Читать книгу "Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2"

– Что ты гримасничаешь, юноша? – спросил Людовик, почти ласково, разве чуть-чуть насмешливо.

Амалар же, не дав Ингвару ответить, объяснил:

– Стоя перед императором, можно и в обморок упасть.

Император лишь скромно улыбнулся в ответ.

Архиепископ потом некоторое время допытывался у Ингвара, что с ним произошло.

– Тебя ведь, говорят, посещают какие-то видения. Здесь тебе тоже что-то привиделось?

Ингвар ответил, что у него просто-напросто закружилась голова. Он вспомнил, что христианские жрецы не одобряют видения, если они не им самим являются.

(5) На обратном пути, когда плыли от Тионвиля в Трир, Ингвар увидел на небе прекрасный корабль. Он величаво парил над рекой и над ее берегами, сверкая на солнце висевшими у него вдоль бортов щитами. Он менял свои очертания и размеры и вдруг свернулся, как кусок материи, и исчез среди облаков.

Об этом своем видении Ингвар также не рассказал Амалару. Ведь тогда бы пришлось объяснять, что ему явился волшебный корабль Скидбладнир, которым так гордится бог Фрейр, и тот, кто его увидит на небе, предназначен для великого путешествия. Христианским епископам об этом не стоило рассказывать.

6 (1) В следующем, восемьсот семнадцатом году, перед самой Пасхой, когда император в Ахене возвращался из церкви, на него и на его свиту сверху обрушились обветшалые перекладины деревянной галереи. Людовика опрокинуло на землю. Это происшествие напугало и сильно огорчило людей, хотя каких-либо серьезных ранений императору не причинило: как сообщают анналы, рукоятью меча, которым был подпоясан Людовик, была ушиблена левая часть нижней части груди, правое ухо оказалось поранено с задней стороны и правое бедро было ушиблено около паха весом какого-то полена. Однако благодаря усердию врачей император быстро поправился и на двадцатый день, после того как это случилось, занялся охотой в районе Нимвегена.

Ингвару это событие ничто не предсказало: ни видение, ни сон.

(2) Вернувшись с охоты, Людовик велел саксонскому маркграфу передать великому князю Славомиру, что тот должен разделить власть над Ободритским союзом с князем Цедрагом, своим племянником и сыном прежнего великого князя Дражко. Никогда до этого франкский правитель так беззастенчиво и бесцеремонно не вмешивался в ободритские дела.

Славомир, понятное дело, был в ярости. Он, которого утвердил великим князем сам Карл Великий, который восемь лет правил всей землей ободритской, который не раз преданно помогал франкам во главе славянских отрядов, вдруг, без всяких объяснений, будет ущемлен в своей власти по прихоти чужого правителя! «Никогда больше не перееду я через Лабу, и не увидят меня больше при дворе франкского самодура!» – так, по достоверным рассказам, воскликнул князь Славомир. И чуть ли не на следующий день отправил послов к датским конунгам Хорику и Олаву с предложением военного союза. Те, без сомнения, обрадовались возможности помочь новому врагу франкского самодержца и вместе с ним отомстить Людовику за соратничество с Харальдом Клаком, главным своим соперником.

И опять-таки, несмотря на то, что эти события, казалось бы, напрямую касались судьбы нашего героя, снова – ни снов, ни видений.

Страшный сон приснился ему по другому поводу.

(3) В июле в Ахене был обнародован Ordinatio imperii, или Акт о порядке в империи, или коротко – Уложение. Согласно этому постановлению, младшим сыновьям императора, Пипину и малолетнему Людовику, выделялись собственные владения. Пипин получал Аквитанию, Васконию и Испанскую марку, Людовик – Баварию и Карантию – территории окраинные и беспокойные в военном и политическом отношении. Старший же сын Людовика, Лотарь, primo, объявлялся соправителем отца с титулом со-императора; secundo, получал в свое владение значительную часть империи, куда входили земли Нейстрии, Австразии, Саксонии, Прованса, Италии; tertio, младшие Пипин и Людовик подчинялись воле Лотаря вплоть до того, что не могли жениться без его согласия; quarto, в случае смерти Пипина или Людовика новый раздел не предусматривался – их земли отходили к Лотарю.

