Читать книгу "Атлас любви. Пространства осознанной любви"

Уважение и восхищение партнером

Упражнение из книги Джона Готтмана «Семь принципов счастливого брака»

_{Из приведенного списка нужно выбрать три особенных качества вашего партнера, которые вы цените. Выбранные качества следует проиллюстрировать реальной ситуацией, где они проявлялись. Далее партнерам необходимо поделиться этим выбором друг с другом.}

1. Любящий

2. Чуткий

3. Мужественный

4. Умный

5. Вдумчивый

6. Великодушный

7. Верный

8. Честный

9. Сильный

10. Активный

11. Сексуальный

12. Решительный

13. Творческий

14. Одаренный воображением

15. Веселый

16. Привлекательный

17. Интересный

18. Всегда поддержит

19. Забавный

20. Внимательный

21. Нежный

22. Организованный

23. Изобретательный

24. Атлетический

25. Отзывчивый

26. Координированный

27. Изящный

28. Элегантный

29. Милосердный

30. Шаловливый

31. Заботливый

32. Замечательный друг

33. Волнующий

34. Расчетливый

35. Предусмотрительный

36. Застенчивый

37. Ранимый

38. Преданный

39. Сложный

40. Экспрессивный

41. Деятельный

42. Заботливый

43. Скрытный

44. Рисковый

45. Чувствительный

46. Надежный

47. Ответственный

48. Заслуживающий доверия

49. Воспитанный

50. Горячий

51. Зрелый

52. Добрый

53. Мягкий

54. Практичный

55. Живой

56. Остроумный

57. Расслабленный

58. Красивый

59. Статный

60. Богатый

61. Спокойный

62. Деятельный

63. Замечательный партнер

64. Замечательный родитель

65. Положительный

66. Защитник

67. Милый

68. Ласковый

69. Крепкий

70. Гибкий

71. Понимающий

72. Глупый

Любовь идиота

_{(Отношения любви в романе Ф. М. Достоевского «Идиот»)}

Сидя один против другого в вагоне прибывающего в Санкт-Петербург поезда, с интересом разглядывают друг друга, а затем знакомятся и признаются в неизвестно откуда взявшейся взаимной симпатии два молодых человека – Лев Николаевич Мышкин и Парфен Семенович Рогожин. Им обоим по 26 лет.

Один белокурый. «Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое», «лицо – бесцветное».

Другой «черноволосый, с серыми, маленькими, но огненными глазами». В лице его было «что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом».

Один – без копейки, другой – получил миллион в наследство. Ничего, казалось бы, общего. Разве что… есть одна особа.

Барашкова Настасья Филипповна. Ей исполняется 25 лет в день приезда Мышкина и Рогожина. «Знатная барыня и тоже в своем роде княжна. <…> Знается с одним исключительно раскапиталистом, членом компаний и обществ», неким Тоцким, который вдвое старше ее.

Судьба маленькой сиротки Насти, взятой Тоцким на иждивение, была бы заурядной, если бы не ее природная красота. Тоцкий решает вырастить для себя красотку в уединении: дает ей хорошее воспитание и селит в «изящно убранном» тихом домике, где затем проводит летние месяцы «спокойно и счастливо, со вкусом и изящно». Девушка Настя привыкла к таким отношениям, несмотря на то что первоначальное любопытство и «удивление» быстро превратились в презрение к Тоцкому. И вдруг, узнав, что Тоцкий собирается устраивать свою судьбу по правилам высшего общества, она начинает свою страшную игру, где переплетены месть и жажда разоблачения лицемерия общества «благородных господ», но также и поиск ответа на мучащие ее вопросы: каковы на самом деле сила и цена ее красоты, зачем дана ей эта красота, как она сможет использовать ее силу, – все те вопросы, которые задает себе «нежившая душа».

Сначала Настасья Филипповна Барашкова убедилась в том, что ее исключительная красота действительно имеет высшую пробу. Ее красота оценена одним из самых богатых людей. Она вволю пользуется всем, что могут дать ей деньги как материальное воплощение ее тайного богатства.

Казалось бы, пар выпущен, и она готова устроить свою судьбу по общим правилам, то есть без любви, которая, как она решила для себя, «иссохла» и «вымерла раз навсегда». У нее на примете и кандидат есть – Гаврила Ардалионович Иволгин, «очень красивый стройный блондин» лет около 28.

