Читать книгу "Покуда над стихами плачут… Книга о русской лирике"

Думаю, Ахматова могла бы полнее рассказать о такой диктовке и о своем состоянии в минуты стихотворной работы, но ее останавливали разные причины, не последней среди которых была суеверная боязнь сглазить, спугнуть милую гостью. Ведь всегда она приходила неожиданно и своевольно, и всегда ее приход был чудом и становился моментом истины. Но такие моменты не могут длиться долго. Чем они длиннее, тем меньше в них чуда. И поэт, который пытается их растянуть, рискует превратиться в стихотворца, то есть ремесленника, поставившего свое производство на поток. Недаром Ахматова говорила, что Брюсов знал секреты поэзии, но ее тайна была ему недоступна.

Давно подмечено, что начинающий стихотворец жаждет овладеть секретами поэтического мастерства, а поэт, овладевший такими секретами, мечтает поскорей их забыть. Казалось бы, нелепица. Но это не нелепица, а противоречие, причем такое противоречие, которое по-гегелевски ведет вперед. Поэзия как всякое искусство не терпит повтора, и работа поэта состоит не только в подборе рифм и в нанизывании строчек, а прежде всего, в ожидании и подготовке к так называемому моменту истины – то есть к той самой диктовке.

Впрочем, в стихах об этой диктовке, развернув ее в целое стихотворение, Ахматова однажды поведала, и эти строки не единожды в этой книге приводились:

Бывает так: какая-то истома; В ушах не умолкает бой часов; Вдали раскат стихающего грома. Неузнанных и пленных голосов Мне чудятся и жалобы и стоны, Сужается какой-то тайный круг,

 
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, всё победивший звук.
Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо…
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
«Творчество», 1936
 

Признание ценное, но в русской поэзии далеко не единственное. За сто лет до Ахматовой Пушкин в своей «Осени» (1833) писал:

 
И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем…
 

Тютчев сказал:

 
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется…
 

Но нам не дано и предугадать, когда слово наше нас ненадолго посетит и когда сызнова нас на неведомый нам срок покинет. Поэтому полезней хвастовства, мне кажется, преферансная присказка: «Плачь, карта слезу любит!». Потому что в нашей работе, как, впрочем – снова повторю – в любой другой, не все зависит от нас. Нужно еще нечто такое, что можно по-ахматовски назвать диктовкой или еще проще – удачей.

Часть вторая
Кто такие поэты?

Эта часть книги не отделена от предыдущей: между ними нет никакой границы, даже самой прозрачной. Просто в первой части я писал о поэтах в связи со стихами, а во второй – пишу о стихах в связи в поэтами. В этой части я не ставлю перед собой задачи написать ни биографию, ни портрет поэта, а лишь хочу проследить, как его характер, его судьба сказывались на его работе и, наоборот, как его работа изменяла его судьбу и душу.

Этим, собственно, и обусловлен и выбор поэтов, и даже размер посвященных им глав. Нередко самым великим лирикам я отвожу меньше страниц, чем поэтам меньшего масштаба, о некоторых замечательных поэтах, например, о Фете, Хлебникове, Гумилеве, Твардовском, говорю походя, а, скажем, о Жуковском, Батюшкове, Георгии Иванове не упоминаю вовсе.

Свою задачу я видел не в том, чтобы выстроить русских лириков по ранжиру: великих поставить вперед, а второстепенных – в хвост. (Мне это дело кажется не только не осуществимым, но и бессмысленным. Ведь в поэзии, как в любви: не по хорошему мил, а по милу хорош…) Лириков я расположил по хронологии, поскольку для понимания каждого в отдельности и всех вместе чрезвычайно важны как преемственность, так и взаимоотталкивания.

Вообще же, как известно, на вершине все тропы сходятся, и вторая часть, так же, как вся книга, посвящена не определенным поэтам, а русской лирике в целом. Я пытался, опираясь в основном на личную практику, рассказать, что такое лирика. Разумеется, мой рассказ далек от беспристрастности, и в нем ума холодных наблюдений меньше, чем сердца горестных замет.

