Читать книгу "Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2"

О Лютгарде и многих других своих возлюбленных он говорил умиротворенно и благодарно. И несколько раз повторил, что всем им обязан и всем изъявлял свою благодарность. Однако, увы, законными женами не мог их сделать из опасения, что в них «может вселиться безумие Фастарды».

Ингвара не удивляло, что император Запада, Карл Великий, всё это рассказывает ему, двенадцатилетнему ободритскому заложнику: он чувствовал, что Карлу захотелось вспомнить и поговорить о своих женах и что ему это легче всего сделать в присутствии такого слушателя, на которого он и не смотрит, о присутствии которого часто забывает, погружаясь в воспоминания, в прошедшую жизнь, в прошлые радости и печали.

Другое удивляло Ингвара. Он чувствовал, что эта беседа, которую и беседой не назовешь – последняя между ним и его благодетелем Карлом. И чем дальше, тем меньше он понимал, откуда это странное чувство: не было никаких видений, никто не шептал ему на ухо – была лишь уверенность в том, что больше они не встретятся наедине, и эта уверенность росла и крепла.

(6) Это была последняя трапеза императора. Потому как через несколько дней лихорадка усилилась, и Карл, как он всегда делал при лихорадке, решил воздержаться от пищи, полагая, что воздержание сможет если не прогнать болезнь, то, по крайней мере, ослабить ее. Но тут к лихорадке присоединилась боль в боку, которую призванный греческий доктор назвал плевритом. Карл все еще продолжал воздерживаться от еды, подкрепляя тело лишь редким питьем.

На седьмой день, после того как он слег в постель, когда боли сделались невыносимыми, Карл потребовал то, что христиане называют святым причастием. Теган утверждает, что императора причащал телом и кровью Христа Хильдебольд. Тот же Теган в своем сочинении, которое спустя много лет ему велел составить Людовик Благочестивый, описывает, как, дескать, на следующее утро, на рассвете, Карл поднял правую руку и так сильно, как только мог, покрыл крестным знамением чело, грудь и все тело. Потом сложил на груди руки, закрыл глаза и едва слышно запел: «В руки твои, Господи, предаю дух мой».

Он все это сочинил, Людовиков биограф!

Начать с того, что Хильдебольд, узнав о болезни императора, выехал из Колони, но не успел застать Карла в живых. Короля исповедовал и причащал Теодульф, пьяный от горя и от вина. Далее, Теган при кончине Карла не присутствовал, а те, которые были у его одра, ни о каком его пении не свидетельствовали, согласно указывая на то, что в последнее мгновение Карл протянул руку к стоявшим, и эту руку схватил и стал покрывать поцелуями Хуго, его незаконный; – он стал последним, которого коснулся великий Карл.

Наконец, Карл умер не на следующее утро на рассвете, а в три часа пополудни, на седьмой день своей болезни, в пятый день перед февральскими календами, или 28 января по христианскому счету.

(7) Сперва сомневались, где надлежит хоронить усопшего, ибо Карл при жизни не оставил об этом никаких распоряжений. Но затем все согласились, что не найти для гробницы места достойнее, чем та базилика, которую сам он когда-то воздвиг Христу и в честь святой Матери.

Тело его было омыто и убрано, внесено в церковь и погребено в нише в сидячем положении, с золотой короной на голове, со скипетром в руках, на которые были надеты рыцарские перчатки.

Поверх гробницы позже была воздвигнута позолоченная арка с портретом и надписью, которая гласила: «Под этим камнем покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который заметно расширил королевство франков и счастливо правил им сорок семь лет».

Похороны совершались при великом плаче народа, причем особенно сильно императора оплакивали женщины, и те, которые побывали в его постели, и те, которым хотелось в ней побывать, – так потом сострил Хуго и заплакал.

Ингвар не плакал. Вернее сказать, он не плакал, когда находился в гуще народа и среди друзей. Но когда добрался до своей комнатушки и остался наедине, заплакал и зарыдал, горько и безутешно, как никогда не плакал до этого.

Книга восьмая

1 (1) О Людовике, впоследствии прозванном Благочестивом, написано, пожалуй, не меньше, чем о его отце императоре Карле. И если нашего глубокоуважаемого читателя заинтересует этот правитель, он легко и без нашей помощи сможет самостоятельно ознакомиться с этой исторической фигурой. Нас же сей Людовик интересует лишь постольку, поскольку в его правление совершалось взросление и становление героя нашего повествования, Ингвара, сына Ингмара. Правду сказать, сам по себе Людовик не представляет для нас особого интереса.

