Петрович не прошел в помещение, демонстрируя свои корочки и требуя обслужить их без очереди. Если бы пошел, Анну Аркадьевну только и видел бы.

– Надо же, чебуречная сохранилась, – сказала Анна Аркадьевна. – На моей памяти многие маленькие торговые точки меняют названия и род деятельности с регулярностью смены сезонов природы. Продуктовые магазины превращаются в хозяйственные, кафешки – в пекарни, обувные мастерские – в стоматологические клиники. Дольше всего живут аптеки и банки. Иностранцы, кстати, отмечают, что у нас много аптек, банков и цветочных магазинов.

– Мол, мы богатые, но больные.

– И любим украшать жизнь.

Егор Петрович мерз, терпел, старался не постукивать зубами.

– Дрожите? – не без насмешки спросила Анна Аркадьевна. – Пальтишко-то на вас стильное и дорогое. Но не по погоде. Пофорсить, от автомобиля до подъезда вальяжно пройти.

– Вибрирую в предвкушении.

– Мне сии жертвы было бы верхом самомнения приписать на собственный счет. Все ради чебуреков.

– Естественно. Куда вам против чебуреков.

Он, вероятно, уже был сам не рад, что пустился в авантюру.

Анна Аркадьевна зловредно подлила масла в огонь:

– Ботиночки ваши модельные, – указала на обувь Егора Петровича, – в луже стоят, а по цене-то, наверное, как крыло самолета? Теперь им кранты.

– Да и черт с ними! Что вы привязались к моей одежде? – шмыгнул носом Егор Петрович.

Анне Аркадьевне стало его жалко. И она не произнесла заготовленную фразу про то, что чебуреки здесь уже будут не те, повар сменился, да и в голодной юности позеленевшая колбаса на черством хлебе кажется верхом вкуснятины.

– Интересно, в других языках существуют ли полные синонимы: «бог с ним» равняется «черт с ним» и «даже хрен с ним». Бог знает, дьявол знает, леший знает, – сумничала Анна Аркадьевна.

– Пусть сначала переведут простые русские слова «пошлость» и «заодно», а потом мы с ними поговорим о Боге и черте.

Егор Петрович рылся в карманах в поисках платка, из носа у него текло как у двухлетнего ребенка в момент прорезывания коренных зубов – безостановочно. Анна Аркадьевна расстегнула сумочку, достала бумажные платочки, протянула без слов, он взял без благодарности. Точно они были давно знакомыми родными людьми.

– Вы интересуетесь сравнительной филологией? – спросила Анна Аркадьевна.

– Понятия не имею, что это такое. У нас один кадр на предварительных переговорах… Это когда специалисты сначала согласовывают документы, а потом первые лица подписывают. Он интересничал, вставлял «пошло» и «заодно». Когда мы их стенограмму прочли, волосы на всех частях тела дыбом встали. Жаль, я тогда не знал, что есть сравнительная филология, я бы ему по этой филологии врезал, а не по нежным частям тела. В смысле по ушам. А вы что подумали?

– А я жена офицера и потому не переношу казарменного юмора.

– «Потому» – это кокетство. Но намек я понял.

Чебуреки были восхитительные и напрочь, казалось, исключали разговоры умные, кокетливые, дурашливые или ностальгические. Когда так вкусно, интеллект спит в обнимку с флиртом. Однако Егор Петрович время от времени, пока несли следующую порцию, бурчал, что хорошо бы тяпнуть рюмку-другую водки, но здесь не продают, лицензии, наверное, нет, а он не догадался прихватить фляжку. Чебуреки запивали горячим ароматным зеленым чаем, опять-таки, по словам знающего Зайцева, единственно правильный вариант, потому что холодное пиво или, упаси бог, кока-кола, то же самое как с пловом, – верный заворот желудка, кишечника и прочих органов по списку, вплоть до операционного стола, с его приятелем был такой случай, когда ездили с визитом в Узбекистан, а там медицина тогда была на уровне сельской больнички, жене президента посылали самолет с врачами и аппаратурой для УЗИ. Как олухи! Могли бы за это УЗИ слупить с них, например, договор об особом положении русских. Мы вообще олухи романтические. При Беловежском сговоре украинцы легко отдали бы Крым за независимость, и сейчас мы не хлебали бы санкции.

Они ели с аппетитом, со свистом втягивая бульон из чебуреков, а когда он проливался, облизывали края ладоней, нисколько не заботясь хорошими манерами.

