Текст книги "Большая жизнь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bolshaya-zhizn-233947.jpg)
Автор книги: Владимир Карпов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 101 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]
Когда до немецких окопов осталось метров двести, опустились на четвереньки. Приблизившись на сто, поползли.
Здесь не было колючей проволоки, и немцы еще не успели нарыть сплошных траншей. Вглядываясь вперед, напрягая слух, я стремился уловить голоса или топот, чтобы лучше сориентироваться и провести группу в промежутке между окопами. Днем видел в стереотрубу эти прерывчатые окопы, они тянулись по полю, как извилистый пунктир.
Справа забил длинными очередями пулемет. От разведчиков далеко, но эта стрельба могла насторожить других. «Какой черт его там потревожил?» С нашей стороны тоже застучал «максим». Немецкий пулеметчик помолчал, потом вновь пустил огненные жала. «Максим» тут же влил ему ответную порцию пуль. Немец смолк.
Иногда вспыхивали ракеты. Пока их свет падал на землю, из наших траншей гремели одиночные выстрелы. Пули летели точно в то место, где сидел ракетчик. Это работали снайперы.
Я знал: сейчас там, позади, хлопочет комиссар. Уже при второй очереди, пущенной немецким пулеметом, Гарбуз наверняка позвонил командиру правофлангового батальона и холодно спросил: «Товарищ Журавлев, почему в вашем районе немецкий пулемет разгулялся? Попрошу вас – займитесь, и чтобы я вам больше не звонил».
Я представлял, как Журавлев, чертыхаясь хриплым, сорванным на телефонах голосом, отдает кому-то распоряжение идти или даже спешит сам в пулеметный взвод. И вот, пожалуйста, результат: фашиста заставили замолчать.
Впереди послышался, наконец, сдержанный говор – немцы. Движения мои стали предельно осторожными. Я пополз влево. Оглядываясь назад, следил, чтобы не отстала группа. Разведчики бесшумно скользили за мной. Сейчас только брякни автоматом или кашляни, сразу все вокруг закипит огнем. Взметнутся вверх ракеты, польются сплошным дождем трассирующие пули, забухают взрывы гранат.
Говор постепенно отодвигался назад. Осторожно уползая от него, я радовался: «Кажется, передний край пересекли, теперь добраться бы до кустарника, а там недалеко и высота с флагом».
Когда перед глазами встали черные ветки, приподнялся и, пригибаясь, повел группу по самому краю кустарника, маскируясь его темными опушками.
Впереди на светлом фоне неба отчетливо проецировалась высота. Подойдя ближе, увидел и флаг на ее вершине. Взглянул на часы – было десять. Флаг казался черным.
Я указал пальцем на Баранова, махнул в сторону, с которой им предстояло заходить. Петя кивнул напарнику, и они скрылись в темноте. Во второй группе были я и Рогатин. Для третьей, блокирующей группы задача пока не определилась. Поэтому я махнул Коноплеву и Лузгину, чтобы тот вместе с Пролеткиным следовали за мной.
Высота вблизи выглядела огромной. У подошвы ее росли одинокие кусты и виднелись черные промоины от многочисленных ручьев.
Выбрав одну из промоин, я жестом приказал группе Лузгина остаться здесь, а сам с Рогатиным пополз дальше. В промоине было темно. Ползли по твердому, очистившемуся от снега руслу. Вон и часовой: в шинели и каске, с автоматом на груди, он неторопливо прохаживался по тропке, пролегавшей значительно ниже флага, и был в полной безопасности от пуль, прилетавших с нашей стороны. Тропка хорошо видна даже в темноте – ее натоптали за день. Она одним своим концом почти упиралась в промоину, а на другом ее конце, откуда должны подползти Коноплев с Голощаповым, кустов и промоин не видать, наверное, нет.
«У меня подступ удобнее, – определил я. – Часового придется снимать мне».
Отдал автомат Рогатину. Переложил пистолет за пазуху, в рукопашной некогда искать кобуру под маскировочной одеждой. Вынул нож и спрятал лезвие в рукав, чтобы не выдал его блеск.
Приготовясь таким образом к схватке, пополз к часовому один. Если тот шел навстречу, я лежал неподвижно, а когда часовой поворачивал назад, возобновлял движение вперед. В то же время осматривался вокруг, стараясь определить, где находится караул.