Заметим, что Уложение было утверждено присягой всех подданных и благословлено папой. Но Пипин и Людовик восприняли его как грубое нарушение своих прав. Ordinatio также не удовлетворило ни сторонников единства империи, ни поборников традиционного деления власти; и те и другие считали его половинчатым.

(4) И вот, ночью того дня, когда было принято Ordinatio, Ингвару приснился сон, похожий на видение, в котором Бернард, тогдашний король Италии, внук Карла Великого, вбежал к Ингвару в келью, стащил его с постели и поволок в какое-то темное помещение. Вместо глаз у Бернарда были кровоточащие раны. Он что-то кричал, но Ингвар от ужаса не расслышал и, как только тот закричал, тотчас проснулся, но не в постели, а в коридоре монастыря.

Заметим, что это видение-сон посетило Ингвара тогда, когда он был у себя Трире и слыхом не слыхивал о принятом Уложении.

(5) И еще до того как начались новые присяги, до Трира дошло известие о том, что сыновья Годефрида вместе с отрядами Славомира вторглись в заэльбскую Саксонию, грабят и жгут территорию.

Людовик стал собирать против них войско, но ему помешали другие события этого трудного года. Ибо, как по-христиански объясняет один из жизнеописателей, «враг рода человеческого не снес благочестия императора, святого и достойного Бога, и, нападая отовсюду и неся с собой войну, повел все свои войска в бой и терзал храброго воина Христова и силой, и коварством, как только мог».

7 (1) Тут вот о чем речь. В Уложении Бернард Италийский вовсе не упоминался, хотя он четыре года назад получил корону с благословения своего деда Карла. Он расценил это как угрозу своей власти. К тому же среди его ближайшего окружения было немало богатых и влиятельных лиц из числа тех, кого император Людовик отстранил от своего двора. Они принялись подбивать двадцатилетнего Бернарда предпринять срочные меры для закрепления своего наследства. Главными подстрекателями были камерарий короля Регинхард, пфальцграф императора Регинхар и бывший воспитатель Бернарда Эгидео. К ним примкнули другие, как говорят анналы, «наияснейшие и знатные мужи», среди которых были и епископы, а именно Ансельм Миланский и Вольфольд Кремонский.

Среди подстрекателей к мятежу анналы называют также Теодульфа Орлеанского, Адельхарда Корвейского и его брата Валу. Но мы сразу же отвергнем это утверждение.

(2) Поддавшись на уговоры советников, Бернард велел своим итальянским подданным присягать ему, а не Лотарю. Одновременно стали укреплять горные проходы в Италию, в ущельях и на перевалах выставлялись заслоны.

(3) О мятеже Людовик узнал, вернувшись с охоты в чащобах Вогезов. Ему об этом сообщили епископ Вероны Ратольд и граф Брешии Суппо Первый, враги Бернарда. Они, правда, сильно преувеличили опасность: дескать, все города уже присягнули и все проходы перекрыты.

Людовик, как передают, сначала горько заплакал, потом долго молился в капелле, а затем отменил поход на север страны, собрал большое войско из Галлии и Германии и двинул его на юг, в сторону мятежной Италии.

(4) Бернард, в свою очередь, тоже стал собирать войска, но быстро убедился в том, что с таким малочисленным отрядом ему ни за что не одолеть своего дядю. Сложив оружие, он сдался императору у Кавильона, а другие мятежники не только последовали его примеру, но и во всех подробностях стали признаваться в содеянном.

(5) На следующий год в апреле, за неделю до той недели, которую христиане называют Страстной, состоялся суд над смутьянами. Бернард и главные его подстрекатели, Регинхард, Регинхар и Эгидео, были приговорены к смерти. Прочие, каждый в зависимости от того, являлся он более или менее виновным, либо изгонялись в ссылку, либо лишались имущества, подвергались насильственному постригу и помещались в монастыри. Рассказывают, что император Людовик слушал приговор, руками закрыв лицо, и якобы меж пальцев у него текли слезы.