Глава двадцать третья
ИСПОЛИН
Державин

«Бывший статс-секретарь при императрице Екатерине Второй, сенатор и Коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле член Верховного Совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа» -

так начал свое жизнеописание самый замечательный русский поэт восемнадцатого века, а по сути дела – первый русский поэт: Гоголь считал, что только с Державина в нашей поэзии «выступило уже творчество», поскольку, скажем, для Ломоносова стихотворство было лишь «развлечением или делом отдохновения».

Много занимавшийся Державиным и написавший о нем замечательную книгу – шедевр русского биографического жанра! – Владислав Ходасевич утверждал, что «Державин-поэт был таким же непосредственным строителем России, как Державин-администратор», и что «его стихи суть вовсе не документ эпохи, не отражение ее, а некая реальная часть ее содержания; не время Державина отразилось в его стихах, а сами они… создали это время».

В самом деле, никто из русских литераторов не дослужился до таких чинов и не занимал столь высоких должностей, как Державин. И все-таки административные заслуги Гавриила Романовича не сравнимы с поэтическими. Чиновников, и даже удачливых, в России было немало, а карьеру Державина, хотя он и входил в число ближайших сподвижников Екатерины II (и даже изваян у подножия ее петербургского памятника), особенно удачной не назовешь.

Его «благородные» родители были весьма бедны. Отец владел десятью, а мать – полусотней крепостных душ; к тому же отец рано умер, а мать беспрестанно судилась с соседями, отбиравшими у нее землю, что вконец разорило семейство.

С рождения Державин был записан в инженерный полк, но с бумагами вышла путаница, и девятнадцати лет, так и не закончив курса в казанской гимназии, ему пришлось начать службу рядовым в Преображенском полку. Обычно дворяне рядовыми не служили – вспомним Петрушу Гринева из «Капитанской дочки», – а вот Державину пришлось тянуть солдатскую лямку целых десять лет. Лишь на новый, 1772 год он был произведен в гвардейские прапорщики. Если ко всему этому добавить, что за годы солдатчины Державин пристрастился к картишкам и однажды проиграл закладную на материнское имение, то счастливой ни его юность, ни его молодость не назовешь.

Но от одного необдуманного шага фортуна его все-таки уберегла. Прибыв в Петербург перед самым июньским переворотом, возведшим на престол Екатерину, Державин чуть было не поступил в голштинский полк Петра III (он недурно знал немецкий язык), но вовремя одумался, чем спас себя (и русскую поэзию!).

Став офицером, Гавриил Романович несколько поправил свои материальные дела, главным образом потому, что сначала научился играть счастливо, а затем и вовсе оставил это занятие. Малоимущего и уже немолодого гвардейского прапорщика вряд ли ждало особенно блестящее будущее. Но тут вспыхнуло крестьянское восстание, и Державин решил разбогатеть самым невероятным способом ни больше ни меньше, как… взяв в плен Пугачева. Уроженец казанской губернии, он сумел убедить возглавлявшего следственную комиссию генерал-аншефа Бибикова взять его с собой. Более года Державин безуспешно ловил бунтовщика. Впрочем, и Пугачев пообещал за державинскую голову 10 000 рублей. Удача не сопутствовала ни тому, ни другому.

Самозванца привез в Петербург Суворов, а Державина едва не отдали под суд, поскольку, как сам он о себе писал, «был горяч и в правде черт», начальникам дерзил и плохо с ними ладил. Вскоре после подавления пугачевского мятежа Гавриилу Романовичу пришлось оставить военную службу и перейти в статскую.

Однако, увидев русский бунт, бессмысленный и беспощадный, он, хоть и не усомнился в справедливости крепостного права, но все же понял причины крестьянского возмущения. Через пять лет он напишет свое знаменитое стихотворение «Властителям и судьям».