Разве что несколькими беглыми штрихами набросаем эскиз к портрету этого человека, дабы подчеркнуть разительное несходство нового волею Судьбы императора с его великим предшественником.

(2) Мы уже говорили о том, что год назад Ингвару с трудом удалось разглядеть Людовика в толпе его свиты (7.2.2). В отличие от Карла, который всегда и везде приковывал к себе внимание, Людовик был всегда незаметен, даже когда сидел на троне, потому что намного его притягательнее были люди, его окружавшие.

(3) Карл даже в старости выглядел как истинный vir, со всех сторон virilis, fortis, то есть как подобает выглядеть мужчине и мужу. – Людовик не унаследовал его внешней мужественности; он, как свидетельствуют знающие люди, был очень похож на свою мать, Хильдегарду, и если бы не усики и весьма короткая для франка бородка, его легко можно было бы принять за женщину; казалось, он эту бородку себе нарочно приклеил.

(4) Мы не раз описывали, как оглушительно хохотал и как безудержно радовался жизни Карл Великий. – Людовик ни разу не возвысил свой голос, и, по словам Тегана, когда на больших праздниках для народного увеселения, глядя на представления актеров и мимов, ему приходилось смеяться, он делал это, что называется, из-под палки и ни разу не показал в смехе свои ослепительно белые зубы. Зато горестным чувствам он был склонен давать волю. Но если Карл горевал так же буйно и громко, как веселился, то Людовик плакал тихо и жалобно; даже когда плакал не от горя, а от умиления. Скучным он был человеком.

(5) Pius прозвали его потомки. Но это слово можно по-разному переводить: набожный, благочестивый, добродетельный, жертвенный, милостивый и так далее. Людовик всем этим определениям старался соответствовать и старался всегда, тогда как отец его, Карл, то и дело позволял себе быть и ненабожным, и немилостивым, и уж никак не благочестивым. Достаточно указать на то, как они оба постились. Карл постился радостно и легко нарушал пост, когда он его радости препятствовал. Людовик держал пост неукоснительно, непременно, ненарушимо, немилосердно ни к себе, ни к окружающим, которые во время этих долгих постов жили впроголодь. И по самым различным поводам имел обыкновение предписывать себе и своему окружению сверхурочные, трехдневные посты разной степени строгости.

(6) Хуго, как мы помним, однажды заметил, что Карл, как ребенок, играет в образование (6.7.4). – В отличие от отца, Людовик в образование не играл, а был воистину глубоко и широко по своему времени litteratus, doctus, eruditus, образованным человеком; его отец, играя, и к сыну приложил руку – Людовика с детства окружали лучшие учителя.

(7) Добавим к сказанному, что Людовик был человеком осторожным. Но его осторожность была, во-первых, чрезмерной, почти трусливой, во-вторых, недальновидной и, стало быть, в итоге опасной могла стать его осторожность. Карл эту диалектику в критические моменты понимал – Людовик даже не чувствовал.

Ну и довольно, пожалуй.

2 (1) В середине марта восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова новый император добрался из Тионвиля до Ахена и, как сообщают анналы, «наследовал отцу со всеобщего согласия и желания франков».

Но еще до прибытия в столицу Людовик приказал взять под стражу любовников своих сестер, чья легкомысленная жизнь уже давно его возмущала, а самих сестер разослал по монастырям в их владениях, полученных от отца. И прочее сборище женщин и их нахлебников он велел удалить из Ахена, за исключением лишь немногих особ, которых он счел пригодными для служения королю. Нищих и падких на деньги привратников выгнали из дворца, а фокусников и жонглеров отлучили от церкви как пособников дьявола. Для выполнения этого приказа были назначены четыре судьи с особыми полномочиями; они-то и занимались выселением, выдворением, заключением в монастырь или отлучением. Скажем попутно, что так частенько поступал Людовик – чужими руками наказывал.

(2) Своих незаконнорожденных мужских родственников – а их, как мы знаем, во дворце было немало – он на первых порах не отдалил от себя, а, напротив, к себе крепко и неотступно привязал. И в первую очередь пфальцграфа Валу. Он больше всего боялся, как бы Вала, внук прославленного Карла Мартелла и, стало быть, двоюродный дядя Людовика, занимавший первое место при императоре Карле, не замыслил чего-либо против него. Но тот не только смиренно вверил себя воле Людовика, но и подчинил новому императору первых людей государства. Франкская знать радостными толпами поспешила к Людовику, когда он достиг ворот Ахена.