Сколько стоит на посту часовой – час, два? Хорошо бы снять его сразу после заступления на пост. Тогда больше времени и шансов на благополучное возвращение. А то кинешься на часового, а тут смена пожалует…
Промоина кончилась, до тропинки осталось шагов пять. Как их преодолеть? Ползти ближе нельзя: часовой увидит. Подбежать, когда он пойдет назад? Выдадут сапоги: немец услышит топот и успеет обернуться.
Я посмотрел на сапоги: «Обмотать их чем-нибудь? Но чем? Перчатки не налезут. А не проще ли снять? Босой пролечу – ахнуть не успеет!» Лежа стал разуваться. Портянки тоже пришлось сбросить. Холодная земля колко защипала ноги.
Приближался момент броска. Я крепче сжал рукоятку ножа. Знал: врага не так-то легко свалить одним ножевым ударом. Тут нужна немалая сила…
Легко, невесомо, как во сне, пролетел я расстояние, отделявшее от темного силуэта. Что есть силы ударил ножом в голую шею. Другой рукой мгновенно зажал разинутый для вскрика рот. Повалил бьющегося немца на землю, навалился на него всем телом, не давая закричать. И даже в этот миг уловил чужой запах табака и потного, давно не мытого тела.
Подоспел Рогатин. Вдвоем мы держали часового, пока не затих. Я сбегал за сапогами, рывком натянул их на голые ноги – портянки наматывать некогда.
При таком варианте действий вторая группа захвата должна была бы уже снимать флаг. Но у флага никого не было. «Неужели Баранов и Голощапов не видели, как мы убрали часового… Придется снимать флаг самим».
Флаг был поднят на стальном тросике. Перерезать тросик ножом не удалось. Что делать? Я потянул его вниз – идет, но туго. Принялись тянуть вдвоем, повисая всей своей тяжестью, и флаг медленно стал снижаться. Он оказался огромным, трепыхаясь на ветру, сопротивлялся. «Какой, черт, большой, издали казался куда меньше», – досадовал я.
Когда флаг, наконец, опустился, полотнище скрутили, образовался громоздкий сверток. Рогатин взвалил его на спину, и мы побежали вниз к Лузгину.
– Ну и здорово получилось, – зашептал Лузгин.
– Подожди радоваться, еще не выбрались, – так же тихо ответил я и, узнав, что Баранов не вернулся, затревожился: что-то у них произошло.
– Все время было тихо, – ответил Лузгин.
– Ну, ладно. Оставаться здесь больше нельзя. Забирайте флаг и дуйте назад. А я с Рогатиным пойду искать Баранова и Голощапова.
Лузгин попытался возразить:
– Ты сегодня и так поработал, может быть, я?..
– Делай, что сказано!
Разведчики уже двинулись в обратный путь, когда на склоне высоты показалась темная громада. Она приближалась медленно, словно вздыбленный медведь. Все притаились.
Баранов нес на спине Голощапова.
– Что с ним? – спросил я.
– Ранен, – выдохнул Петя.
– Вроде бы тихо было,
– Потому и тихо было, – непонятно ответил Баранов.
– Ладно, дома разберемся.
Я вновь двинулся первым, стараясь найти свои следы и вернуться по ним. Но в темноте это оказалось невозможным.
Миновав знакомые кусты, я прислушался: где-то здесь звучали немецкие голоса, когда группа пробиралась на высоту. Не заговорят ли снова? Нет, вокруг было тихо.
Продолжая ползти, увидел свежевырытую землю, а за ней окоп. Предостерегающе поднял руку.
Обжитый окоп был пуст. Но за первым же его изгибом могли оказаться немцы. Обошли опасное место стороной и казалось, достигли нейтральной зоны, уже готовы были вздохнуть с облегчением, как вдруг позади раздались тревожные крики. Немцы кричали в глубине своей обороны, наверное, на высоте, где остался шест без флага. Одна за другой взмыли в небо ракеты, осветив все вокруг.
«Хватились! – понял я. – Ну, сейчас начнется! Эх, не успели отползти подальше, нельзя вызвать огонь артиллерии – свои снаряды побьют!»
Поднялась беспорядочная, еще не прицельная стрельба.
