Читать книгу "Покуда над стихами плачут… Книга о русской лирике"

«"Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. – Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, – всё это вздор… а вот оно – настоящее… Ну, Наташа, ну, голубчик! ну, матушка!.. Как она это si возьмет… Взяла? Слава Богу!" И он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. „Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!“ – подумал он. О, как задрожала эта терция и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долохов, и честноеслово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…»

И я, который никогда не проигрывал огромных сумм и не любил девушек много моложе себя, читая эти строки, ощущаю безграничное счастье, словно написал их я сам, а не Левитанский.

Впрочем, мне уже давно не нужно их перечитывать, потому что я помню их наизусть. И мне вовсе не хочется их объяснять. Настоящие стихи объяснить невозможно, потому что прекрасное по сути своей необъяснимо. Так пусть эти стихи Левитанского, как были, так и пребудут в своей лирической первозданности…

О чем они? Конечно, же о любви и смерти, но не только… Ревность в этих стихах равна прощению, и они тоже перетекают друг в друга, и в конце концов ревность замещается прощением. И вообще, если в каких-то стихах любовь в самом деле побеждает смерть, то вовсе не в балладе Максима Горького, а как раз в этих стихах Левитанского.

Глава восемнадцатая
Поэма

В 1932 году Марина Цветаева записала в дневнике: «Для утверждения или опровержения нужно было бы сначала определить что такое поэма, а главное не-поэма».

Так что же такое – поэма?

Казалось бы, не так-то и важно, что написал поэт – поэму, не-поэму, большое стихотворение или цикл лирических стихов. Главное, было бы написанное талантливо, а его принадлежность к тому или иному жанру – дело, казалось бы, второстепенное. Существует же поговорка: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь».

Однако вопрос – поэма или не-поэма – все-таки мучил Марину Цветаеву. У нее было немало лирических циклов – «Подруга», «Стихи Блоку» (1921), стихи, обращенные к Анне Ахматовой, «Комедиант», «Деревья», «Провода», наконец, «Стихи к Чехии», которые она имела все основания назвать лирическими поэмами, поскольку и построение этих циклов, и события, а также переживания, переданные в них, в той или иной степени соответствовали жанру поэмы. Однако Цветаева эти вещи поэмами не называла.

Почему же она ломала голову над вопросом: «что такое поэма, а главное, не-поэма»? Потому что ей необходимо было понять, что она написала. Это вопрос отнюдь не праздный, прежде всего он связан с понятием гармонии. А у каждого жанра гармония своя.

Не надо думать, что называя свое произведение поэмой, поэт придает ему более высокий статус.

Вовсе нет! Поэма отнюдь не выше стихотворного цикла. В литературе выше лишь то, что художественней. В отличие от армии, где полк больше батальона и соответственно права командира полка шире прав командира батальона, в поэзии автор поэмы никоим образом не выше поэта, поэм вообще не пишущего.

Вспомним, что Тютчев, один величайших русских лириков, никогда поэм не писал, а у Баратынского или, скажем, у Пастернака стихи куда сильнее поэм.

Что же такое поэма?

Литературоведы дают ей различные определения: «Большая форма лиро-эпического жанра, стихотворное произведение с сюжетно-повествовательной организацией, повесть или роман в стихах» («Словарь литературоведческих терминов», 1974), «Крупное стихотворное произведение с повествовательным или лирическим сюжетом» («Литературный энциклопедический словарь», 1987), «Большое многочастное стихотворное произведение эпического или лирического характера… Форма поэмы на протяжении всей истории литературы претерпела значительные изменения и поэтому лишена устойчивости». («Поэтический словарь» А. П. Квятковского, 1966).

А. П. Квятковский отмечает одно очень важное обстоятельство: жанр поэмы – жанр не застывший. И это прекрасно! Застывшие стихотворные формы плохо приспособлены к быстрым сменам времен. Пример тому сонет, которому изначально заданы определенное количество строк (14) и достаточно жесткий порядок рифмовки, и всякое отступление от этой заданности рассматривается как нарушение порядка. Даже шекспировские сонеты считаются неправильными, поскольку не соответствуют классическому образцу! Мне кажется, что именно поэтому сонет не прижился в русской поэзии двадцатого столетия.