Анна Аркадьевна ела молча, а Егор Петрович жевал и говорил, жевал и говорил. Анна Аркадьевна вспомнила кисловодского Каптенармуса. Тот пил водку, пьянел, потел и говорил о себе-тузе. Егор Петрович пил только чай, отогревался, но пьянел. О чем свидетельствовал словопоток, имевший весьма отдаленное отношение к самовосхвалению, но все-таки имевший место.

Кафешка не располагала к посиделкам, к долгой и приятной застольной беседе. В большие окна видна очередь на улице. Вереница зонтов-грибочков, наползающих друг на друга, не уменьшалась, освещалась мигающими огнями реклам и проезжавших автомобилей. Сюда приходили вкусно поесть и уступить место другим.

– Какого лешего я с вами разоткровенничался? – удивился Егор Петрович, жестом подозвав официанта и попросив счет.

– Вы меня спрашиваете?

Когда принесли счет, Анна Аркадьевна повеселилась. Егор Петрович забыл бумажник в автомобиле. Он был без денег, золотых и платиновых карточек. Официант сказал, что они принимают только наличные. В ста метрах от грозного здания бывшего КГБ, в полукилометре от Кремля! Вот это льготы! За чебуреки! Егор Петрович покраснел, даже несколько распух, и с него впервые слетели многолетние напластования шелухи опытного чиновника и проступил оскандалившийся юноша. На несколько секунд. Потом снова явился знающий себе цену мужчина.

– Забавно! Черт знает, сколько времени за меня не платила женщина. Забавно!

У Анны Аркадьевны было преимущество, пусть и в виде кошелька в сумке. И она могла ерничать:

– Черт знает, сколько не приходилось, значит, когда-то приходилось? Вот как бывает. А с первого взгляда вы не похожи на подрощенного альфонса.

Зайцев поперхнулся.

– Я. Никогда. Не был. Альфонсом.

– Ничего личного, как говорят наши заокеанские кумиры.

– Вы же понимаете, что я верну с лихвой?

– И выкажете вздорную мальчишескую гордость? Чебуреки были восхитительны. Моя зарплата позволяет оплатить ужин с интересным собеседником, даже если он, – не удержалась от шпильки Анна Аркадьевна, – предпочитает монологи. Чебуреки стоили ваших монологов.

Они препирались, выходя из кафе, когда Егор Петрович звонил водителю, пытался раскрыть закапризничавший зонт. Когда зонт наконец выбрызнул громадным куполом, то ударил в лицо молодому человеку, стоящему первому в очереди.

– Дядя! Поосторожнее со своим парашютом!

И снова из Егора Петровича выскочил самолюбивый мальчишка, хотел ответить грубостью, но Анна Аркадьевна опередила:

– Простите великодушно! – улыбнулась молодому человеку, потянула Зайцева к проезжей части и как бы сама себе сказала: – Большая сигара, большой автомобиль, большой зонт… прямо по Фрейду.

Ее победа казалась безоговорочной. Она этого чинушу, перед натиском которого вначале растерялась, задвинула!

Неужели ее ликование было столь явно?

– Не радуйтесь раньше времени, – спокойно и даже лениво сказал Егор Петрович. – Мы отвезем вас домой, – кивнул на подъехавший черный леденец.

– Нет, благодарю! Подвезете меня, пожалуйста, до метро. Впрочем, я лучше пройдусь. Тут недалеко, и у меня есть свой зонтик.

– Тогда я тоже поеду с вами на метро, а Сережа двинет по поверхности и заберет меня около вашего дома.

– Егор Петрович! Я хочу, чтобы вы не заблуждались в отношении нашей сегодняшней встречи. Жизнь, как известно, идет по спирали, – Анна Аркадьевна нарисовала в воздухе восходящую кривую. – Вы сейчас на витке, соответствующем периоду мальчишеского хулиганства, которое есть испытание мира и себя. Если мальчик не совершает или, точнее, не позволить ему совершать проказы, как то: бить футбольным мячом в окна первого этажа, поджигать кнопки в лифте и более того – мучить животных, то из мальчика с большой долей вероятности вырастет мужчина, не способный преодолевать житейские трудности…

– Не старайтесь, – перебил Зайцев. – Я давно понял, что вы умная женщина. Из тех, что под каждый чих подведут научную базу. Зачем? Потому что боятся. Чего? Самих себя. Умных баб, кстати, гораздо больше, чем умных мужиков, хотя они…

– Не трудитесь, – теперь перебила Анна Аркадьевна, от которой стала ускользать победа. – Я тоже отдаю должное вашему уму и опыту. Но я мерзну, а вы вообще кандидат на бронхит, трахеит и прочую ангину.