Мы лежали в старых воронках, прижимаясь к земле, вслушивались, озирались.
«Неужели не выскочим? – подумал я. – Все сделали, только уйти осталось».
Ракеты вспыхивали и гасли. Свет сменялся мраком, мрак светом, будто кто-то баловался рубильником – то включал, то выключал его.
При вспышке очередной ракеты я разглядел еще один немецкий окоп. Он находился метров на пятьдесят впереди и левее.
Лишь за ним, оказывается, начиналась нейтральная зона. Немцы из окопа не видели нас, все их внимание было устремлено в сторону наших позиций. А мы лежали позади.
Окоп был недлинным, здесь оборонялось не больше отделения: я насчитал девять торчащих из земли касок.
«Если этих не перебьем, уйти не дадут – всех порежут огнем с близкого расстояния». Решение, вполне естественное для таких обстоятельств, пришло само собой. Я просунул руку под маскировочный костюм, снял с поясного ремня две гранаты. Лег на бок и осторожно, при вспышке ракет, показал гранаты ближним разведчикам. Они поняли, также достали лимонки и показали тем, кто лежал позади. Убедившись, что группа наготове, я пополз к окопу – с пятидесяти метров, да еще лежа, гранату не добросить.
Разведчики двинулись за мной.
Но не успели мы преодолеть и нескольких метров, как один из немцев оглянулся. Я отчетливо увидел его белое при свете ракеты лицо. Потом немец заорал так, что спину мне закололо, словно иголками. Таиться дальше было бессмысленно. Я вскочил, метнул гранату, целясь в орущего, и тут же лег. Рядом бросали гранаты и падали на землю Рогатин, Лузгин, Баранов. Сейчас брызнут осколки – некоторые из гранат не долетели до траншеи.
Никогда прежде три секунды, пока шипит запал, не казались мне такими бесконечно долгими. Я даже подумал: «Может, гранаты неисправные? Тогда хана!»
Взрывы заухали один за другим. Едва переждав их, я вскочил, скомандовал: «Вперед!» Оглянулся: все ли поднялись, несут ли флаг и Голощапова? Перепрыгивая через окоп, увидел на дне его темные фигуры, то ли убитые, то ли пригнулись от взрывов. Рванул кольцо гранаты, которая все еще была в руке, и на всякий случай швырнул ее туда. Затем выхватил ракетницу. Ракета круто взмыла в черное небо и брызнула красными огнями.
Я рассчитывал: пока долетят сюда наши снаряды, разведгруппа успеет отбежать на безопасное расстояние. Но артиллеристы, видимо, стояли с натянутыми уже спусковыми шнурами. Ракета еще не погасла, как вдали бухнули орудия, и первые снаряды, едва не задев убегающих, разорвались неподалеку. Разведчики попадали. Снаряды на излете неслись так низко, что не было сил подняться. Позиции немцев зацвели частыми огненными цветами и тотчас скрылись за густой завесой вздыбленной земли и дыма.
Выбиваясь из сил, разведчики ползли к своим траншеям. Голощапова тащили по очереди – одна пара передавала его другой. Немецкие пулеметы продолжали бить по нейтральной зоне длинными злыми очередями. Трассирующие пули сверкали и щелкали тут и там. Однако я понял: никто из немцев толком не знает, куда стрелять.
Заговорила и немецкая артиллерия. На середине нейтральной зоны, в узкой ложбинке я остановил группу передохнуть. Сейчас тут было безопаснее, чем в своих траншеях. Артиллерийский обстрел разгорелся, как при хорошем наступлении. Я нашел в темноте Баранова, спросил:
– Что у вас произошло?
Он стал рассказывать:
– Когда вы кинулись на часового, мы видели. Хотели уже к флагу податься. А тут, глядим, смена идет. Их двое, наверное, разводящий и караульный. Ну, думаю, сейчас застукают вас, поднимут хай! Поравнялись они с нами – мы прыгнули на них. Втихую думали обтяпать. Я своего по башке прикладом, а Голощапов своего ножом хотел…
Неожиданно Голощапов, не подававший до того признаков жизни, шевельнулся и сказал слабым, но ядовитым голосом:
– Хотел, хотел, да хотелка сдала.
Я обрадовался:
– Жив?
– Да живой, что мне сделается!