Наш век многое переменил и в самом человеке, и в его внутреннем мире. Можно предположить, что человек, оказавшись незащищенным перед катаклизмами столетия, перестал справляться с внешним миром, то есть с самой жизнью. В прежние века многое зависело от человеческой личности, от ее силы воли, от характера ее действий. Вспомним Робинзона Крузо, персонажей Бальзака или Диккенса!

Двадцатое столетие в значительной мере вытеснило человека из окружающего его внешнего мира, в мир внутренний, для которого характерен хаос, сближение разнородностей, схожесть несходств и тому подобная алогичность.

Это явление заметили и философы, и ученые, но, возможно, прежде всех это обнаружили поэты, создав в двадцатом столетии новый жанр лирической поэмы.

Поэма с самого начала не была, подобно сонету, втиснута в прокрустово ложе классической формы и на протяжении веков свободно изменяла не только свой облик, не только свою структуру, но даже свою сущность. К примеру, у пушкинских «Руслана и Людмилы», «Гаврилиады», «Цыган», «Графа Нулина», «Полтавы»; у лермонтовских «Боярина Орши», «Сашки», «Тамбовской казначейши», «Мцыри» и «Демона»; у некрасовских «Коробейников», «Мороза Красного носа» и «Кому на Руси жить хорошо»; у блоковских «Кармен», «Соловьиного сада», «Возмездия», «Двенадцати» и «Скифов»; у ахматовских «У самого моря», «Реквиема», «Путем всея земли» и «Поэмы без героя»; у пастернаковских «Высокой болезни», «1905», «Лейтенанта Шмидта», «Спекторского» и «Волн»; у цветаевских «Чародея», «Переулочков», «На красном коне», «Поэмы Горы», «Поэмы Конца», «Крысолова», «С моря», «Попытки комнаты», «Поэмы Лестницы», «Новогоднего», «Поэмы Воздуха» и «Автобуса»; маяковских «Облака в штанах», «Флейты-позвоночника», «Войны и мира», «Люблю», «Про это», «Владимира Ильича Ленина» и «Хорошо»; наконец, у есенинских «Инонии», «Песни о великом походе», «Анны Снегиной» и «Черного человека» – не так-то просто найти общие черты.

В чем же отличие поэмы от большого стихотворения? Само количество стихотворных строк ровно ни о чем не говорит. Так, в блоковских «Скифах» их семьдесят шесть, а, скажем, в пушкинском «К морю» всего на девять строк меньше. Однако Пушкин свое «К морю» поэмой не считал, хотя и мыслей, и накала чувств, да и самой поэзии в этом стихотворении хватило бы на несколько таких произведений, как «Скифы».

Итак, ни размер произведения, ни масштабность описанного в нем события, ни пафос и даже глубина поэтической мысли не определяют принадлежность вещи к определенному жанру.

У Пушкина есть и другие стихи, по своей теме достаточно близкие «Скифам». Это «Клеветникам России» (45 строк) и «Бородинская годовщина» (90 строк). От них-то, как мне кажется, и отталкивался Блок, создавая в январе 1918 года свою короткую и, на мой взгляд, не слишком удавшуюся ему поэму.

И хотя стихи Пушкина как бы патриотические, а «Скифы» вроде бы интернационалистические, однако и те и другие в своих истоках восходят к державному пафосу Гавриила Державина.

 
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
«Клеветникам России»
 
 
…Ступайте ж к нам: вас Русь зовет!
Но знайте, прошеные гости!
Уж Польша вас не поведет:
Через ее шагнете кости!..
«Бородинская годовщина»
 
 
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..
«Скифы»
 

Итак, Блок назвал свою вещь поэмой, а Пушкин свои произведения – стихами. Не последнюю роль в этом, по-видимому, сыграло самоощущение. «Скифы» Блок создал сразу же после «Двенадцати», произведения пророческого и настолько глубокого, что и сегодня, семьдесят лет спустя, мы о нем спорим и его смысл все еще не разгадали. Человек чрезвычайно к себе требовательный, Блок, закончив «Двенадцать», записал в дневнике: «Сегодня я гений». Через два дня, то есть на одном дыхании, он окончил «Скифы». Но на два произведения одного дыхания не хватило. Несмотря на масштаб проблем, на серьезные раздумья о прошлом и будущем России и на высокий лиризм, «Скифы» до поэмы не дотягивают. Они скорее призыв, подобно пушкинским «Клеветникам России».

Что же нового внес двадцатый век в жанр поэмы?