– Вот тут мне диагнозы ставите, а Сережа создает пробку. Надо думать о людях, Анна Аркадьевна!

– Прощайте!

Она попыталась уйти, но жесткий захват плеча, в котором не было ничего от эротичного конвоирования по коридорам министерства, ее остановил.

Зайцев впихнул ее на переднее пассажирское сиденье своего личного автомобиля.

– Сережа, доставь по адресу. Я позвоню. Вперед!

С Анной Аркадьевной давно не случалось, чтобы чья-то воля пересилила ее волю. Мужская воля. Запретное удовольствие подчинения. Ее муж Илья не был рохлей. Отраженным светом, слухами, пересказами, тостами на днях рождения Ильи она узнавала о его поступках не просто волевых, а на грани жизни и смерти. Он рисковал жизнью безрассудно и смело. Когда не было ее. А с ней: Анечка что? Анечка как? Анечка где? Надутые губы, насупленные брови – обижен, расстроен, надумал сорок бочек арестантов. Муж-ребенок. За ребенка ответственность громадная, ребенка нельзя предать.

– Простите? – спросила она.

Водитель, кажется, давно с ней говорит.

– Назовите адрес, пожалуйста!

– Ближайшая станция метро.

– У меня приказ довести вас до дома.

– Я вправе отменить приказ?

– Нет.

– Притом, что ваш начальник без пальто, в туфельках за миллион рублей, которые расквасились, как дешевые лапти. У него, кстати, и денег на такси нет, бумажник-то его здесь.

– Назовите, пожалуйста, адрес.

– Воля ваша.

На метро Анна Аркадьевна добралась бы гораздо быстрее. Московские пробки – проклятие и возможность побыть наедине с собой. Она позвонила мужу, соврала, что едет на такси, потому что измучена, совещание закончилось отвратительно, хотя денег сколько-то выделили. Пусть Илья ужинает без нее и не волнуется.

В салоне автомобиля было уютно. Почти неуловимо пахло натуральной кожей и хорошими мужскими духами. Едва слышно журчала музыка, джаз. За окном, к которому привалилась Анна Аркадьевна, шел дождь, точно специальный – для терпивцев в автомобилях он цветно играл с огоньками. Анна Аркадьевна, как в Кисловодске, в начале своего санаторно-курортного лечения, сидя на лавочке во дворе Татьяны Петровны, думала лениво, релаксично обо всем и не о чем.

Водителю Сергею кто-то упорно названивал. Звука у телефона не было, только з-зз-зыкающая вибрация. Сергей совал руку в карман брюк и отключал вызов.

– Ответьте! – сказала Анна Аркадьевна. – Мальчик, по вашей милости и благодаря моему нежеланию подвергать вас гневу начальства, мы будем еще два часа тащиться. Кому-то вы настоятельно нужны. Этот кто-то уж наверняка будет поважней, чем я.

– Да? Спасибо! Извините.

Из его коротких вопросов и быстрых ответов – те и другие с тревогой, искренней, отцовской, Анне Аркадьевне стало все ясно. Сергей попросил дать трубку кому-то и этому кому-то велел сидеть ниже травы, тише воды или уметаться из их квартиры.

– Извините! – сказал он, вернув телефон в карман.

Наружу вылез тот чертик (или божок), которого Анна Аркадьевна, в сущности, не любила, спал бы и спал, чего тебе неймется, но придушить не решалась. Есть ребенок, у него проблемы, ты можешь худо-бедно их разрешить.

– Сергей, у вашего сына аутизм?

– Да.

– Какая форма? Кто его наблюдает?

– Не знаю. Жена всем занимается. Приехали родные, полезли к Ваньке с подарками, он орет, описался, хотел в окно сигануть. Извините!

– Сколько Ване?

– Пять лет.

– Вы его не отдали в интернат, хотя вам предлагали.

– Это наш сын.

– У вас найдется бумага и ручка? Где ж тут им быть? Только виски, небось напиханы по отсекам, – говорила Анна Аркадьевна, роясь в своей сумке.

– Да, виски в подлокотнике.