Но тут появляется Рогожин, который влюбляется в Барашкову с первого взгляда и сразу же, узнав, что ее выставляют на продажу, умыкнув отцовские деньги, бросает к ее ногам бриллиантовые серьги. Барашкова, спасая Рогожина, возвращает серьги его отцу. И только тогда, осознав на что он пошел ради нее, она, быть может, впервые поняла, что ее красота бесценна – за нее готовы отдать жизнь.

План «всем сестрам по серьгам» под угрозой. За Рогожиным «миллион сидит и… страсть», опасается генерал Епанчин, принимающий живое участие в устройстве частной жизни своего делового партнера и своей старшей дочери.

И все же не Рогожин побудил Настасью Филипповну взбунтоваться, а его антипод – князь Мышкин. Поскольку любовь князя к ней безусловна и обращена сквозь внешнюю красоту к ее страдающей душе, она не может не найти отклика, какого-то ответного порыва. Каким же может быть этот ответный шаг? Вот теперь-то и начинаются неразрешимые вопросы, разнообразные варианты и сложные ответвления. Иначе говоря, проще нырнуть в глубинную бездну, чем выбраться оттуда живым, хоть это и твой же собственный омут.

Тем не менее желание пролить свет на эти «темные аллеи» очень велико. Для этого, кстати, есть испытанное средство.

Здесь угадывается любимый прием великого исследователя человеческих душ Ф. М. Достоевского: он разводит крайности, между которыми обычно мечется человеческая мысль, до такой степени, что они становятся абсолютной принадлежностью разных людей, но один из них является неразрывной тенью, двойником другого. Это легко обнаружить по ряду сцен и совпадений. Например, символом «родства» Мышкина и Рогожина становится сцена их братания с обменом крестами.

Мышкин носит крест солдата-пропойцы, раба страсти другого рода. Когда Рогожин ищет хоть какую-то опору, он просит Мышкина отдать ему этот крест как символ того человеческого, что не было отброшено, утеряно навсегда, а кем-то обязательно подхвачено и поддержано.

Такой литературный прием позволяет Достоевскому спроецировать спутанные в сложнейший клубок разнообразных чувств отношения двусторонней любви на динамичный треугольник «чистых» отношений.

Попробуем предложить нашу версию этих дистиллированных чувств, также предположив, что двойником Настасьи Филипповны является Аглая.

Р. – Н. Ф. Рогожин движим крайней страстью – такой, что готов пойти на все. Конечная цель – то, что, кажется, может принести успокоение страсти, – эксклюзивно владеть Настасьей Филипповной. Он полностью поглощен объектом любви. Вместе с тем он чувствует, что она ускользает от него и страстью ее не взять. Она ищет чего-то, что он не имеет и не может ей дать. Однако он знает, что это неуловимое и непонятное ему прячется где-то за идиотским образом Мышкина.

Н. Ф. – Р. Она признательна Рогожину за то, что он раскрыл ей «истинную» цену и силу ее красоты. Но она понимает, что эта запредельная ценность и безграничная сила ее красоты в конечном счете губительна для нее самой. Любовь Рогожина – это хоть и самое искреннее отношение к ней, но, по сути, повторение того, что она уже пережила: полное присвоение ее души и тела. Он, как и все, ослеплен лишь ее красотой и своей страстью. За это она его ненавидит.

М. – Н. Ф. Мышкин принимает ее такой, как она есть, и в этом смысле не отличается от Рогожина. Но он смотрит сквозь ее красоту, знает о страданиях ее души и о том, что главное для нее – освободиться от этих мук. Он уверен в возможности ее возрождения из той грязи, в которой она оказалась, и готов быть ее верной опорой. Как и Рогожин, он влюбляется в нее с первого взгляда. Но он любит ее «не любовью, а жалостью».

Не следует понимать последнее выражение буквально. Любовь Мышкина – это любовь безусловного принятия другого человека, который отвергает сам себя. Без такого принятия любая другая любовь обречена в лучшем случае на угасание, а в худшем – на трагический конец. Проблема Мышкина в том, что его воспринимают как обычного соперника или требуют от него сделать выбор объекта любви. Никто вокруг не понимает, что на его поле любви не существует соперников в принципе. Ему нелегко сохранять верность своей позиции: вокруг кипят нешуточные страсти, и он, пытаясь найти примирение, готов принести себя в жертву этим страстям.