Если внимательно вглядимся в приведенный выше список русских поэм от Пушкина до Есенина, то заметим, что даже у одного поэта поэмы порой резко отличаются друг от друга. Так «Черный человек» нисколько не похож на «Анну Снегину»! Общее у них лишь то, что речь в обеих поэмах идет от первого лица, то есть от автора. И на этом, пожалуй, сходство кончается.

Несмотря на лиричность «Анны Снегиной», ее интонация в основном повествовательная, описательная: «Дорога довольно хорошая, Приятная хладная звень…»; ее действие в основном проходит не в душе поэта, а во внешнем мире; «Анна Снегина» вполне вмещается в рамки классического поэмного жанра и не слишком отлична, скажем, от пушкинских «Цыган» или от лермонтовского «Мцыри».

Другое дело – «Черный человек»! Эта вещь вся внутри. Ни в одной из строк Есенин даже не пытается выйти за пределы своего внутреннего мира, покинуть глубины своего сознания, а то и подсознания. Начинаясь как исповедь, поэма через душевное смятение переходит в нечто, напоминающее бред. Вместо свойственной «Анне Снегиной» событийности рассказа, в «Черном человеке» мы ощущаем то, что Марина Цветаева назвала скорописью духа, то есть речь, характеризуемую хаосом, сближением разнородностей, схожестью несходств и другой алогичностью.

Внутри человека и вне его – это необыкновенно важный водораздел между поэмой нынешнего века и прошлого. Поэмы нашего столетия, теряя событийные черты рассказа или повести, уходят в глубины души, сознания и подсознания, туда, где незачем обстоятельно и последовательно сообщать, что было сначала, а что потом, поскольку новые поэмы обращены автором не столько к читателю, сколько к самому себе. Каждый поэт, как правило, больше всего занят самим собой. Поэтому интенсивность внутренних душевных переживаний в поэзии двадцатого века особенно сильна.

Такими обращениями к себе были ранние поэмы Маяковского, а их классическими образцами стали цветаевские «Поэма Горы» и «Поэма Конца».

Однако свойственная поэмам нашего столетия скоропись духа была знакома поэтам прошлого и даже позапрошлого века. Другое дело, что она не занимала все пространство классической поэмы и проявлялась чаще всего в отдельных стихотворениях. Она частично заметна у Державина («Бог», «На смерть князя Мещерского»). А пушкинское «К морю» (где место действия – душа поэта) – уже целиком скоропись духа:

 
Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.
 

Но, как сказано выше, в девятнадцатом веке внутренний мир автора, глубины его сознания и подсознания не были средоточием поэмы. Даже Лермонтов, написавший в предисловии к «Журналу Печорина»: «История души человеческой, хотя бы и самой мелкой души, едва ли не любопытнее и полезнее истории целого народа…», не сумел великую поэму «Демон» целиком переместить из внешнего мира в свой внутренний. Однако если убрать из «Демона» повествовательность (что, разумеется, делать нельзя: «Демон» един и всякая операция над ним кощунственна!) и оставить только монологи Демона (то есть, по сути, самого автора!), нам открылась бы совершенно новая вещь – внутренняя поэма, поэма глубин сознания и подсознания, поэма скорописи духа. Но в девятнадцатом веке таких поэм еще не писали. И все-таки, по сравнению, например, с «Мцыри», многие строфы «Демона» кажутся написанными на сто лет позже.

Исследованию поэм двадцатого столетия посвятил свою книгу «Там. Внутри» известный литературовед Е. Г. Эткинд. Вот что он писал:

«Оказывается, человек – существо отнюдь не только социальное, определяемое материальной средой и целиком от нее зависимое. В человеке живут заложенные в его душу от природы и хаос мироздания, и устремленность к космосу».

Далее, споря с блоковскими строчками из поэмы «Возмездие»: «Там, в сером и глухом тумане, / Увяла плоть и дух погас…», Эткинд утверждает:

«…залог освобождения от серого и гнилого тумана… возвращение к романтическому представлению о личности как Вселенной. Отсюда в литературе был путь не только к новой поэзии, но и к жанру нового типа – к лирической поэме, представлявшей собой гигантски разросшееся стихотворение».

Первыми написали такие новые поэмы, причем почти одновременно и совершенно независимо друг от друга, Маяковский в 1913-м и Блок в 1914 году.

Владимир Маяковский свою одноименную вещь назвал трагедией и как бы поделил свои мысли и чувства между различными, вряд ли отличимыми от автора персонажами, но я считаю эту вещь хронологически первой новой русской лирической поэмой.