Сначала засмеялся один разведчик. Потом этот не очень уместный смех нерешительно как-то поддержали другие. А через минуту, уже не таясь, смехом разразилась вся группа. Я тоже смеялся. Так сходило нервное напряжение, наступала разрядка.
– Угомонитесь, ребята! – попросил я. – Дайте человеку высказаться до конца.
Смех прекратился не сразу, кое-кто еще всхлипывал.
– Давай, Голощапов, рассказывай, – обратился я к раненому.
– Чего тут рассказывать! Не успел я ножом его пырнуть, вижу: он рот разевает и сей минут заголосит. С переполоху я нож бросил и вцепился ему в глотку. Давлю что есть силы, а он, подлюка, руками и ногами от меня отбивается, ну прямо скребет по всей морде. Повалились мы на землю, и тут ему под руку ножик мой пришелся, первый раз он глубоко мне засадил – сила в нем еще была. Почуял я, как железо холодное промеж ребер прошло. А сам все держу фрица за горло, не выпускаю. Что было дальше, уже не помню, сомлел.
Досказывал Баранов.
– Задавил он гитлеровца насмерть. Аж пальцы заклинило, еле отодрал я их от фашистской шеи.
– В общем, срамота получилась: фриц моим же ножом чуть не заколол меня, – горько вздохнул Голощапов.
– Ты молодец, – похвалил я, – если бы твой фриц хоть пикнул, нам не уйти бы.
Голощапов, верный своей привычке, засопел, видно, искал, кого бы ругнуть, но поскольку разговор шел о нем самом, ограничился самокритикой:
– Какой там молодец! Я сам чуть не завыл, когда он меня ножом полосовал.
– Перевязал его как следует? – спросил я.
– Главную рану, которая в боку, перетянул, а на другие бинтов не хватило, – ответил Баранов.
– Почему не сказал? Пошли, ребята! Поторапливаться надо, как бы Голощапов кровью не истек.
– Она не текет, кровь-то. Сухой я, будто концентрат, – невесело пошутил Голощапов…
В траншее разведчиков встретили тревожно.
– Ну как? Все живы?
– Раненых не оставили?
– Флаг приволокли?..
Растроганный Гарбуз обнял меня. Командир полка стоял рядом с комиссаром: ждал своей очереди.
Когда первая волна радости улеглась, комиссар сказал командиру:
– Ну, Алексей Кириллович, теперь нужно ребятам пир устроить. Этим я сам займусь. – И, повернувшись к разведчикам, добавил: – Я с вами, чертяки, тоже суеверным стал – не разрешил ничего для встречи готовить. Идите, отдыхайте, а потом будем вас чествовать.
«Чествование» проходило на следующий день, в овраге, около кухни, в которой готовили пищу для штаба. Разведчиков посадили за настоящие столы, поставили перед ними давно не виданные ими белые тарелки, накормили борщом с копченой колбасой, гречневой кашей, политой мясным соусом. На столе стояли миски с головками очищенного лука и даже раздобытыми где-то солеными огурцами. В апреле огурцы, хоть и мятые и пустые в середке, – невидаль. Водкой угощали без стограммовой нормы: кто сколько захочет. Но ребята пили сдержанно – стеснялись начальства.
Все в тот день выглядело празднично. Апрельский снегогон катил вовсю. От теплой земли поднимался пар, в низинах все шире разливались лужи. По небу плыли пухленькие и белые, как подушки, облака. Из ближнего леса тянуло запахом березовых почек, готовых лопнуть с минуты на минуту. Я чувствовал обновление не только в природе, что-то менялось в людях.
В своей землянке я встретил медиков и с порога еще услышал раздраженный голос Голощапова:
– Слетелись, понимаешь, как воронье! Не поеду я никуда, и точка! Пропади он пропадом, ваш госпиталь, из-за него и полк, и товарищей потеряешь! Не поеду!..
Меня наградили орденом «Красной Звезды», а ребят медалями «За отвагу».
Присвоили мне звание «младший лейтенант», и я принял взвод Казакова, его назначили командиром роты, чего он очень хотел.
* * *
Меня вызвал майор Кортунов.
Он сидел в одиночестве над развернутой картой, и я увидел на ней зеленые массивы леса, ниточки дорог, голубые ленты речушек. А поверх всего этого в карту впились синие и красные скобы, упирались одна в другую такой же расцветки стрелы.