Первый вариант стиха, напечатанный в журнале «Санкт-Петербургский вестник», 1780 г., № 11, весьма отличен от окончательной редакции:

 
Се Бог богов восстал судити
Земных богов во сонме их:
«Доколе, – рек, – неправду чтити,
Доколе вам щадити злых?
 
 
Ваш долг – законы сохраняти
И не взирать на знатность лиц,
От рук гонителей спасати
Убогих, сирых и вдовиц!»
 
 
Не внемлют: грабежи, коварства,
Мучительства и бедных стон
Смущают, потрясают царства
И в гибель повергают трон.
 

Это переложение 81-го псалма. Сравнив с окончательным вариантом, мы видим, как с годами стих Державина становился всё звучней и раскованней.

У Державина 81-й псалом:

 
Восстал Всевышний Бог, да судит
Земных богов во сонме их;
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?
 
 
Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.
 
 
Ваш долг спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.
 
 
Не внемлют! – видят и не знают!
Покрыты мздою очеса.
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.
 
 
Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я, подобно страстны,
И так же смертны, как и я.
 
 
И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний царь умрет!
 
 
Воскресни, Боже! Боже правых!
И их молению внемли.
Приди, суди, карай лукавых,
И будь един царем земли!
 

81-й псалом:

1. Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд:

2. доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым?

3. Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

4. избавляйте бедного и нищего, исторгайте его из руки нечестивых.

5. Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются.

6. Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы;

7. но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей.

8. Восстань, Боже, суди землю; ибо Ты наследуешь все народы.

Чтобы так переложить псалом, надо было уже стать не только большим поэтом, но еще и многое в жизни повидать, пережить и передумать. Под конец своего царствования Екатерина приказала выдрать этот стих из журнала, обвинив Державина в якобинстве, на что Гавриил Романович отвечал, мол, «царь Давид якобинцем не был». Однако и при Павле это стихотворение не прошло цензуру.

Известный русский религиозный мыслитель Георгий Федотов назвал Пушкина певцом империи и свободы. Думаю, эти слова приложимы и к Державину. Высший сановник, слуга трона, был свободолюбивым человеком. Свою знаменитую «Фелицу» он написал, наблюдая Екатерину II издали. Когда же она его наградила за эту оду и приблизила к себе, он уже ничего столь искреннего создать не мог. В своих «Записках», где он писал о себе в третьем лице, Державин вспоминал:

«…Императрица <…> прашивала его, чтобы он писал в роде оды Фелипы… хотя дал он ей в том свое слово, но не мог оного сдержать по причине разных придворных каверз, коими его беспрестанно раздражали: не мог он воспламенить своего духа, чтоб поддержать свой высокий прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник человеческой с великими слабостями. Сколько раз ни принимался, сидя по неделе, для того заперевшись, в своем кабинете, но ничего не в состоянии был такого сделать, чем бы он был доволен: все выходило холодное, натянутое и обыкновенное, как у прочих цеховых стихотворцев, у коих только слышны слова, а не мысли и чувства».

Как хорошо и точно сказано: холодное, натянутое и обыкновенное!.. Слышны слова, а не мысли и чувства! Обыкновенное – это и есть смерть поэзии!

А вот ода «Фелица» в самом деле замечательна. До Державина оды, в том числе и ломоносовские, лишь воспевали величие адресата, а в державинской – перед нами живой портрет не только императрицы, но и самого автора. А еще эта ода, о чем я уже сказал в главе «Интонация», как бы предчерновик, грубый и необработанный, будущих глав пушкинского «Онегина».

Мы со школы помним строки романа:

 
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
 

Однако в частной переписке Пушкин высказывался о Державине не слишком почтительно. Летом 1825 года он писал Дельвигу из Михайловской ссылки:

«По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он и ниже Ломоносова). Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии – ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо. Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы… Что в нем: мысли, картины и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника. Ей-богу, его гений думал по-татарски – а русской грамоты не знал за недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Европу…»

(Тут Пушкин действительно не ошибся: оду «Бог», которую он наряду с «Фелицей» и еще тремя стихотворениями считал лучшими вещами Державина, переводили не менее пятнадцати раз на французский язык, не менее восьми – на немецкий, несколько раз – на польский, а также – на английский, итальянский, испанский, шведский, чешский, латинский и даже на японский языки.)