Трех своих юных единокровных братьев – Дрого, Хуго и Тьери-Теодориха Людовик сделал своими сотрапезниками и предписал, чтобы они воспитывались при нем во дворце и никуда оттуда не отлучались.

Нитхарда, сына Берты и, стало быть, незаконного племянника, Людовик также оставил при дворе.

(3) Первым делом, прибыв во дворец, Людовик велел показать ему отцовские сокровища в золоте, серебре, драгоценных камнях и всякой утвари. Своим единокровным родственникам он не дал ничего, своим сестрам передал их законную долю, а самую большую часть сокровищ частично отправил в Рим, частью распределил между священниками и бедными, странниками, вдовами и сиротами. Себе он ничего не оставил, кроме треугольного серебряного стола, на котором была прорисована карта мира; как объясняет Теган, Людовик удержал столик в память об отце, однако возместил его другими ценностями, которые отдал во спасение души усопшего.

(4) Многочисленных советников Карла Людовик стал удалять от двора, но делал это осторожно и постепенно, не скопом, а по одному, с интервалами, и не сразу, а через несколько месяцев, через год, через два года, заменяя их близкими себе людьми.

Сразу при дворе утвердились лишь немногие. Они приехали вместе с Людовиком и еще до этого были его ближайшими советниками. То были бенедиктинский монах Бенедикт Анианский; Хильдвин, аббат Сен-Дени; Эббон, который когда-то воспитывался вместе с Людовиком, а через год стал архиепископом Реймса; прелат Элизахар, который в Аквитании уже шесть лет был канцлером. Всё это, как мы видим, были люди церковные.

При этом Вала остался пфальцграфом, Хильдебальд – дворцовым капелланом, Бурхард – коннетаблем, Эберхард – сенешалем. Их сменили другие люди лишь через год. Почти сразу покинул дворец разве что Теодульф: его Людовик отправил в Орлеан, епископом которого он вообще-то был уже почти тридцать лет. И брату Валы, Адельхарду, когда тот привез из Милана своего воспитанника, короля Италии Бернарда, дабы Бернард присягнул новоявленному императору, – почтенному Адельхарду неожиданно для него было велено приступить к основанию на реке Везер нового монастыря. Он получил название Новый Кореей, потому что в нынешней Пикардии был еще один Кореей или Корби, основанный почти два столетия назад королевой Батильдой. Туда, на Везер, и отправился двоюродный дядя Людовика.

(5) К Людовику прибыли три его сына: девятнадцатилетний Лотарь, семнадцатилетний Пипин и восьмилетний Людовик. Ингвару всех их удалось внимательно рассмотреть. Ингвар не мог не заметить, что пышно, по-итальянски одетого Лотаря Людовик выделял из своих сыновей, смотрел на него с нежностью. Всезнающий Дрого не преминул сообщить, что у императора Людовика был брат-близнец по имени Лотарь; тот умер еще во младенчестве и, дескать, отсюда и имя для первенца, и особые чувства к нему.

Пипин, второй сынок императора, отличался удивительной красотой лица и соразмерностью тела, но был еще более женственен, чем его отец, неряшлив во всем и капризен едва ли не в каждом поступке.

Ничего особенного в облике восьмилетнего Людовика Ингвар не обнаружил, и старший Людовик смотрел на него ласково, но снисходительно, как смотрят на маленьких несмышленышей.

Император скоро отослал двух своих сыновей: Лотаря – в Баварию, Пипина – в Аквитанию. Маленького Людовика он оставил при себе.

(6) И вот, когда эти двое уехали, Ингвару, как это с ним часто случалось, приснился сон, похожий на видение наяву: будто уехал маленький Людовик, а остались Лотарь и Пипин. Ночью они прокрались в спальню отца, Пипин сдернул с него одеяло, а Лотарь столкнул императора на пол и сам возлег на королевское ложе. И тут вдруг возвращается маленький Людовик и, то смеясь, бегает вокруг постели, то плача, гладит по голове сброшенного отца.

Полагаем, что те наши читатели, которые знакомы с историей франков, в наших комментариях не нуждаются, а тем, кто с ней не знаком или запамятовал, мы со временем кратко расскажем, что произошло шестнадцать лет спустя.