«Вон там между ними я и ползаю по ночам», – подумал я, глядя на карту.
Майор не очень приветливо кивнул мне и начал разговор, сразу настороживший:
– Я тебя не ругаю и не упрекаю, пойми правильно. Противника знаем, воюем не вслепую. Но бывают обстоятельства, когда знать надо больше.
Я согласно наклонил голову, а про себя решил: «Такое начало неспроста. Будет, наверно, лихое заданьице».
– Суди сам, – продолжал Кортунов, – многое ли можно вызнать от фрица из первой траншеи? Он назовет номер своего полка, скажет, кто полком командует, когда сам прибыл сюда. А перспективы? Что немцы собираются делать? Где и какие у них резервы? Этого «язык» из первой траншеи не знает. Нам же сейчас требуются именно такие сведения. Ведь скоро, наверное, опять начнем наступать… В общем, нужен «язык» из глубины – офицер или, на худой конец, штабной писарь. Кто имеет дело с бумагами да телефонами, всегда знает больше. – Караваев ткнул в карту карандашом. – Вот здесь, в деревне Симаки, штаб полка у них. Деревня в шести километрах от переднего края. За ночь можно сходить туда и вернуться обратно. Если не успеете, оставайтесь еще на сутки. Замаскируйтесь в лесочке, понаблюдайте, изучите расположение штаба и в следующую ночь действуйте наверняка. Главное, «язык» должен быть знающий. Уяснил?
– Так точно.
– Тогда действуй. Срок тебе – три дня.
Такое задание даже чуть разочаровало: я ожидал большего. А что здесь? Обычное дело. Много раз уже выполнял похожие. Даже посложнее дела бывали. Хотя бы с флагом…
Отобрал в группу самых надежных ребят. Нашел место, где можно незаметно пробраться в тыл противника, наметил ориентиры, чтобы в темноте не сбиться с пути. В общем, все поначалу шло как десятки раз до этого. Но ни в первую ночь, ни во вторую, ни в третью пересечь линию фронта не удавалось. Днем снег подтаивал, а к ночи подмораживало, и на снегу появлялось такое хрустящее, ломкое крошево, что немцы слышали приближение разведчиков за несколько сотен метров и открывали огонь, не подпускали к своим позициям.
«Что же делать?» – мучительно размышлял я. С утра ушел из своего блиндажа, бродил в одиночестве по перелеску и все думал, как же выполнить задание. Тропинка вывела к замерзшей речке, уходившей на вражескую сторону. По льду этой речки разведчики уже пытались однажды проникнуть в тыл противника, но затея оказалась напрасной. У немцев на льду была огневая точка. Как в тире, они расстреливали каждого, кто появлялся между крутыми берегами.
Я пошел вдоль речки в свой тыл. На некотором удалении от передовой попробовал перейти ее, но подтаявший лед сразу же треснул, и я провалился по колени в воду. Пришлось вернуться в блиндаж и развесить над печуркой мокрые портянки.
Вдруг меня осенило: раз лед не держит, значит, огневая точка теперь не действует.
Я сунул босые ноги в чьи-то валенки, накинул полушубок, побежал опять к речке. Вышел на лед раз, другой и дважды – лед проваливался.
Лег на живот и сполз на лед, отталкиваясь руками. Держит! Пополз к середине речки, повернул вправо, влево, лед покачивался – «дышал», но не проламывался. Что и требовалось доказать!
Переобувшись в блиндаже в свои уже просохшие сапоги, я отправился в первую траншею – в то место, где она уперлась в речку. Там дежурил пожилой солдат-пулеметчик.
– Не замечал, папаша, огневая точка у немцев, та, что на льду, стреляет ночью?
– Ночей пять уже молчит.
– А почему?
– Да, небось, фрицы не раз искупались, лед хлипкий стал. Бросили, надо полагать, эту позицию.
– А откуда знаешь, что лед ослаб?
– Видите лунки? Это я камни с обрыва кидал для проверки: могут фрицы подойти ночью сюда или нет? Ну и получилось – не могут.
– В рост пойдут, лед не выдержит. А ползком можно, я сейчас пробовал. Что делать будешь, если поползут?