Так было до Пасхи. А после нее было объявлено, что приговоренные к смертной казни, по милосердному решению императора, будут лишены не жизни, а зрения, то есть жизнь им оставят, но глаза выколют.

Другие осужденные тоже получили послабления.

(6) Были лишены сана и отправлены в дальние монастыри Адельхард, Вала и Теодульф, хотя никакого участия в мятеже они не принимали. Адельхард во время итальянских событий находился в Новом Корвее, Вала – в Баварии, Теодульф – в Орлеане. Похоже, Теодульф пострадал за свою болтовню; он, например, громогласно поносил Ordinatio, утверждая, что оно только сеет раздор и никому ничего не дает, ни тем, которые за единство, ни тем, которые за раздел. Адельхард угодил в жернова за то, что несколько лет по поручению Карла воспитывал Бернарда, а Вала – просто за то, что был братом Адельхарда.

(7) Никакого отношения к мятежу не имели хорошо знакомые нам Дрого и Хуго. Но их тоже арестовали, привели на суд, велели постричься в монахи и отправили в монастыри под свободный надзор. Нитхард в своей «Истории» объясняет это решение опасением Людовика, что «упомянутые его братья могут позднее смутить народ и поступить так же, как Бернард».

(8) Ослепление Бернарда было поручено Бертмунду, префекту Лионской провинции. Однако несчастный итальянский король стал вырываться, так что ему во время ослепления было нанесено много дополнительных ран, и через два дня в сильных мучениях внук Карла Великого скончался.

Трое других приговоренных были ослеплены благополучно.

(9) В это же самое время, по наущению, поди, того же «врага рода человеческого», даны в сговоре с обиженным и взбунтовавшимся Славомиром совершили новое нападение на заэльбскую Саксонию. Датские боевые корабли вошли в устье Эльбы и поднялись вверх по реке Стыри. Разорив ее берега, они явились под новой франкской крепостью Эзесфельдобург. По суше к ней с одной стороны подошла пешая датская рать, а с другой – ободритские отряды Славомира. Но крепостей ни даны, ни славяне в то время брать не умели. К тому же защитники оказали упорное сопротивление. Так что пришлось снять осаду и, разорив окрестности, разойтись по домам.

(10) Франкам – и в особенности их императору – было, как нетрудно догадаться, не до северных неурядиц. Людовик в это время вершил суд над куда более опасными, по его разумению, врагами, а затем, когда ему сообщили о неудачном ослеплении и гибели племянника, затворился сначала в своих ахенских покоях, а затем – в келье монастыря святого Дионисия.

(11) Но о нашем Ингваре уже тогда припомнили. Еще бы не припомнить! Мало того, что заложник ободритского предателя-князя – он еще прикормыш и подопечный «мятежника» Валы, подручный снятого с трирской кафедры архиепископа Амалара, к тому же – недавний приятель и собеседник Дрого и Хуго, Карловых незаконных, но Карлом с любовью воспитанных, ныне постриженных и отправленных в дальние монастыри!

Еще до Пасхи, когда поступили первые сведения о предательстве Славомира, Ингвара задержали в Кобленце во время его очередной «служебной» поездки. Ничего предосудительного при нем не нашли – да и не могли, ибо его уже давно отправляли лишь с устными известиями. Однако в сопровождении двух конвоиров доставили в Ахен, где заключили в одиночную тюремную камеру.

Впрочем, уже на следующий день его привели во дворец к Элизахару, канцлеру и ближайшему советнику императора. К удивлению Ингвара – хотя он почти не умел удивляться – Элизахар его не допрашивал и даже расспрашивал как будто с опаской, в основном о его учебе в Трире у архиепископа Амалара и о том, встречался ли он со своим благодетелем Валой, или не приходилось. Об ободритах речи на заходило. И, как показалось Ингвару, осторожно задавая вопросы, Элизахар с еще большей оглядкой слушал его, ингваровы, ответы, словно опасался, что тот по неопытности своей скажет что-то совсем ненужное, ни ему, ни другим.