3 (1) Perse наступил момент, когда обратили внимание на Ингвара и встал вопрос, что делать с этим двенадцатилетним то ли заложником, то ли пригретым подкидышем, то ли пажом Карла. Пфальцграф Вала докладывал Людовику, упирая на целый ряд обстоятельств. Primo, Карл ценил этого мальчишку за то, что он приносит удачу. – «Удача – понятие не христианское и мне оно чуждо», – ответил Людовик. Secundo, продолжал Вала: мальчик изучил франкские диалекты, от рождения говорит на норманнском и славянском и его уже несколько раз использовали как переводчика. – «Разве перевелись у нас умелые толмачи, и мы должны прибегать к услугам мальчишки-варвара?» – был ответ. Tertio, настаивал Вала: этот варвар уже не варвар, так как крещен при участии самого императора. – «Варвар в глубине души, как правило, остается язычником», – так возразили. Quarto, не сдавался ходатай: ободриты – народ ненадежный, и иметь при дворе внука великого князя в качестве заложника… – На этот аргумент Людовик даже не стал отвечать, махнул рукой и объявил: «Он, как мне доложили, занимается предсказаниями. Я этого не люблю. Чтобы я его больше не видел».

Помогло quinto. Жена императора Людовика, Ирменгарда, тихая, добродетельная, верующая женщина, обратила внимание на Ингвара, он ей весьма приглянулся, и она ласково призналась мужу, что хотела бы иметь этого мальчишку в качестве своего пажа; она-де давно мечтала о таком прислужнике. И восьмилетний Людовик, который при этой просьбе присутствовал, вдруг радостно запрыгал и закричал: «И мне! И мне он нравится! У меня с ним всё получается!»

Отказа не последовало, и муж и отец Людовики тотчас пересмотрели решение Людовика-императора.

Надо ли намекать нашему чуткому читателю, что тут, с большой вероятностью, не обошлось без какого-то хитрого вмешательства Валы, в результате которого и внимание обратили, и попросили, и, может быть, нового пажа себе захотели. Однако справедливости ради напомним, что Ингвар, как мы знаем, обладал редкой способностью нравиться людям, особенно женщинам и детям.

(2) Так Ингвар остался при дворе нового императора франков в качестве пажа королевы и заложника ободритов. Вала сам объявил ему об этом и, усмехнувшись, спросил:

– А тебе не надоело быть заложником?

– Я был заложником у великого человека, и, хотя он нас покинул, мне кажется, что я остаюсь заложником его великого дела, – ответил наш молодой герой.

Ответ этот обрадовал Валу; он его запомнил и потом часто напоминал Ингвару.

(3) В первые месяцы правления Людовика к нему со всех сторон прибывали посольства. Среди них были и разные даны, и самые различные славяне. И хотя их хвалебные речи и усердные заверения Людовику переводили «умелые толмачи», Вала, по-прежнему остающийся главным советником и распорядителем императора, всегда привлекал к этим приемам своего юного протеже, дабы тот привыкал к переводческой работе и дабы к нему, Ингвару, привыкали государственные люди. И надо сказать, юноша так быстро освоился, что скоро стал поправлять других переводчиков, уточняя их переводы, но только тогда, когда искажался смысл сказанного, и смысл этот был важен для понимания.

(4) По распоряжению Людовика у Ингвара забрали учителей. Но учеба его на этом не прекратилась: все свободное от пажеской службы и игр с маленьким Людовиком время Ингвар проводил со своими друзьями, Дрого и Хуго, а те, как мы уже поняли, были едва ли не лучшими учителями для Ингвара.

4 (1) Так было до середины следующего, восемьсот пятнадцатого года, когда Вала вдруг объявил Ингвару, что тот будет постоянно жить не в ахенском дворце, а в одном из монастырей Трира.

– Ты уже год ничему не учишься. В твоем возрасте нельзя без учебы. Поедешь учиться к монахам в Трир, как того хотел Карл Великий, – сказал Вала.

Ингвар пытался было напомнить пфальцграфу, что Карл упоминал не Трир, а Фульду или Санкт-Гален (7.1.7), но Вала заявил, что в том разговоре речь шла именно о Трире, и Ингвар то ли не расслышал, то ли забыл.

Королева Ирменгарда удалению своего пажа не противилась, хотя бы потому, что он незаметно исчез из ее свиты. Мнением Людовика-сынка не особенно интересовались.