– Сергей, я шучу! Моя визитка со служебным телефоном, по которому меня не поймать. На обороте пишу свой сотовый и адрес электронной почты. По нему надо выслать, предварительно, естественно, отсканировав, все имеющиеся документы. Медицинская книжка Вани, результаты тестирований, заключения – все-все. Я покажу их одному чик-чирикнутому психологу-неврологу. То есть он нормальный ученый, со степенями и публикациями. Он занимается детьми с аутизмом. Их становится все больше и больше. То ли потому что диагностика улучшилась, то ли с нашим миром что-то не в порядке. Сергей, вы знаете, что дети-аутисты – это не умственно отсталые? Иногда даже напротив, с потрясающими способностями, которые, чего греха таить, очень нелегко выявить. Моя дочь работала волонтером в интернате для аутистов. Однажды сказала, что это люди будущего. Мол, мы все надоели друг другу, трындим и трындим, аутистам природа отрезала средства коммуникации. Известные нам средства. Но их, странно и необычно одаренных, наделила какими-то иными средствами, нами непознанными.

Они ехали долго. Анна Аркадьевна говорила и говорила. Самой себе напоминала Каптенармуса и Зайцева, жующего чебуреки. Говорила и думала о том, что невролог чик-чирикнутый, кажется, эмигрировал, значит, придется искать другого.

Около своего дома, когда Сергей остановился, вышел из машины и распахнул перед ней дверцу, она, выйдя, попросила его:

– Пусть все, что касается Вани, останется между нами. Егора Петровича не следует в это посвящать. Я оставила вам свои координаты и надеюсь на вашу солидарность бравого американского спецназовца.

– Почему американского? – удивился Сергей, впервые проявив какую-то эмоцию. – Я русский. В прошлом десантник.

3

Утром следующего дня за завтраком, слопав яичницу с погруженными в яичную смесь маленькими гренками, как он любит, с помидорами, луком и сыром, запив чаем, поднявшись из-за стола, поблагодарив, Лёня сообщил, что у него есть девушка, с которой он намерен совместно проживать.

У Анны Аркадьевны мгновенно вылетели из головы события предыдущего дня, точнее – их послевкусие. Ее мальчик женится!

– Ты женишься?

– Мамочка, – сын чмокнул ее в макушку, – пока это тест-драйв.

Вышел из кухни, рекордно быстро в прихожей оделся и был таков. Анна Аркадьевна не успела бы схватить его за лацкан пальто – черного, драпового, ниже колена, страшно элегантного.

Она посмотрела на дочь и мужа:

– Тут только я в шоке?

– Анечка, рано или поздно это бы… Яичница осталась?

– Я пойду, спасибо! – на ходу допивала кофе Любаня.

– Нет! Сядь! – рявкнула Анна Аркадьевна.

Илья Ильич соскребал со сковородки остатки яичницы.

– Чего ты так разнервничалась?

– А чего ты не разнервничался? Любаня! Ты ее знаешь? Ты с ней знакома?

Дочь покорно кивнула. Она сочувствовала маме, из-за этого сочувствия было невозможно понять, как Любаня относится к так называемой пробной невесте брата.

– Что ты о ней думаешь? Что она собой представляет? – сыпала вопросами Анна Аркадьевна.

– Она… – Любаня неопределенно поводила в воздухе руками, – инопланетянка.

– В каком смысле? – насторожилась Анна Аркадьевна.

– Зелененькая? – спросил Илья Ильич.

– Почему зелененькая? – Анна Аркадьевна растерялась, не поняв юмора.

Муж и в ус не дул.

– Инопланетяне – это зеленые человечки.

– Очень остроумно, но мне сейчас не до смеха. Любаня, почему ты назвала ее инопланетянкой?

– Она такая… – дочь не находила слов. – Сами увидите.

Раздался звонок сотового телефона Анны Аркадьевны – сын.

– Мам, я забыл сказать, что приведу сегодня вечером Ванька.

– Кого? – не поняла Анна Аркадьевна.

Было плохо слышно, мешал грохот метро.

– Поезд подходит. Пока!

– Он пригласил еще и Ванька. Ивана Козлова, что ли? В качестве поддержки? Ему требуется поддержка?

– Не, – сказала Любаня, – он свою девушку зовет Ванёк. А вообще-то она Ивана.

– Нас ждет вечер накануне Иваны Купалы, – продолжал веселиться Илья Ильич.

– У меня такое впечатление, – раздраженно сказала Анна Аркадьевна, – что заяви сын, что приведет в дом собаку, ты реагировал бы серьезнее.

– Конечно, – легко согласился Илья Ильич. – Заведут собаку и на нас свалят ее кормление и выгуливание. А девушку выгуливать не надо. Или эту надо, Любаня?