Н. Ф. – М. Настасья Филипповна видит в Мышкине спасителя ее души. Именно на такую безусловную любовь она была бы готова откликнуться всей душой. Однако считает, что ее душа нечиста и в этом виновны не обстоятельства, а она сама, она в ответе за наивную неосторожность своей детской души. Ее любовь к Мышкину при этом не может не быть эгоистичной: он нужен ей не сам по себе, а для ее спасения. Этот комплекс вины требует внешнего подтверждения, и своим вызывающим поведением она пытается убедить Мышкина отвернуться от нее.

Р. – М. Рогожин испытывает к Мышкину злобу. Думает, что непонятную преграду между ним и Н. Ф. можно разрушить, избавившись от князя. Попытка убить Мышкина означает его стремление окончательно порвать связь со своей совестью и своим разумом, которые никак не смирятся с положением раба его страсти. Но Рогожин все же не хочет, чтобы разум окончательно оставил его: когда Мышкин далеко, он полон ненависти к нему, но когда князь рядом, «вся злоба проходит». И все же он недоумевает и негодует: почему «жалость» Мышкина сильней его «любви»?

М. – Р. Мышкин понимает борьбу, происходящую в душе Рогожина. Он знает, что исход этой борьбы может быть ужасным. Он видит за страстью Рогожина неизбежную месть за унижения этой страсти. Но он убежден, что только через такую борьбу возможно обуздание гибельной страсти. И князь уверяет Рогожина, что не будет ему мешать. Он надеется, что страсть, отвергнув разум, не пойдет по этому разрушительному пути до конца, а в последний момент все обернется наоборот, как больной в конце концов выходит из эпилептического припадка.

Красота, так уж мы устроены, в первую очередь вызывает страсть. «И разве одну только страстность внушает ее лицо?» – рассуждает сам с собой Мышкин. Ведь «оно захватывает всю душу». А раз так, то как же другие не чувствуют, что оно также «внушает страдание» и сострадание?

Мышкина не покидает мысль, что Рогожин убьет. Цепочка случайных совпадений или бессознательный поиск подтверждений неотвратимо требуют от него вмешательства в ход событий. Но его мучают неразрешимые вопросы. А знает ли он людей – участников этих событий? Верны ли его предчувствия? И не является ли «преступлением» с его стороны само это предположение, которое, быть может, и станет неким невидимым перышком, что ляжет на кровавую чашу весов колеблющегося Рогожина? Однако решение этих вопросов не может быть дано умозрительно. И князь полусознательно несет себя в жертву Рогожину, чтобы бросить вызов «ужасному демону», свившему гнездо в душе его двойника. Одна любовь спасена, вернее, дан еще один шанс. Но теперь Мышкину предстоит еще более сложное испытание: на разрушительный путь становится любовь Аглаи к нему самому.

В отличие от страстной любви Рогожина любовь Аглаи представляет собой средоточие крайностей другого рода, но не менее губительных. Это как бы блуждающая любовь: от способного, но зависимого от ее отца красивого молодого человека, Гаврилы Ардалионовича, до «бедного рыцаря» и от беспомощного богатого «идиота» до покорившего сердце наипервейшей красавицы князя Мышкина.

Заложенный в Аглаю жизненный сценарий направлен на реализацию идеального варианта любви: «…судьба Аглаи предназначалась между ними, самым искренним образом, быть не просто судьбой, а возможным идеалом земного рая. Будущий муж Аглаи должен был быть обладателем всех совершенств и успехов, не говоря уже о богатстве». Трагическая канва этого пути состоит в том, что идеал пытаются составить из разбросанных между отдельными лицами и жизненными эпизодами кусочков. При этом выдвигается требование, чтобы они, эти лица, постоянно доказывали свою любовь. В отличие от Рогожина Аглая сама не способна страстно любить.

А. – М. Аглая понимает особый характер любви Мышкина к Настасье Филипповне и завидует тому, что такая «идеальная» любовь не досталась ей. Почему Мышкин обнаружил «чистую красоту» не в ней, а в другой? Ей нужно найти ответ на этот вопрос. Мышкин должен убедиться в том, что ее красота, а значит – душа, такой же чистой пробы.

М. – А. Мышкин наивно ищет в Аглае родственную душу, друга, который бы поддержал его в примирении и разрешении столь опасно запутанных вокруг отношений. В минуту отчаяния он пишет ей: «В моем тогдашнем мраке мне мечталась… мерещилась, может быть, новая заря. Я не знаю, как подумал о вас об первой».