После чего Ингвара в тюрьму не вернули, а отправили жить в римские казармы, где, как мы помним, и зарубежных послов расселяли. Досыта кормили, служанку предоставили. Но покидать казармы разрешили лишь для короткой прогулки и строго запретили выходить за границу дворцовых владений.

В этих условиях Ингвар прожил чуть более года.

8 (1) Жестокая гибель Бернарда произвела тяжелое; впечатление на франкское общество. В разных концах империи стали поговаривать о вине жены императора Ирменгарды в смерти несчастного: она, дескать, тайно спровоцировала бунт, уверенная в том, что мятеж провалится и для ее первенца Лотаря освободится итальянское местечко; на суде королева настаивала на самых суровых мерах в отношении заговорщиков.

Тут на Ингвара могли пасть подозрения. Судите сами: был пажом королевы, затем таинственно исчез и стал разъезжать по империи, развозя какую-то, с позволения сказать, почту!..

(2) Когда же вскорости после суда Ирменгарда тяжело заболела, с одной стороны, слухи о ее виновности расцвели и распространились, а с другой, заговорили о том, что, дескать, жестокосердие императора подорвало здоровье этой доброй, милосердной, сострадательной женщины.

Ирменгарда умерла осенью в Анжере. Людовик, предав ее тело земле, выразил желание навсегда удалиться в монастырь, передав власть своему соправителю Лотарю.

Но советники императора стали уговаривать повелителя не покидать престола и выбрать себе новую супругу. Людовик тихо расплакался – он почти всё делал тихо и благочестиво, – ничего не ответил на предложение и молча удалился в келью монастыря святых мучеников Сергия и Вакха. Проведя девять дней в этой келье, Людовик при выходе из монастыря отдал два распоряжения: первое – направить карательные войска в землю ободритов и второе – в будущем году после праздника очищения святой Марии, матери Христа, благочестиво начать смотр дочерей знатных людей государства.

9 (1) Против Славомира было направлено войско, состоявшее из саксов и восточных франков, которым руководили соответственно префекты саксонской границы и послы императора. Но кровопролития не случилось. Каратели еще не успели добраться до Эльбы, когда ободритские сторонники Цедрага внезапно напали на Славомира и захватили его до того, как он призвал к оружию свою боевую дружину. Когда франки подошли к Эльбе, им не пришлось через нее переправляться, потому что на левом берегу их уже ожидали посланцы князя Цедрага с плененным бывшим великим князем.

(2) Военачальники франков доставили Славомира в Ахен. И там в присутствии Людовика состоялся суд над мятежником. Было так устроено, что обвиняли Славомира не франки, а его же соотечественники, посланцы Цедрага и старшины ободритского народа, князья мелких племен и жупаны, явившиеся на суд по приказанию франков. Один за другим они обвиняли своего прежнего властителя в самовластии и, в первую очередь, в вероломной измене императору франков и преступном соучастии датским грабителям.

В ответ на это Славомир якобы твердил, что все эти обвинения облыжны: они якобы принадлежат его завистникам, которые, дескать, и с данами сговорились и напали на франкскую крепость, чтобы затем обвинить в нападении его, Славомира. Один из летописцев нам это сообщает и замечает, что обвиняемый «не смог опровергнуть упреки разумным оправданием».

(3) Однако ни этот, ни другие анналисты не упоминают о самой, пожалуй, интересной для нас подробности ахенского суда. Несмотря на то, что к разбирательству были привлечены не один, а два «умелых толмача», по личному указанию Людовика из римской казармы был извлечен и доставлен в судилище наш Ингвар. Мало того, ему было велено переводить как обвинителей, так и обвиняемого, деда своего Славомира, десять лет назад отдавшего внука в заложники Карлу Великому. И все речи, звучавшие на суде, переводил один Ингвар, а «умелые толмачи» стояли рядом, видимо, для того чтобы следить за тем, правильно или неправильно он переводит.