– Опаздываю, до вечера! – поспешила на выход дочь. – Мама, не волнуйся, Ивана – классная девушка, большой души человек, если терпит нашего Лёньку.

У Анны Аркадьевны осталось еще много вопросов, но в прихожей она только и успела спросить:

– Лёня с Ваньком, то есть с Иваной, здесь собираются жить?

– Не думаю. Ивана квартиру снимает.

– Значит, не москвичка.

– У нее отец или болгарин, или серб, что-то в этом роде. Пока! – чмокнула Любаня маму в щеку.

Анна Аркадьевна вернулась на кухню и подвела первые итоги. У мужа был библиотечный день, сегодня он работал дома.

Не москвичка, наполовину иностранка, снимает квартиру. Либо неплохо зарабатывает, либо родители помогают. У Лёни не ахти какая зарплата плюс гонорары со съемок в массовках. Материально участвовать в оплате квартиры он точно никак не может, а быть содержантом – это недостойно. Им придется сыну помогать?

– Перебьется, – сказал Илья Ильич. – Пусть идет вагоны разгружать, здоровый лоб. Давай еще чайку заварим? И я не наелся. Лёнька слопал всю яичницу, а я только канцерогены со сковородки соскребал.

– У вас были одинаковые порции, и ты обожаешь пригоревшие корочки. Возьми в холодильнике сыр и колбасу, сделай бутерброды. И хватит к сыну придираться! Если бы Любаня вздумала замуж выходить, ты заставил бы меня собрать полное досье на всех родственников жениха и вынудил их сдать анализы на наследственные заболевания.

– Правильно! Она ведь девочка!

Анна Аркадьевна знала и видела, что в других семьях отцы тоже плохо уживаются со взрослыми сыновьями. Говорится: две хозяйки одну кухню не поделят. Анна Аркадьевна с великой радостью уступила бы свое место на кухне. Отцы любят сыновей, а те почитают отцов, и при этом им тесно под одной крышей. Наверное, в этом есть что-то биологическое: самец подрос и должен уйти из гнезда, строить собственное.

Илья Ильич постоянно указывал Лёне на недостатки, которые, конечно, имелись, но не трагические и не стоящие того, чтобы вызывать у сына раздражение. Лёня без царя в голове, он не разбирается в политике, он не читал Короленко, он путает бритвенные станки в ванной и хватает отцовские чистые носки с веревки.

– Ну и что, что все они черные? Мои в рубчик, а твои гладкие. Трудно запомнить? Человек, который не в состоянии запомнить элементарного, вряд ли способен чего-то добиться в жизни.

Лёня в долгу не оставался. Якобы согласно кивал и цитировал фразу из фильма «Кин-дза-дза»:

– Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет и цели.

Это была любимая картина Ильи Ильича, и он с ходу обзывал сына пацаком, говорил, что ему надо носить колокольчик в носу.

Если бы, не приведи господи, Лёня заболел и ему понадобилась бы почка, Илья Ильич без секунды сомнения потребовал бы, чтобы у него вырезали обе почки, чтоб наверняка, с запасом, а он свое отжил. Почек ему не жалко, а носков жалко!

Однажды Анна Аркадьевна поделилась с мужем своей мечтой. Большой-большой дом, и все они живут вместе: Любаня с мужем и детьми, Лёня с женой и детьми – одна большая семья, дом, полный внуков и любви.

– Это будет большой романтический, – начал улыбаясь и закончил со страшной гримасой Илья Ильич, – сумасшедший дом. Аня, ты слишком привязана к детям! Особенно к Лёньке. Мой мальчик, пора вставать, – передразнил он, – ты опять опоздаешь в институт. Мальчик давно мужик, на нем пахать и пахать. То есть ему пахать, а не шляться по ночным клубам.

– А ты слишком привязан к дочери! – не осталась в долгу Анна Аркадьевна.

– Естественно! Глава семейства оберегает слабых, женщин зрелых и не очень.

– Оберегать не очень зрелых женщин и, в частности, Любаню, все равно что учить селедку плавать.

Илья Ильич не верил жене, не соглашался, что он-де придирается к сыну. Он говорит – все верно! Назовите пункт, по которому он был несправедлив! И все-таки, уступив ее пилению, обидевшись, когда она назвала его держимордой, расстроившись тем, что она тяготится враждебной атмосферой в семье, коей он, оказывается, виновник, Илья Ильич сменил тактику. Не перестал щипать сына, но теперь делал это в ернической шутливой форме. Лёне было не занимать чувства юмора, теперь их пикировки оборачивались фарсом – злым, но часто и потешным, вызывавшем смех Анны Аркадьевны и Любани.