Он как ребенок радуется тому, что она назначает ему встречу, где, как надеется он, «все и прояснится». Но этим надеждам не суждено сбыться. Аглая уже втянута в набирающий обороты маховик страсти: Рогожин сообщает ему, что Настасья Филипповна хочет во что бы то ни стало женить его на Аглае и, устроив так его счастье, выйти замуж за Рогожина.

Н. Ф. – А. В письмах к Аглае Настасья Филипповна раскрывает свое понимание идеальной любви. Любить без изъяна может только совершенный человек, каким она и считает Аглаю. В противном случае любовь эгоистична, то есть, будучи несовершенен, любящий всегда ищет в любви что-то для себя. Совершенство Аглаи она связывает с ее невинностью так, как невинны дети. «Вы одни можете любить без эгоизма, вы одни можете любить не для себя самой, а для того, кого вы любите».

М. – Н. Ф. Мышкин бессилен. Он столкнулся с безграничной силой красоты и ее неизменного спутника – страсти, которую используют только ради мести всем и вся, и испытывает ужас: «Она помешанная». Она «всею совестью своею верит, напротив, что она… сама виновна». Любовь Мышкина уже ничего не может изменить: не найдя никакой благодатной почвы, она продолжает гореть, не согревая никого.

Н. Ф. – М. Для Мышкина не является секретом, что «она все угадала». И он вынужден признаться: «…мне только жаль ее, я… уже не люблю ее».

Вот мы и стали вместе с Федором Михайловичем Достоевским противоречить сами себе: жалость как любовь и жалость, но уже не любовь. Что уж тут поделаешь, заранее было известно – непростые это все вопросы.

Даже готовый вначале разобрать все аналитически свидетель и участник событий Евгений Павлович после разговора с князем в конце романа недоумевает: «И что такое значит это лицо, которого он боится и которое так любит! И в то же время ведь он действительно, может быть, умрет без Аглаи, так что, может быть, Аглая никогда и не узнает, что он ее до такой степени любит! Ха-ха! И как это любить двух? Двумя разными любвями какими-нибудь? Это интересно… бедный идиот! И что с ним будет теперь?»

Гибельное очарование нимфеток

_{(Метаморфозы любви в романе В. В. Набокова «Лолита»)}

В послесловии к американскому изданию «Лолиты» 1958 года Владимир Набоков упоминает о деятельной когорте читателей – «людях разумных, отзывчивых и стойких, понявших внутреннее устройство моей книги значительно лучше, чем сам я могу ее объяснить». Сочтем это за приглашение вступить в особый круг почитателей романа при условии если не постижения авторского взгляда на отношения любви, то по крайней мере приближения к его пониманию.

Начнем с того, что отметим принципиальную позицию Набокова, неоднократно высказанную им пытливым интервьюерам относительно замысла и цели романа «Лолита». Набоков подчеркивал, что он не является исследователем и тем более выразителем какой-либо глобальной идеи или проповедником моральных ценностей. В процессе творчества им движет интерес к возможным комбинациям реальных и нереальных диковинных явлений человеческой жизни и поиск элегантных решений загадок, порождаемых такими комбинациями.

Говоря о писательской кухне скандального романа, Набоков описывает череду творческих состояний: «начального озноба вдохновения»; «комбинационного искусства», воплотившегося в прототипе «Лолиты» – рассказе «Волшебник»; не прекращающихся девять лет пульсаций вдохновения; озарения новой комбинацией темы, воплощение которой в романе заняло трудные пять лет. Проследуем за Набоковым по этому пути в попытке угадать те предметы внимания, которые не могли не бередить писателя, не будучи сложенными в изящную композицию литературного произведения.

Озноб вдохновения

Толчком для размышлений над темой романа послужила газетная статья «об обезьянке в парижском зоопарке, которая после многих недель улещивания со стороны какого-то ученого набросала углем первый рисунок, когда-либо исполненный животным: набросок изображал решетку клетки, в которой бедный зверь был заключен». Как пояснял Набоков, Гумберт Гумберт также пребывает в клетке, отделяющей его от человеческого рода, причем он то стирает, то вновь возводит решетки. Однако наряду с обособлением от внешней среды клетка Гумберта представляет собой и хрустальную сферу заколдованного мира, сквозь которую обыденные вещи воспринимаются в ином, порой неотразимо очаровательном воплощении. Более того, возможно, «прекрасное именно-то и доступно сквозь тонкую оболочку, то есть пока она еще не затвердела, не заросла, не утратила аромата и мерцания, через которые проникаешь к дрожащей звезде прекрасного».