Император Людовик часто переводил свой грустный и задумчивый взгляд с обвиняемого на переводчика, а под конец спросил Славомира:

– Ты узнал того, кто тебя переводит?

На что Славомир ответил:

– Откуда мне знать твоих толмачей? Но на моем языке он говорит с ошибками и с акцентом.

Ингвар все эти слова в точности перевел.

Людовик же покачал головой и ласково произнес:

– За свои преступные действия ты заслуживаешь смертной казни. Но благодаря этому, тебе незнакомому юноше, я дарую тебе жизнь и отправляю в изгнание.

Почему он принял такое решение, император не объяснил.

(4) Славомира сослали в одну из областей империи, а великим князем, или единоличным «королем» ободритским, Людовик провозгласил Цедрага, сына Дражко, племянника осужденного.

10 (1) В том же году, восемьсот девятнадцатом по франкскому счету, среди сыновей Годефрида произошла размолвка: от правящих в Южной Дании Хорика и Олава сначала отдалились, а затем отпали их братья Свейн и Ульвир. Знакомые нам анналы об этом не сообщают, но, похоже, изгнанный в свои исконные вотчины Харальд по прозвищу Клак посулил им большие доходы, если они заключат с ним союз против их общего притеснителя – Хорика. Таким образом возник союз трех датских конунгов.

(2) Почуяв опасность, Хорик и Олав отправили послов к Людовику, прося у императора мира для своего государства. Император им отказал, а Харальду отправил военную помощь.

(3) Совместными усилиями с присланными ему саксами Харальд Клак изгнал Хорика и Олава из отечества и купно со своими новыми союзниками, Свейном и Ульвиром, стал править Южной Данией.

(4) Надо ли говорить, что и в датских делах удача – или Фортуна, как ее называли франки – повернулась лицом к Людовику.

11 В том же году, но в самом его начале, Людовик, по его словам, поддавшись на уговоры своих людей, осмотрел привезенных к нему дочерей многих первых людей, выбрал из них самую красивую из знатнейших и в феврале сделал ее своей женой. Она была дочерью влиятельного баварского вельможи Хвельфа и родовитой саксонки Эйгильви. Звали ее Юдифь.

Книга девятая

1 (1) Два года Ингвар продолжал свое безрадостное житие в Ахене, в римских казармах.

Элизахара на посту канцлера сменил Фридугис.

Но на Ингваре эта замена никак не отразилась: с ним обращались по-прежнему, и те же остались запреты.

Мало того, что никуда нельзя было выбраться за пределы дворцовой ограды, даже сны по ночам стали сниться Ингвару все реже и реже, как будто и на них был наложен высочайший запрет.

(2) И лишь осенью второго из этих годов Ингвару подряд приснилось три странных сна. В первом беспрестанно лил дождь и под этим дождем мокнул ингваров дед Славомир, время от времени дотрагиваясь ладонью до лба, до живота и до обоих плеч – так ведут себя христиане во время молитвы, как бы рисуя на себе крест. Во втором сне по какой-то реке, похожей на Мозель, прямо по воде ехала телега, в которой в монашеских рясах сидели Вала и его брат Адельхард, и Вала манил рукой Ингвара. В третьем же сновидении император Людовик в присутствии множества парадно одетых людей вдруг принялся плакать, и слезы его были так обильны, что по полу потекли ручьи; ручьи шумно впадали в реки, реки стремительно разливались и затопляли берега, а на затопленном берегу плавала колыбель с плачущим младенцем; двое мужчин и один юноша шестами отталкивали колыбель подальше от кромки воды.

(3) Как было сказано, постоянным собеседником Ингвара была лишь его служанка. И ей он поведал, что, судя по всему, осень будет на редкость дождливой, за ней наступит суровая и многоснежная зима, а когда весной льды и снега начнут таять, они обильно затопят берега рек.