Но почему Пушкин был так суров с Державиным? «Истинный вкус, – считал он, – состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Конечно же, стих Державина должен был казаться Пушкину диким и державинские оды невыдержанными. И с русской грамотой у Державина был непорядок, хотя бы потому, что в его эпоху русская грамота только упорядочивалась. И все-таки время поправило Пушкина: как поэт Державин несомненно выше Ломоносова…

И вот еще что удивительно: русская поэзия больше взяла от Державина, чем от Пушкина. Да и сам Пушкин, не появись Державин, был бы другим. Ведь всю черновую, грубую, первопроходческую работу в русской поэзии за Пушкина выполнил Державин, и только после Державина с его несообразностями, с его промахами, неряшливостью, небрежностью и несовершенством первопоселенца пришел гармоничный Пушкин. Пушкинское разборчивое ухо услышало, и пушкинская волшебная рука отсекла все лишнее, необработанное и сумела привести стих к соразмерности и сообразности.

Но вот опять какая странность: после Пушкина поэты сызнова стали заимствовать у Державина, стали гранить его необработанные алмазы. Это предсказывал еще Гоголь, который писал о Державине:

«Все у него крупно. Слог у него так крупен, как ни у кого из наших поэтов. Разъяв анатомическим ножом, увидишь, что это происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми, на что бы никто не отважился, кроме Державина».

Разумеется, все наши поэты (и даже Пушкин!) тотчас начали осваивать эти соединения.

 
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь… —
 

тут высокое торжествуя сочетается с низкими дровнями. Многому, очень многому учились русские лирики у Державина. И было чему! Недаром, хотя и не ставший поэтом, но как никто из русских прозаиков классиков понимавший тайну стиха, Гоголь писал о Державине:

«Недоумевает ум решить, откуда взялся в нем гиперболический размах его речи. Остаток ли это нашего сказочного русского богатырства, которое в виде какого-то темного пророчества носится до сих пор над нашею землею, преобразуя что-то высшее, нас ожидающее, или это навеялось на него отдаленным татарским происхождением, степями, где бродят бедные останки орд, распаляющие наше воображение рассказами о богатырях в несколько верст вышиною, живущих по тысяче лет на свете, – что бы то ни было, но это свойство в Державине изумительно. Иногда, Бог весть, как издалека забирает он слова и выражения за тем именно, чтобы стать ближе к своему предмету. Дико, громадно все, но где только помогла ему сила вдохновения, там весь этот громозд служит на то, чтобы неестественною силою оживить предмет, так что кажется, как бы тысячью глаз глядит он… глубокие истины изглашаются у него таким голосом, который далеко выше обыкновенного: возвращается святое высокое значение тому, что мы привыкли называть общими местами, и как из уст Святой Церкви, внимаешь вечным словам его. Сравнительно с другими поэтами, у него все выглядит исполином: его поэтические образы, не имея полной окончательности пластической, как бы теряются в каком-то духовном очертании и оттого приемлют еще более величия».

Однако, отдавая Державину должное, Гоголь все-таки в чем-то смыкается с Пушкиным:

«Но надобно сказать… другие исполинские свойства Державина, дающие ему преимущество над прочими поэтами нашими, превращаются у него в неряшество и безобразие, как только оставляет его одушевление. Тогда всё в беспорядке: речь, язык, слог, – всё скрипит, как телега с немазанными колесами, и стихотворение – точно труп, оставленный душою…»

Действительно, неряшеств у Державина хоть отбавляй! Они заметны даже в его знаменитой оде «Бог», хотя все ее строфы отдают колокольным звоном.

 
О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех ликах Божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё собою наполняет,
Объемлет, зиждет, охраняет,
Кого мы называем Бог.
 