Главной сквозной темой творчества Набокова, которую он явно указывает в предисловии к одному из своих романов, является «биение любящего сердца», терзающая «мука напряженной нежности». Однако для обитателей заколдованного мира стремление сблизиться с красотой может неизъяснимым образом воплотиться в «безнадежную жажду» обладания маленькой девочкой. Попытаться пролить свет на столь парадоксальную метаморфозу чувства любви – достойная творческая задача. Говоря словами Гумберта, его как автора «Лолиты» манит «великий подвиг: определить раз и навсегда гибельное очарование нимфеток».

Размышляя о набоковской метафоре клетки, сопряженной с творческим прорывом, где «чудовищное и чудесное сливались в какой-то точке», следует также принять во внимание ее смысловое звучание в рассказе «Ultima thule» – первой главе из «Незавершенного романа», к которому писатель приступил после окончания работы над «Волшебником» – прототипом «Лолиты». Герой рассказа, сделавший «нечеловеческое открытие», узнавший «то, до чего ни один пророк, ни один волшебник никогда-никогда не мог додуматься», и впавший в «благословенное безумие», говорит: «Я усилием воли приучаю себя не выходить из клетки, держаться правил вашего мышления, как будто ничего не случилось, то есть поступаю как бедняк, получивший миллион, а продолжающий жить в подвале». Осмелимся вообразить, что, быть может, и обезьянка из газетной статьи рисовала решетку клетки с целью скрыть свои нечеловеческие озарения за плоским банальным символом, ожидая возможности очутиться «в заповеднике, на свободе».

Набоков отправляет своего героя на поиски тайны настоящей любви, понимая, что ему предстоит и прятать найденное в своей непрозрачной скорлупке, и делать смелые вылазки из своего «безумного мира», и скрывать свои прозрения в переплетении потрепанных романтических шаблонов.

Остров завороженного времени

Путь, на который вступает герой Набокова, проходит через девственную «нежную мечтательную область» – «наследие поэтов». В этом зачарованном мире внезапно «волшебным и роковым образом» герой погружается в любовь.

Влюбленность или первая любовь для каждого является сверхординарным, изумительным и преображающим человеческое естество жизненным опытом. В состоянии влюбленности происходит прорыв в параллельное созерцательное состояние, в свете которого мир начинает играть новыми яркими красками, и открывается возможность погружения в его бездонную сокровищницу. Сила любви запускает процессы глубинной трансформации нашей человеческой природы, открывая невообразимые горизонты возможностей, как если бы кокон мог помыслить себя божественной красоты бабочкой.

Одним из уникальных подарков влюбленности является исчезновение границы между влюбленными, и они стремятся к взаимному растворению, причем одновременно сходит на нет и различие между духовным и телесным слиянием. Было бы упрощением говорить, что дух побеждает плоть как греховную составляющую человека. Скорее, юная нежная и пластичная плоть утончается до невесомости чистых душевных порывов.

В отличие от рассказа «Волшебник», где автор не считает нужным намекнуть читателю на истоки влечения к маленьким девочкам, в признательной исповеди Гумберта точно известно, что «Лолита началась с Аннабеллы». Описывая историю своей неистовой трагически оборвавшейся любви, Гумберт раскрывает и тайну своего влечения к нимфеткам: «Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась нынешним на все просто смотрящим подросткам».

Эта волшебная картина возможного райского наслаждения в земной жизни и является маниакально влекущей «звездой прекрасного». Она запечатлелась Гумбертом в образе обитательниц «невесомого острова завороженного времени», которые обнаруживают свою нимфическую сущность, источая демоническое очарование и «баснословную власть». Размышляя над природой своего «извращения», Гумберт думает о том, что его сущность «зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн».

Испытав любовь, Гумберт обретает иное видение окружающей реальности: глубокой, преображающей, доступной и манящей. На первом свидании «россыпь звезд… эта отзывчивая бездна казалась столь же обнаженной, как была она под своим легким платьицем». Однако прорыв к тайнам потустороннего и подлинным красотам земного мира остается лишь мимолетным, похожим на мираж опытом. Единственным проводником и связующим звеном с этим дивным миром «острова завороженного времени» является образ «бесконечных совершенств» первой любви. Но на что же может рассчитывать измученный, страдающий, прячущийся Гумберт, встречая случайную нимфетку?