Солдат усмехнулся.
– Вот! – Он показал на кучку гранат. – Пусть сунутся, всех потоплю. А кто не утонет, из пулемета порежу. По льду не убегут, сами говорите: можно только ползком.
Солдат был прав. Я не сомневался, что и нам уготована такая же судьба, если обнаружат на льду. Наверняка ведь немцы расставили наблюдателей по берегам.
И все-таки надо идти здесь – это единственный сейчас путь. «Попробуем использовать случай, – решил я, – немцы думают, что по льду ходить невозможно, а мы поползем.
Каждому из разведчиков, отправляющихся на это задание, приказал получить у старшины по два маскировочных костюма: белый – ползти по льду и пятнистый – под цвет оттаявшей местности. Прихватили запасные костюмы и для пленных: их ведь тоже придется маскировать.
В сумерки вышли к речке. В группе было семь человек. «Зубров» только двое: Рогатин, как всегда молчаливый, и Саша Пролеткин, на этот раз тоже не очень разговорчивый – сказались и на нем неудачи прошлых трех ночей.
На берегу, как водится перед каждым трудным делом, посидели, покурили. Еще раз опробовали лед. К вечеру он стал вроде бы прочнее.
– Не следовало нам Рогатина брать на это задание, – привычно начал Пролеткин.
– Почему?
– Он как тумба железная, лед сразу проломит.
Рогатин принял предложенную игру, огрызнулся:
– Ты, Пролеткин, все равно не потонешь: навоз всегда сверху плавает.
– Кончайте треп! Двигаться будем метрах в пяти друг от друга, ближе нельзя: провалимся. А для определения впотьмах заданных интервалов и чтобы чувствовать соседа – вот шпагат с узлами через пять метров. Каждый должен держаться за узелок и подергиванием сигналить соседу – ползти тому быстрее или остановиться.
Тронулись. Между высокими берегами было куда темнее, чем наверху. Я думал: «Это в нашу пользу. Надо только смотреть в оба – фашисты не дураки: могли где-то продолбить лед, где-то поставить мины, могли натянуть сигнальные шнуры или просто набросать консервных банок, чтобы звенели».
Впереди на льду показалось какое-то темное сооружение. Конечно, это та огневая точка.
Я остановился метрах в двадцати от дзота. Вслушался: не заговорит ли там кто, не стукнет ли что-нибудь внутри? Не слышно. Только наверху перекликались пулеметы, изредка прочесывали нейтральную зону.
Вынул гранату и стал подкрадываться к дзоту. Правее полз Рогатин. Заметили издали: дверь открыта. Это уже говорило о том, что дзот пуст: о тепле никто не заботится.
Поглядев вверх, я вспомнил слова пулеметчика: «Пусть сунутся, всех потоплю». И немецкий часовой потопит, если обнаружит. Правда, капитан Люленков договорился с минометной батареей, она сейчас наготове и в критический момент поддержит огоньком. Но огонь откроют не раньше, чем услышат шум боя на реке и увидят красную ракету. Мины прилетят через несколько минут. Тяжелыми будут эти минуты!
Когда вся группа отползла от брошенного немцами дзота метров на сто, я махнул рукой Рогатину, чтобы тот выбирался на берег в кусты. За ним повернул Пролеткин и остальные. Я ждал, пока выйдет на берег последний. «Все-таки прошли! До деревни, где стоит немецкий штаб, осталось километра четыре, а там выбирай “языка”. Хорошо бы взять офицера».
Я на миг забыл осторожность, оперся локтем, и тут же хрустнуло, лед проломился. Холоднющая вода обожгла тело. Я ухватился за край пролома. Лед опять треснул, я бросился на лед, и вновь лед сломался. Намокшая одежда тянула на дно. Едва удалось схватиться за ремень, брошенный с берега Рогатиным. Кое-как выкарабкался.
Кто-то скинул с себя нательную рубаху, другой – гимнастерку, третий – портянки. Я переоделся в сухое, но никак не мог согреться. Меня колотил озноб.
– Спиртику бы вам, – сказал Рогатин.
– Где же его взять? – отозвался Пролеткин. – Давай, хлопцы, погреем без спиртика.
Все подняли куртки масккостюмов, расстегнули телогрейки – раскрылись и облепили меня теплыми телами. Неунывающий Пролеткин поздравил:
– С легким паром.