Уходя из дома, со всей возможной строгостью Анна Аркадьевна предупредила мужа:

– Если ты сегодня вечером посмеешь в присутствии Иваны!.. Девушки твоего сына! Унизить его, иронизировать! То я… то я…

– То ты, что?

– Я скажу, что обычно такие речи ты ведешь, когда выходишь к ужину в семейных трусах и в кителе полковника.

– Лихо! А я когда-нибудь так выходил?

– Ты наклонял пианино у Григоровича на юбилее в ресторане, потому что Лёня умеет играть только на аккордеоне! Илья, я серьезно! Замаринуй, пожалуйста, мясо, почисти картошку и лук, разморозь белые грибы и обжарь их, оттаявшие, они водянистые, надо убрать лишнюю влагу. Да! Ужинать будем в большой комнате, поэтому разложи там стол и не захламляй его! В прихожей перегорели лампочки в плафоне. Одна из четырех светит, как в бомбоубежище. Сколько дней прошу!

– Да, госпожа мачеха, что еще Золушке сделать? У меня, между прочим, три десятка курсовых проектов, на которые надо написать рецензии.

– Придется пожертвовать сном послеобеденным и сериалом про нелегкую жизнь бандитов. Не каждый день твой сын приводит девушку знакомиться.

– Запомни эту фразу. А если каждые полгода? Мне чистить и чистить картошку?

– И лампочки менять. Такое странное занятия для мужчины.

Когда Ивана переступила порог их квартиры, вошла в прихожую (ярко освещенную), Анна Аркадьевна оценила точную характеристику дочери – инопланетянка.

Рост Ильи Ильича метр восемьдесят шесть сантиметров, Лёни – метр девяносто два. Ивана, в сапожках на высоких каблуках, возвышалась над Лёней на добрых пять сантиметров. «Мы тут с Любаней, – подумала Анна Аркадьевна, – как лилипуты около Гулливера».

Короткие волосы Иваны темные у корней и очень светлые, перламутрово-пепельные, на кончиках, прямые и острые, торчали как у взлохмаченного ежика или стриженого динозавра. Ивана была очень большая. Не толстая, стройная, что открылось, когда Илья Ильич галантно помог ей снять пальто. Но о-о-очень крупная. Руки, ноги, голова – все большое. Пропорциональное и большое. Хороши, конечно, громадные глаза, не то серые, не то голубые. Но и носик с подбородком не подкачали. Монументальные шея с ниткой жемчуга и торс, обтянутый черным коктейльным платьем. Инопланетянка. Неловко даже тапочки предлагать, но у них переобуваются. Хорошо, что Анна Аркадьевна накануне купила мужу новые тапки без пяток, Иване они подошли.

Девушка, при ее габаритах, была в движениях изящна, легка, а ее смущение вполне земным, а не инопланетским. Хотя фантастические книги и фильмы приучили нас к тому, что жители других планет зримых эмоций не испытывают. Илья Ильич за ужином вел себя как заправский английский аристократ, при родных – свойский парень. Его шутки задали ужину легкий непринужденный тон.

Подмигнул Иване:

– Обычно жена требует, чтобы я выходил к трапезе в семейных трусах и в кителе со звездами полковника на погонах. Я настоящий полковник, клянусь! Кандидат наук и супруга моя тоже кандидат, но уже других наук. Представляете, как тяжело пришлось нашим детям? Родители до седых волос куда-то кандидаты. Налью вам вина? Предпочитаете белое? Элегантно! Женщины, которые пьют красное, имели тяжелое детство. Впрочем, женщинам, которые предпочитают красное, я говорю то же самое про белое.

Муж, рассказывал о детских проказах Лёни. Сейчас о них весело вспоминать, а тогда было не до шуток. Лёня с дружками спёр амбарный замок с цепью, выждал, когда директор школы пошел в туалет, и они заперли Матвея Филипповича в сортире.

– Поймите, Ивана, – замерла с блюдом горячего – мяса с картофелем – Анна Аркадьевна. – Лёня был в первом классе! Первоклашки страшно робкие, всего боятся. Если с ними разговаривать строго или кричать, могут расплакаться. Мерзопакостничать и хулиганить – это уже четвертый класс и старше. Что я могла думать? Мой сын – природный бандит?