Оказывается, за влечением к нимфеткам может скрываться хорошо выверенный и детально продуманный план идеального обольщения. В рассказе «Волшебник» герой описывает, каким образом он надеется заколдовать свою малолетнюю избранницу, так что даже физическая близость со взрослым мужчиной не потревожит детской невинности. Он рассчитывает на уединение «то на холмах, то у моря, в оранжерейном тепле, где обыкновение дикарской оголенности установится само собой». Пребывание «вдвоем в вечной детской окончательно добьет стыдливость; при этом – постоянное веселье, шалости, утренние поцелуи, возня на общей постели…» Он верит в «сладкий союз умышленного и случайного» в процессе «эдемских открытий», так что «дифференциалы изысканнейшей страсти долго останутся для нее лишь азбукой невинных нежностей». И даже видит продолжение «договора со счастьем», когда «она же сама, уточнившись и удлинившись в женщину, уже никогда не будет вольна отделить в сознании и памяти свое развитие от развития любви, воспоминания детства от воспоминаний мужской невинности…»

Иного плана обладания предметом своей страсти придерживается Гумберт: он полагается на беспамятство Лолиты под воздействием сильнодействующего снотворного. Однако ни тому ни другому плану не суждено осуществиться, как не дано миражу «волшебного острова» невинности проявиться в грубой шаблонной реальности. Гумберт, зная тайну своей любви, найдя «свет своей жизни», вынужден пребывать в двух навеки разделенных мирах.

Удвоение реальности

Художественный прием двойника – раздвоения героя между разными персонажами литературного произведения – широко и продуктивно использовал Ф. М. Достоевский. В романе «Идиот» он разводит сложные многоуровневые переживания любви между князем Мышкиным и Рогожиным, сосредоточив в одном необузданную страсть, а в другом переживания душевного родства, понимания и глубокой близости. В «Лолите» Набоков также использует приемы удвоения реальности в стремлении более точно, а порой и иронично описать перипетии героя, стремящегося любой ценой обрести свою подлинную совершенную любовь в несовершенном мире.

Само удвоенное имя героя говорит о том, что в одном лице действуют, а точнее, «бегут наперегонки» две мысли: сильное желание и сильная боязнь. Эти образы из рассказа «Ultima thule», используемые в рассуждении о тайне смерти, проливают свет на трагическое положение Гумберта в попытке разгадать очарование нимфеток, возродить желанную любовь и разделить бессмертие со своей возлюбленной.

В ходе развития сюжета романа Набоков награждает Гумберта Гумберта новыми именными эпитетами, по которым можно представить многоликие оболочки одной или другой ипостаси героя: Гумберт Грозный, Гумберт Кроткий, Гумберт Смелый, Гумберт Трус, Подбитый (паук) Гумберт, Гумберт Смиренный, Гумберт Мурлыка, Гумберт Густопсовый, Гумберт Выворотень, Мясник Гумберт, Нетерпеливый Гумберт, Жан-Жак Гумберт… Некоторые из этих масок являются частью плана околдовывания бедной нимфетки посредством «союза умышленного и случайного».

Однако «комбинационное искусство» Набокова не ограничивается многогранностью одного героя, и он вводит в сюжетную линию его реального двойника, при этом невольно копируя прием разведения крайностей душевных метаний героев Ф. М. Достоевского.

Имя двойника Гумберта, плодовитого вычурного драматурга, которого только ребенок может считать гением, – Клэр Куилти (Clare Quilty) – можно расшифровать как Явный Виновник. Жестокая вина Куилти в том, что его любовь к Лолите ограничивается лишь сладострастием, и потому увлечение малолетним ребенком, с точки зрения Гумберта Любящего и Гумберта Справедливого, лишь преступное средство удовлетворения грязной похоти, не имеющее оправдания. Убивая в насыщенной иронией и гротеском сцене романа своего двойника – Явного Виновника, Гумберт истребляет олицетворение собственного животного начала. Однако им движет и другой мотив. Он преисполнен жаждой мести тому, кто обманом отнял у него «возможность искупленья». Главная вина Клэра Куилти в том, что он перехватил любовь Лолиты, которая, состоявшись, могла бы стать искуплением всех прегрешений Гумберта перед ней: обмана, уловок, улещиваний и одностороннего «жалкого блаженства».