(2) Вала едва успел отправить Ингвара в Трир, как его самого сняли с должности дворцового графа и отослали в Баварию наставником и первым советником старшего императорского сына, Лотаря. Похоже, Вале было об этом известно заранее. На его место Людовик назначил Элизахара.

(3) О городе Трире прежде всего следует сказать, что, пожалуй, ни в одном из франкских городов нет такого множества монастырей. Монастыри эти со всех сторон окружают древний город и, по словам монахов, ни один, даже самый сильный из демонов, не может проникнуть в Трир, так как расположенные по периметру города храмы и монастыри образуют святую защиту, намного более могущественную, чем стены, воздвигнутые еще древними римлянами.

Некоторые из трирских монастырей и самые древние. Среди них – монастырь святого Евхария в южном пригороде города. Евхарий этот, как Ингвару чуть ли не каждый день объясняли монахи его монастыря, был учеником самого первоапостола Петра и, прибыв в Трир, помимо того что основал означенный монастырь, совершил еще множество чудес и стал покровителем всего города. Но в других монастырях так не считали. Монахи монастыря святого Мартина, расположенного на берегу реки Мозеля, покровителем города считали своего небесного патрона и утверждали, что их монастырь если не самый древний, то уж точно древнее монастыря Евхария, и что основал их монастырь божественный покровитель всей франкской империи святой Мартин, великий миротворец, отказавшийся быть солдатом, разорвавший свой плащ военачальника и отдавший его половину совершенно голому нищему… Стоило монахам заговорить о Мартине, их уже трудно было остановить, и Ингвару десятки раз приходилось слушать одно и то же, потому что ему часто доводилось жить, как говорят романские франки, у Мартина. Но столь же часто жил он и у Евхария. И надобно заметить, что несмотря на то, что монахи обоих монастырей ревностно недолюбливали друг друга, к Ингвару они, однако, относились с радостной теплотой.

(4) Трирского архиепископа звали по-романски Амалар и Амальхар по-тевтонски. Власть его, насколько нам известно, простиралась далеко на северо-восток, аж до Дании. Во всяком случае, за пять лет до того, как к нему прибыл наш Ингвар, Амалар строил первую церковь в Гамбурге и священником в нее назначил Херидага. У императора Карла Амалар был в чести и доверии; иначе тот не отправил бы трирского епископа с посольством в Константинополь для подтверждение мира с императором Михаилом.

С Валой они были не просто союзники, но и близкие друзья с детства.

В храме Амалар служил крайне редко, часто бывал в разъездах, занимался хозяйством и руководил не только многочисленными священниками, но и соседними графами.

(5) А теперь о Мозеле. Мозель, как и Рейн, мы смело можем назвать Франкской дорогой, потому что на этой реке также находились места, в которых часто пребывал император и вершились важные дела империи. Места сии прежде всего – Мец с церковью монастыря святого Арнульфа, родовой центр династии Арнульфингов-Пипинидов, а также Тионвиль, один из любимых пфальцев Карла Великого и, пожалуй, самая любимая резиденция Людовика Благочестивого. Мозель впадает в Рейн возле крепости с римским названием Конфлуэнты, которое тевтоны переделали в Кобленц. А от Кобленца по Рейну и его притокам можно был легко добраться почти до любого императорского пфальца.

Вдоль берега Мозеля шли хорошо назженные дороги. Ими пользовались, когда надо было ускорить путешествие; еще и потому, что Мозель, в отличие от Рейна, слишком часто петляет. Однако по воде было добираться намного удобнее и надежнее.

Трир лежал в центре этой главной дороги.

(6) А теперь о том, зачем Ингвара отправили в Трир.

Три года Ингвар жил в этом городе; вернее, как говорят военные люди, использовал Трир как базу.

С этой базы в первый год он доставлял по Франкской дороге разную, с позволения сказать, «почту», потому что это были и письма, и посылки, и самые различные предметы, которые именовались товарами. Отправителями и получателями были самые разные люди и в самых различных местах: от фризского Нимвегена до рейнского Ингельхайма. Но за всей этой «почтой», как быстро понял Ингвар, надзирал трирский архиепископ, а он, наш герой, был едва ли не главным доставщиком. Его прозвали Columbus, видимо, намекая на то, что он, подобно почтовому голубю, летит себе неприметно, неся, может быть, важнейшие сообщения. Ингвар разве что не летал. Но ему весьма пригодились его умение плавать на лодках, ездить на лошади, и скоро особенно стали ценить сопутствующее ему и его спутникам везение. Обратили внимание, что когда «почта» отправлялась с Columbus’ом-Голубком, никаких нехороших происшествий по дороге не случалось, в то время как в его отсутствие разное неожиданное и досадное иногда происходило и на воде, и на суше.