Мне было стыдно перед разведчиками. «Так хорошо все началось! И вот – сам, как мокрая курица, автомат – на дне речки», охватила злость.
– Пустите, ребята! – я высвободился из их объятий. – Не греть же меня так всю ночь! Идти надо.
Надел два запасных маскировочных костюма. Подпоясался сигнальным шпагатом.
– Двигаем!..
Деревня Симаки чернела в низине, вытянувшись длинной улицей вдоль дороги. Мы зашли со стороны огородов. Подкрались к сарайчику, от него – к плетню.
Я посмотрел поверх плетня, стараясь разобраться в обстановке. Нет ли поблизости часовых? Спят ли в соседних домах? Если ребята набросятся здесь на проходящего гитлеровца, с какой стороны может подоспеть помощь?
В ближнем доме света в окнах не было. Но на всякий случай приказал двум разведчикам подпереть дверь бревнышком, лежавшим у завалинки. На другой стороне улицы стояла хатенка под соломенной крышей. Едва ли там поселились немцы: хатенка уж больно убога.
Место для засады как будто подходящее. Только бы появился на улице «чин» покрупнее. Решили ждать. Брать фрица из дома опасно – такое дело без шума проходит редко. А шуметь ни в коем случае нельзя: по речке отход возможен только без преследования, спокойно.
– Если появится один, берем его я и Рогатин, – зашептал я. – Если группа – пропустим.
И стал примеряться, как прыгнуть через ограду. Но едва я дотронулся до плетня, тот затрещал так, что все испуганно присели. Как же тут внезапно нападать? Затрещит чертов плетень.
Я встал на четвереньки.
– Ты, Рогатин, с моей спины перемахнешь через ограду, а я уж вслед за тобой.
– Может, мне первым, – предложил Саша Пролеткин. – Если этот громила залезет тебе на спину, из тебя блин получится. А я легкий.
– Ты делай, что сказано. Сейчас не до шуток, понимать надо!
Саша виновато замолчал.
Ждали долго. Но вот послышались шаги. Мимо прошла смена караула: унтер и два солдата. Они протопали совсем рядом, их можно было достать рукой. С троими, однако, без шума не справиться.
Немцы дошли до конца улицы, сменили там часового и возвратились обратно. Протопали мимо.
«Неужели вернемся с пустыми руками? – терзался я. – С таким трудом пробрались сюда и ничего не можем сделать! А скоро рассвет».
– Будем брать часового, – сказал я решительно, – иного выбора нет. Пойдем в конец улицы, разыщем пост и на месте все прикинем окончательно.
Осторожно, опасаясь собак, пошли огородом вдоль забора. Неожиданно чуть впереди в одном из домов, скрипнув, распахнулась дверь. Полоса желтого света упала на землю и сразу исчезла – дверь притворили. Одинокий силуэт отделился от дома: какой-то фриц двинулся по улице прямо на нас. Я огляделся – других прохожих не было. Встал на четвереньки, жестом приказал Рогатину прыгать.
Иван, почти не коснувшись моей спины, перелетел через забор и свалился на проходившего. Они упали, покатились по земле. Я тоже перемахнул через ограду и подскочил к боровшимся.
Рогатин крепко держал фашиста за горло, не давая ему кричать. Я быстро затолкал схваченному рукавицу в рот, подобрал два каких-то ящика и фуражку с серебристым шнурком. «Ого, офицер!»
Пленного перевалили через плетень. Связали руки брючным ремнем. Наблюдая за этими сноровистыми действиями разведчиков, я думал: «Вот окаянные! Ни бог, ни дьявол им не страшен, но до чего ж суеверны! Ни один, уходя за “языком”, не возьмет веревку или кляп. Вот и сейчас во рту у немецкого офицера моя рукавица, а связан он поясными ремнями. И когда я провалился под лед, мне тоже бросили брючный ремень. А как нужна была веревка!»
Я осмотрел снаружи подобранные ящички. Они были из полированного дерева, чем-то напоминали этюдники. Откинув крючки, поднял крышку. Ожидал увидеть все, что угодно, только не это. «Мать родная! Вот так удача! Неужели и во втором ящике такое же?» Я открыл другую крышку, а там еще лучше.