 
С небритой щеки площадей
стекая ненужной слезою,
я,
быть может,
последний поэт… —
 

сказал в этой вещи двадцатилетний Маяковский и ошибся. Он был не последним, а скорее уж первым новым поэтом:

 
Придите все ко мне,
кто рвал молчание,
кто выл,
оттого что петли полдней туги, —
я вам открою
словами
простыми, как мычанье,
наши новые души,
гудящие,
как фонарные дуги.
 

Свою поэму «Кармен» Александр Блок назвал циклом стихов, но я совершенно согласен с Е. Г. Эткиндом, что это тоже лирическая поэма. Во всяком случае, мне она представляется в большей мере поэмой, чем «Соловьиный сад», который скорее длинная баллада или не слишком длинная повесть в стихах. Для того чтобы глубже ощутить поэмную сущность «Кармен», ее лучше сравнить не с современными ей «Владимиром Маяковским» или «Облаком в штанах», а с более поздними поэмами Цветаевой. Дело в том, что хотя и трагедия, и тетраптих Маяковского написаны чрезвычайно свободным ритмом, но такой ритм все-таки един для этих произведений. В «Кармен» же ритмы в основном разные.

Первые два четверостишия написаны четырехстопным ямбом:

 
Как океан меняет цвет,
Когда в нагроможденной туче
Вдруг полыхнет мигнувший свет,  —
Так сердце под грозой певучей
Меняет строй, боясь вздохнуть,
И кровь бросается в ланиты,
И слезы счастья душат грудь
Перед явленьем Карменситы.
 

Эти восемь строк Блок напечатал курсивом, что отнюдь не случайно. У великого лирика – повторюсь! – ничего случайного нет, тем более у Блока, сказавшего, что душа поэта выражается даже в знаках препинания. По-видимому, эти вступительные строки Блок считал ключом ко всему произведению, то есть тем самым признавал единство, слитность всех частей «Кармен».

Однако напечатав курсивом вступление, Блок поставил под ним, как, впрочем, и под всеми остальными стихами, дату. Мне кажется, что даты под стихами лирического цикла чем-то напоминают пограничные столбы. Они, на мой взгляд, подчеркивают обособленность каждого стихотворения, тем более что эти стихотворения, как уже сказано, написаны разными ритмами. То есть Блок, поставив под стихами даты, как бы сам подтвердил, что «Кармен» не поэма, а лирический цикл.

(Впрочем, Ахматова, считавшая свой «Реквием» поэмой, даты под его главками ставила. Правда, структура у «Реквиема» иная, чем у «Кармен». Эпиграф, прозаическое «Вместо предисловия», «Посвящение», «Вступление», десять стихотворений, обозначенных римскими цифрами и наконец «Эпилог». Все это призвано создать впечатление как бы единого пространства, где даты – не разграничительные столбики, а скорее дорожные указатели.)

Вторая главка «Кармен» написана тоже ямбом, но не четырехстопным, а шестистопным:

 
На небе – празелень, и месяца осколок
Омыт, в лазури спит, и ветер, чуть дыша,
Проходит, и весна, и лед последний колок,
И в сонный входит мир смятенная душа.
 

Ритм третьей главки тоже ямбический, но не схожий ни с первым, ни со вторым стихом:

 
Есть демон утра. Дымно-светел он,
Золотокудрый и счастливый.
Как небо, синь струящийся хитон,
Весь – перламутра переливы.
 

В следующей строфе рифмы уже не перекрестные, а опоясывающие:

 
Но как ночною тьмой сквозит лазурь,
Так этот лик сквозит порой ужасным,
И золото кудрей – червонно-красным,
И голос – рокотом забытых бурь.
 

Четвертая, пятая и шестая главки написаны вновь четырехстопным ямбом, но в седьмой ритм резко меняется:

 
Вербы – это весенняя таль,
И чего-то нам светлого жаль,
Значит – теплится где-то свеча,
И молитва моя горяча,
И целую тебя я в плеча.
 

Казалось бы, в этой главке поэт говорит уже не о надежде на счастье, а о самом счастье, и эта главка – словно бы кульминация всей вещи. Однако следующие стихи, написанные трехстопным анапестом, опровергают предыдущие строки:

 
Ты – как отзвук забытого гимна
В моей черной и дикой судьбе.
 