 
Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, —
Тебе числа и меры нет!
 

(С большим сожалением пропускаю пять с половиной строф: все-таки это не поэтическая хрестоматия, а книга о поэзии…)

 
Ты есть! – природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть – и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей^{8} Ты телесных,
Где начал Ты духов небесных
И цепь существ связал со мной.
 
 
Я связь миров, повсюду сущих
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих
Черта начальна Божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я Бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? – безвестен;
А сам собой я быть не мог.
 
 
Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ податель,
Душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! – в бессмертие Твое.
 

«Автор первое вдохновение или мысль к написанию сей оды получил в 1780 г. быв при дворце у всенощной в светлое воскресенье и тогда же, приехав домой, первые строки положил на бумагу, – писал в объяснении к своим стихам Державин, – но, будучи занят должностию и разными светскими суетами, сколько ни принимался, не мог окончить оную, написав, однако, в разные времена несколько куплетов».

Далее Державин рассказывает, как в 1784 году,

«прибыв в Нарву, оставил повозку и людей на постоялом дворе, нанял маленький покой у одной старушки-немки, с тем чтобы она и кушать ему готовила, где запершись сочинял оную несколько дней, но, не докончив последнего куплета сей оды, что было уже ночью, заснул перед светом; видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле воображение так было разгорячено, что казалось ему, вкруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и в ту же минуту, при освещающей лампаде, написал последнюю строфу…»

Вот она, эта строфа:

 
Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
 

Строфа эта неряшливей всего стихотворения. Даже при всей любви к Державину «непостижный – бессильны» рифмой не назовешь.

К сожалению, прозрачных стихов, стихов без огрехов и срывов, у него почти нет. Даже эпохальный, написанный на смерть Суворова «Снигирь» подпорчен странной рифмой «лежат – побеждать», которую сегодня отвергнет самый неискушенный стихотворец. Видимо, нелегко быть первопроходцем!..

И все-таки Державин справился с этой должностью. Двести без малого лет его «Снигирь» вдохновляет наших лучших поэтов. Последний пример – прекрасное стихотворение Иосифа Бродского «На смерть Жукова», где последние строки прямо адресованы Державину:

 
Бей, барабан, и военная флейта
громко свисти на манер снегиря.
 

(Кстати, несмотря на то что с Пугачевым повезло не Державину, а Суворову, поэта и полководца связывала долгая дружба, причем не только Державин посвящал стихи Суворову, но и Суворов – Державину, и у подножия петербургского памятника Екатерине они изваяны рядом.)

Но вернемся к стихам. Заканчивая обзор поэзии Державина, Гоголь писал:

«…остается он, как невозделанная громадная скала, перед которой никто не может остановиться, не будучи пораженным, но перед которою долго не застаивается никто, спеша к другим местам, более пленительным».

В самом деле, для сегодняшнего читателя Державин труден. Однако каждому начинающему стихотворцу я бы пожелал почаще раскрывать его сборники. На мой взгляд, державинское наследство – это алмазные копи. Державинские необработанные алмазы уже два века без устали гранят наши лучшие поэты. Поэзия Державина – это такое богатство, что сколько ни растаскивай, все равно всё не растащишь. Стоит кому-нибудь из русских лириков на миг взять торжественную ноту, и уже в его стихе слышна державинская хрипотца.

 
Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек… —
«Анчар», 1828 и:
 
 
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье, —
«Пророк», 1826
 

или у Тютчева:

 
И ты стоял, – перед тобой Россия!
И, вещий волхв, в предчувствии борьбы,
Ты сам слова промолвил роковые:
«Да сбудутся ее судьбы!..»
«Наполеон», 1850
 

Здесь Державин слышен куда сильней, чем любой тютчевский современник или предшественник. То же можно сказать и о стихах Баратынского. Да и лермонтовское «На смерть поэта» по своей стилистике, по некоторой небрежности, а главное, по безудержному гневу намного ближе к Державину, чем к оплакиваемому юным поэтом Пушкину.