Нет, не штабные документы и не карты! В изящных футлярах, обтянутых изнутри бархатом, лежали коллекционные вина. Каждая бутылка особой формы и пристегнута лакированными ремешками. «Наверное, фриц шел на гулянку, вовремя мы его зацапали, а то, проклятый, вылакал бы все без нас!» – усмехнулся я про себя.
Оттащили пленного подальше от деревенской улицы, рассмотрели повнимательнее: все в порядке, обер-лейтенант. Теперь только бы уйти тихо.
Но «язык» сел на землю и – ни с места. Рот у него заткнут, руки связаны, а двигать ногами не желает. Его поднимали, подталкивали в спину, он не сделал ни шагу. Попробовали нести – тяжел, к тому же начал брыкаться. Терпение наше иссякло, Рогатин поставил фашиста на ноги и влепил ему такую затрещину, что тот грохнулся наземь, как неживой; все остолбенели – обер лежал пластом. Убил!
– Ты что, очумел?! – накинулся я на Рогатина.
– Я в четверть силы. С воспитательной целью, – оправдывался Иван.
Мы опять подняли немца, и он «ожил». С опаской поглядел на Рогатина. А когда тот подошел поближе и слегка замахнулся, фашист побежал так прытко, что за ним едва поспевали.
Вышли к речке. «Как же теперь? Пленный сам не поползет, а лежать с ним рядом нельзя: начнет брыкаться, утопит и себя, и других».
– Дайте обера мне, – попросил Пролеткин. – Я из него саночки сделаю.
– Какие саночки?
– А вот увидите…
Пролеткин выломал в кустарнике две длинные палки и скомандовал:
– Снимай, хлопцы, ремни!
Ему подали ремни. Саша заставил пленного надеть белый костюм и в этом наряде уложил его на палки, привязал к ним ремнями. Теперь немецкий офицер не мог сделать ни единого движения.
Все по одному сползли на лед. Пленного поручили Саше. Из бинтов ему сделали длинную лямку, и Пролеткин тянул немца за собой.
Вскоре окликнул знакомый пулеметчик:
– Вы, ребята?
– Мы.
– Ну, как лед? Держит?
– Держит.
– Скажи пожалуйста! А я совсем не наблюдал за речкой. Теперь буду поглядывать. Приволокли, что ли?
– Приволокли.
Было около шести часов утра. В штабе все еще спали. Но приятной вестью начальство можно побеспокоить. Я повел обер-лейтенанта к Колокольцеву. Ящички с вином решил пока не сдавать, это не документы, никакого влияния на решение командования они не окажут.
Возвратившись из штаба, подозвал к столу разведчиков и с заговорщицким видом открыл один футляр.
– Вот это да! – восхищенно оценили все.
Фиолетовый бархат отсвечивал матово. Бутылки – одна пузатая с длинным горлом, другая с длинным телом и короткой шеей, третья гнутая в талии, четвертая каким-то кубом – искрились. Их украшали этикетки с замысловатыми золотыми вензелями.
Разведчики подставляли кружки.
– Только по сто граммов, – предупредил я.
– Да больше, чем по сто, на весь взвод и не придется, – с деланным безразличием сказал Саша, хотя ему явно не терпелось отведать диковинных напитков.
– Французское, – определил наш радист Жук, разглядывая этикетку.
– Давайте один ящик командиру полка подарим. У него начальство бывает, пусть пофорсит, – предложил находчивый старшина.
– Я разумию так, що нам же слава буде, – поддержал Шовкопляс и представил Кортунова, который угощает начальство. – Чи не покушуете, товарищ генерал, вина хранцузского, мои славни разведчики просто закидали меня разными трохфеями.
– Решено, дарим один ящик командиру полка! – согласился я.
Вино в одной бутылке оказалось густо-красным, в другой – черным, как тушь, в третьей – апельсиново-оранжевым, в четвертом – зеленым, будто весенняя травка. Разведчики опрокидывали кружки в рот, морщились.
– Очень сладкое, – сплюнул Голощапов.
– И градусов мало, – сожалея, произнес Рогатин.
Жук разъяснил:
– Кто же так пьет коллекционные вина? В каждом из них свой букет. Пить надо не торопясь, вдыхать аромат, смаковать вкус.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?