Зато десятая главка (вновь ямб, но четырех– и трехстопный) звучит мажорно, хотя уже ясно, что разлука неизбежна:

 
О да, любовь вольна, как птица,
Да, всё равно – я твой!
 

И наконец, последнее стихотворение – вновь шестистопный ямб:

 
И этот мир тебе – лишь красный облак дыма,
Где что-то жжет, поет, тревожит и горит!
 
 
И в зареве его – твоя безумна младость…
Всё – музыка и свет: нет счастья, нет измен…
Мелодией одной звучат печаль и радость…
Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.
 

Даже по этим отрывкам видно, что перед нами единая, полная страсти вещь. Она подобна симфонии. Сначала в ней звучит надежда, затем отчаяние, затем они попеременно сменяют друг друга, встреча приводит к разлуке, а разлука уводит поэму в некие запредельные сферы, где жизнь неотличима от смерти. И все это, как в симфонии, воедино скреплено строфами разного ритма.

Весьма характерно, что Блок написал поэму раньше, чем познакомился с ее героиней, исполнительницей роли Кармен, Любовью Александровной Дельмас. То есть поэт влюбился в Л. А. Дельмас и даже расстался с ней, не успев до этого сказать ей ни единого слова. То есть всё, происходившее в поэме, разворачивалось ТАМ, ВНУТРИ, в душе, в сознании Блока.

А настоящий роман с Л. Дельмас, начавшийся через несколько недель после написания поэмы, не породил стихов, равных по своей художественной силе поэме «Кармен».

Блок боролся с охватившей его страстью. Предвидя наступающие невиданные перемены, неслыханные мятежи, он заранее отвергал возможность счастья.

Этот душевный разброд едва не сказался на самой поэме, которую Блок не только упорно превращал в цикл стихов, но даже одно время хотел завершить стихотворением «Перед судом», явно снижающим образ героини:

 
Что же ты потупилась в смущеньи?
Погляди, как прежде, на меня.
Вот какой ты стала – в униженьи,
В резком, неподкупном свете дня!
 

Но поэма сопротивлялась, и в конце концов Блок отказался от этого намерения. (Случай, доказывающий, какую власть имеет над поэтом гармония!)

Еще ритмически разнообразней, чем «Кармен», почти все цветаевские поэмы. Совершенно ясно, что без блоковской «Кармен» этих поэм не было бы. И не только потому, что в «Поэме Конца» Цветаева цитирует блоковские строки:

 
Что месяца нежней, что зорь закатных выше?
Знай про себя, молчи, друзьям не говори:
В последнем этаже, там, под высокой крышей,
Окно, горящее не от одной зари… —
 

на свой лад:

 
Дом на горе. – Не выше ли?
– Дом на верху горы.
Окно под самой крышею,
– «Не от одной зари
 
 
Горящее? »
 

Знаменательно, что и «Кармен», и «Поэма Конца» произведения о трагической любви. Но здесь для нас важнее структурное сходство этих вещей. Об обычном построении вещи – завязке, кульминации и развязке – говорить, здесь, естественно, не приходится, потому что события разворачиваются там, в душе, где законы классической литературы не действуют. «Миллионы безумий», как сказал Маяковский («Облако в штанах»), то есть потрясения всей души, выражают себя во внутреннем пространстве человека по-иному, чем в рассказе, повести или поэме предыдущего века. И беспомощность, незащищенность человека проявляется также по-иному. Так, Маяковский, на протяжении всего тетраптиха кричавший о своей мощи, бросавший вызов самому Господу Богу, вдруг осознает свое бессилие:

 
Эй, вы! Небо!
Снимите шляпу! Я иду!
 
 
Глухо.
 
 
Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.
 

Что же до «Кармен», то эту вещь превращает из лирического цикла в лирическую поэму не ее построение, а ее намагниченность, ее единое поэтическое поле, которое подчиняет себе все части поэмы, наделяет их единым замыслом и высокой поэзией, отчего отдельные, написанные разными ритмами стихи, теряя свою автономию, становятся одним целым в не меньшей степени, чем отдельные главы прежней классической повести в стихах.

Если несколько видоизменить широко известные слова Генриха Гейне: трещина мира прошла через сердце поэта, то, как мне кажется, можно найти определение для жанра новой лирической поэмы. Оно прозвучит примерно так: если трещина внутреннего мира поэта прошла через стихотворение или лирический цикл, то у них есть основания стать лирическими поэмами.