Но не только поэтической мощи учились у Державина. У него заимствовали и его удивительную образность. Нас восхищают строки «Медного всадника»:

 
Нева металась, как больной
В своей постеле беспокойной.
 

Однако на два с лишком десятилетия раньше Державин написал строчки, восхитившие Гоголя:

 
И смерть, как гостью, ожидает,
Крутя, задумавшись, усы.
«Аристиппова баня», 1811
 

«Кто, кроме Державина, осмелился бы соединить такое дело, каково ожидание смерти, с таким ничтожным действием, каково кручение усов? Но как через это ощутительнее видимость самого мужа, и какое меланхолически-глубокое чувство остается в душе!» – писал Гоголь.

Перенесемся в двадцатый век и сравним две строфы:

 
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти,
и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
к жерлу прижав жерло нацеленных
зияющих заглавий, —
 

и:

 
Нелегкий труд, о Боже правый,
Всю жизнь воссоздавать мечтой
Твой мир, горящий звездной славой
И первозданного красой.
 

У этих стихов и у их столь чуждых друг другу авторов – Маяковского и Ходасевича – на самом деле один предок!

Снова повторю: для нашей поэзии Державин по сей день неиссякаем, как, скажем, Хлебников. Конечно же, у Державина масса никудышных стихов. Еще Пушкин отмечал: «Кумир Державина, 1/4 золотой, 3/4 свинцовый…» Но важно разборчивым глазом разглядеть примеси, разборчивым ухом отвести все скрипучее, тяжеловесное, лишенное чистого звука.

Так, например, фривольные державинские стихи явно устарели. Для них его поэтическая манера была недостаточно легка и изящна.

 
Если б милые девицы
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках,
Я желал бы быть сучочком,
Чтобы тысячам девочкам
На моих сидеть ветвях.
«Шуточное желание», 1802
 

Такие стихи он писал под старость. Впрочем, и позже, слабея телом, он не терял ни силы голоса, ни живописи стиха.

 
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером
Там щука пестрая: прекрасны!
«Евгению. Жизнь Званская», 1807
 

Выйдя при Александре I в отставку, Державин поселился на берегу Волхова в имении Званка. Его послание епископу Евгению Болховитинову, начинается благодарностью свободе:

 
Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов и от хлопот приказных,
Не ищет при дворе ни злата, ни честей
И чужд сует разнообразных!
 
 
Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,
С пространства в тесноту, с свободы на затворы,
Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть
И пред вельможей пышны взоры?
 

И самое удивительное, что семидесятитрехлетним старцем, за несколько часов до смерти Державин написал едва ли не свои лучшие и уже приводимые мною строки:

 
Река времен в своем стремленьи
Уносит помыслы людей…
 

Мощь этого восьмистишия не ослабевает даже из-за небрежного слияния двух «з». Оно настолько могучее, что перебарывает безнадежность своего вывода.

Я мало говорил о державинской биографии – о ней написал прекрасную книгу Владислав Ходасевич, которая спустя шестьдесят лет после своего создания напечатана в России.

Я обильно цитировал Гоголя, потому что он как никто понял высокое назначение Державина и добавить к его словам что-либо существенное весьма трудно. Так что мне остается закончить главу своим стихом – данью благодарности великому поэту:

 
КОЛОКОЛА ДЕРЖАВИНА
Колокола Державина,
Звонче вас, громче нет!
Бьете неподражаемо
Вот уж две сотни лет.
 
 
Не серебро, не золото —
Просто глагола медь,
Но еще долго молодо
Вам после всех греметь.
 
 
Яростна ваша жалоба,
Радость, хвала, хула,
Колокола Державина,
Страсти колокола!
 
 
Дыбой, кнутом и ядрами
Волю прогнали прочь,
Но отчего-то ямбами
Заговорила ночь,
 
 
Может, всего не ведая,
Может, и о другом,
Но целых два столетия
Не умолкает гром.
1988