В рассказе «Волшебник» план совращения маленькой девочки и искупления вины жестко сталкивается с реальностью в виде ее дикого испуга и собственного ужаса, обращающего заколдованный мир в «мгновенный кинематограф терзаний» со смертельным концом. В «Лолите» Набоковым выстраивается новая комбинация темы, в которой герой до последнего дня сохраняет надежду на искупление.

Искупление любви

Все страхи, сомнения, мысли о губительном извращенном характере своего нежного чувства к маленькой девочке были бы развеяны, если бы оправдались надежды Гумберта на взаимность любви. Однако он вынужден признать, что его «лиловая и черная» страна, в которую он поместил Лолиту, вызывает отвращение и представляет для нее заключение в ужасную исполненную ночных рыданий клетку. А в тот момент, когда он однажды был поражен ее «маленьким взвизгом влюбленного, вешнего смеха» и «на миг поздравил себя с окончанием всех своих печалей», ее первая любовь, разогретая ролью в банальной пьеске, ходами незамысловатых влечений уже остановилась на его двойнике – авторе ее сказочного, хотя бы и театрального, романтического вдохновения. Бегство Лолиты со своим обольстителем всего лишь окончательное подтверждение уже очевидной бесперспективности чаяний Гумберта на взаимность любви.

Тем не менее Гумберт продолжает три года жить поисками Лолиты. Что же движет им в этом маниакальном упорстве, ведь Лолита уже не нимфетка – она вышла из возраста «завороженного времени»? Осмелимся предположить, что, следуя каким-то своим внутренним законам, его любовь к Лолите преобразилась. Гумберт проникается новыми гранями своей безумной любви, одной из которых выступает осознание необходимости заплатить «пошлину нравственности» и искупить свой грех: «Грех, который я, бывало, лелеял в спутанных лозах сердца, mon grand peche radieux, сократился до своей сущности: до бесплодного и эгоистического порока; и его-то я вычеркивал и проклинал». К сожалению, доступные Гумберту возможности «смягчения страданий» крайне ограничены.

Разыскав Лолиту, Гумберт предлагает ей уехать с ним, начать новую жизнь. Ему приходится пояснять, что это не прежнее желание попользоваться ею, а настоящая любовь: «Жить со мной, умереть со мной, все, все со мной», при этом, однако, умалчивая о том, что ее согласие будет означать и искупление – «отмену его казни». Потеряв последнюю надежду спасти свою любовь, понимая, что в реальном мире она мертва, Гумберт выплескивает остатки своей потерявшей смысл жизни в то, что позволит сделать эту теперь уже безнадежно мертвую любовь все же бессмертной, – в написание исповеди своей любви, обращенной ко «всему свету». «Неистово хочу, чтобы весь свет узнал, как я люблю свою Лолиту, эту Лолиту, бледную и оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с сурмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще Карменситу, все еще мою, мою…»

Последний шанс искупления греховной божественной любви, к которому, титаническими усилиями выставляя себя напоказ, прибегает Гумберт, связан с чистосердечным детальным и полнокровным описанием земного пути своей любви. Он полагает, что если ему удастся породнить свою неистовую любовную историю с музами литературного искусства, то у нее есть перспектива звучать в сознании будущих поколений своей волшебной бессмертной мелодией.

Таким изящным многоточием Набоков вовлекает читателя в решение задачи искупления любви Гумберта. Это последняя, но неминуемая ловушка для читателей гениального романа, представившего головоломные комбинации переживаний любви в ее пограничных запредельных пространствах. Осмелимся выразить надежду, что нам удалось нащупать путеводную нить в парадоксальных изгибах и метаморфозах нежного чувства героя, а также проследить элегантные решения задач, порождаемых высоким искусством различения и сопряжения многоуровневых многогранных проявлений отношений любви.

В заключение нашей интерпретации знаменитого текста будет не лишним привести высказывание В. В. Набокова относительно возможностей человека создавать собственные миры: «В предметах тонкого плана жизни не дано осуществиться даже самому изощренному плану человеческого воображения – чудесное творится вне, помимо и вопреки человеческого разумения». Несмотря на ряд событий-чудес, завлекающих Гумберта в сказочные миры, его любовь глубоко, по-американски погружена в реальность, так, что даже претерпевая дивные метаморфозы, ей не суждено превратиться в желанную «дрожащую звезду прекрасного».