На следующий год трирский архиепископ настолько проникся доверием к Ингвару, что перестал вручать ему письменную и прочую «почту», а вместо этого озвучивал устные сообщения, которые Ингвар должен был в точности запомнить и, после обмена известными паролями, пересказать заранее указанным людям, как правило, монахам, а иногда и нищим в лохмотьях, или странствующим фокусникам, или рейнским рыбакам. Содержание этих сообщений осталось неизвестным. Зато постепенно с особой ясностью Ингвару становилось понятно, что главным получателем всей этой разнообразной информации является ингваров благодетель, бывший пфальцграф, а ныне советник и воспитатель баварского Лотаря – Вала Достопочтенный. Он, как и Амалар, тоже не сидел на месте и часто наведывался в Вормс или Ингельхайм. Помимо Ингвара у него, надо думать, были другие «голуби», но Ингвар был для него удобен еще и своим малолетством: тихий, улыбчивый, обходительный подросток в последнюю очередь вызовет подозрения.

А еще через год Вала через Амалара обратился к нашему, с позволения сказать, почтальону и, напомнив его собственные слова о том, что он, дескать, «заложник великого дела», попросил, помимо доставки сообщений, прислушиваться к тому, о чем говорят монахи в монастырях, слуги в тех пфальцах, в которые Ингвара заносили его путешествия, торговцы на рынках, корабелы на лодках и на причалах и разные встречные и поперечные, в том числе фризы, даны и славы.

(7) Зачем все это понадобилось Вале? Не забегая вперед, дерзнем высказать лишь самые предварительные соображения. Несмотря на свой перевод из Ахена в Баварию, Вала продолжал оставаться одним из главных советников императора Людовика. Ему было поручено важнейшее дело – воспитание наследника престола. Через год после того, как Вала покинул пост пфальцграфа, он, насколько известно, вместе со своим братом Адельхардом и Бенедиктом Анианским, участвовал в составлении Ordinatio — важнейшего государственного документа.

По нашему разумению, внук Карла Мартелла желал быть в курсе всего, что происходило в империи. При этом Валу интересовали события и настроения не только благоприятные и благополучные, но и нелицеприятные и предосудительные, дабы перед его взором прирожденного управителя картина вырисовывалась многоцветная, без прикрас и льстивых изъятий.

Не исключаем, что уже тогда, через каких-то несколько лет после начала правления нового императора, у Валы, кузена Карла Великого, стали зарождаться сомнения в том, что его набожный и благочестивый племянник Людовик сможет удержать эдакую своенравную и противоречивую громадину, которая досталась ему от отца; даже Карл в последние годы с трудом ее образумливал и укрощал. При этом мы ни в коем случае не намекаем на то, что уже тогда Вала сделал некие шаги, умаляющие его преданность императору. Напротив, мнится нам, что он, со своей стороны, всячески способствовал укреплению власти Людовика.

Впрочем, наш просвещенный читатель вправе иметь собственное мнение на этот счет и, без сомнения, имеет.

5 (1) Несмотря на то что Людовик, как мы помним, отказался от услуг Ингвара в качестве переводчика, юноше в ходе его почтовых странствий нередко приходилось служить толмачом для разного рода иноязычных встречных. Попутно заметим, что часто оказываясь во Фризии, он быстро освоил и фризский диалект, весьма похожий на тевтонский.

Дважды ему пришлось быть официальным толмачом: один раз в Реймсе и другой раз в Компьене. И оба раза в восемьсот шестнадцатом году, то есть на второй год своего почтового служения.

(2) В Реймсе он сопровождал архиепископа Амалара, и вот по какому поводу.

В июне умер римский папа Лев Третий, и уже через десять дней был избран новый папа, Стефан Четвертый. Но так как избран он был без согласия Людовика, то, дабы его не прогневать, Стефан не только приказал римлянам присягнуть императору франков, но и сам отправился во Франкское государство чтобы лично увидеть нового властителя Запада. Тот торжественно встретил папу на равнине у городе Реймса. Оба сошли с коней, и Людовик трижды простерся всем телом у ног понтифика, а, поднявшись в третий раз, воскликнул: «Благословен грядущий во имя Господне!» Затем в городском соборе Стефан короновал Людовика и его жену Ирменгарду золотой короной, которую привез с собой.

В Реймском соборе то была первая в истории коронация. Были приглашены многие первые люди государства и многие иноземные почетные гости, в том числе норманны и славяне. Их-то и пришлось переводить Ингвару – не только для архиепископа Амалара, но один раз для самого императора; – случилось, что королевский «умелый толмач» то ли отравился, то ли перебрал на пире, и Вала, прибывший на коронацию вместе с Лотарем и сидевший поблизости от Людовика, предложил заменить его Ингваром.

Об этой коронации много и долго судачили и больше всего о том, как Людовик распластывался перед римлянином. Многим это приветствие показалось унизительным для «Богом венчанного великого и миротворящего римского императора».

Ингвару было поручено эти высказывания собирать и фиксировать.

(3) Вскорости после этого в Компьене состоялся осенний сейм, на который во второй раз прибыли ободритские послы.

В прошедшем, восемьсот пятнадцатом году, они уже приезжали к императору в место, которое называется Падерборн и, между прочим, намекали на свое недовольство великим князем Славомиром: дескать, и к власти пришел поперек законного наследника Цедрага, и хозяйничает в Ободритском союзе, как у себя дома, и возомнил себя чуть ли не королем. Но это были скорее намеки и досужие жалобы, чем прямые обвинения.

К тому же как раз в тот год Людовик отправил саксов и ободритов против правивших в Дании сыновей Годефрида на помощь изгнанному и присягнувшему императору Харальду Клаку. В прошлом году Годефрид Второй и Рёгинфрид погибли, так что в Южной Дании правили теперь Хорик и Олав, а Харальд Клак лишился своего старшего брата и соратника. Командовать войсками император поставил своего легата Балдрика, и Славомир был у него в подчинении, возглавляя ободритские отряды. Войска форсировали Эльбу, укрепления Даневирке их не остановили и после семидневного перехода, пройдя через Синландию, дошли до берегов Восточного моря. Даны отступили на остров Фюн, а на море, у острова Альзена, выставили двести боевых кораблей. Так они и стояли друг против друга, датчане – владея морем, саксы и ободриты – господствуя на материке. Никто не хотел начинать боя. Императорские войска ограничились тем, что опустошили соседние паги и взяли сорок заложников, после чего вернулись в Саксонию, так и не восстановив на датском престоле Харальда Клака. Однако никаких претензий к ободритам и лично к Славомиру у франкских начальников не было: командовал походом франкский легат, а не ободритский правитель. И потому Людовик пропустил мимо ушей брюзжания датских аристократов.

Так было в восемьсот пятнадцатом году. Теперь же, в Компьене, ободритские посетители снова жаловались на Славомира, но на этот раз обвиняли его в том, что он тайно от франков установил дружеские отношения с датским королем Хориком и, дескать, вынашивает планы, вредные как для франков, так и для той части ободритов, которые, возглавляемые князем Цедрагом, всегда были преданными сторонниками императора и никогда не замышляли против своих покровителей и благодетелей.

(4) На этом, компьенском, собрании Ингвар лично присутствовал. Оно было созвано вскорости после коронации в Реймсе, и Амалар взял с собой Голубка. Ингвар не только слышал жалобы на своего деда, но, сидя рядом с архиепископом, следил за переводом «умелого толмача». Тот почему-то, переводя, упустил из речи ободритского посланца целую фразу. А фраза была такой: «Славомир служит нашим ободритским богам, и твой христианский Христос ему поперек горла». Ингвар тут же указал на этот пропуск архиепископу. Тот, когда выступления закончились, доложил о неполноте перевода Людовику.

Император велел, чтобы к нему подвели Ингвара, и заставил его слово в слово повторить то, что сказал посланец и что опустил толмач в своем переводе. Никаких вопросов Людовик Ингвару не задал и смотрел на него как на совершенно незнакомого человека. А Ингвару вдруг показалось, что стоявший за спиной у императора один из его советников вдруг поднимает руку и заносит ее над головой Людовика, как будто для того, чтобы с размаху ударить. Ингвар испуганно закрыл глаза. А когда снова открыл их, понял, что его посетило одно из его внезапных видений.