И точно: непрестанные дожди затруднили осенний посев. В наступившую за этим суровую зиму замерзли не только ручьи и малые реки, но и сами великие потоки, такие как Эльба, Рейн и Мозель, так что тяжелые телеги могли проезжать по их толстому льду туда и обратно, словно бы по мостам. Таяние же этих льдов и снегов нанесло немалый ущерб поместьям, расположенным около течения Рейна. И даже Ахен с его небольшой рекой слегка подтопило, так что на некоторое время пришлось переселить Ингвара в более высокое помещение.

(4) О Славомире, Вале и Людовике Ингвар служанке ничего не рассказывал – он и сам не до конца понял, что означают эти предсказания.

2 (1) Едва спало весеннее половодье, к императору Людовику прибыли гонцы от саксонских маркграфов, которые доложили, что нынешний единоличный правитель ободритов Цедраг тайно вступил в сговор с изгнанными сыновьями Годефрида, Хориком и Олавом, и вместе с ними замышляет нечто недоброе против франков. Через некоторое время на весенний сейм прибыли сторонники осужденного Славомира и эти сведения настойчиво подтвердили.

Как было дело на самом деле, с определенностью трудно сказать. Саксонские маркграфы, известные недоброжелатели всех без разбору ободритов, могли всё это измыслить. С другой стороны, то могли быть интриги и лжесвидетельства знатных соратников и сообщников свергнутого Славомира, недовольных правлением Цедрага. Наконец, для того чтобы сохранить независимость, Цедрагу было просто необходимо заручиться поддержкой какой-то третьей силы против саксонских маркграфов, всеми силами стремящихся превратить ободритов в вассалов франкского императора. А раз теперешние датские конунги Харальд Клак, Свейн и Ульвир были в союзе с Людовиком, значит, оставались лишь изгнанные Хорик и Олав.

(2) Самых мудрых советников Людовик к этому времени, из опасной своей осторожности, о которой мы говорили в начале предыдущей книги (8.1.7), удалил от себя либо отправил под арест. Императора окружали теперь люди менее дальновидные, такие, как граф Хуго Турский из рода Этихонов, на дочери которого Людовик собирался женить своего первенца и соправителя Лотаря. Кто-то из этих советников, вспомнив древнее римское правило divide et impera, разделяй и властвуй, посоветовал низложить Цедрага, освободить из заключения Славомира, объявить его «королем ободритов» и отправить на родину разбираться со своим заклятым племянником.

(3) Людовик последовал этому совету. На том же народном собрании Людовик провозгласил Славомира главой ободритов и велел в сопровождении доверенных лиц отправить в его владения.

Путь Славомира пролегал в стороне от Ахена, так что внуку с дедом еще раз увидеться не удалось.

По дороге Славомир заболел и в Саксонию прибыл уже умирающим. А перед смертью, как нам сообщают франкские анналы, пожелал креститься, тем самым став первым правителем балтийских славян, принявших христианство.

Впрочем, по правде говоря, на смертном одре разное случается, и не всегда по воле умирающего.

Так сбылся первый осенний сон Ингвара.

(4) Второй сон – о Вале и Адельхарде – подтвердился на осеннем сейме того же восемьсот двадцать первого года в Тионвиле. На нем с благословения императора его коронованный первенец, господин Лотарь, торжественно объявил дочь Хуго Турского Ирмингарду своей женой. А затем неожиданно для всех собравшихся, как отмечают анналы, «обнаружилось особое милосердие благочестивого императора, которое он проявил касательно тех, которые в Италии сговорились с его племянником Бернардом». Оставшиеся в живых были вызваны на сейм, и им, «с великой щедростью», были возвращены свобода и их владения. Воистину, со щедростью, потому как имущество осужденных по закону уже было передано в казну.

(5) И в первую очередь были «облагодетельствованы» императором Адельхард и Вала. Первый был вызван из Аквитании и отправлен аббатом и управляющим Нового Корвейского монастыря. Второй – прямо на собрании в Тионвиле был объявлен советником императора, а по окончании сейма отправился с Людовиком в Ахен.

Надо сказать, что новый канцлер, Фридугис, неловко справлялся со своими обязанностями, и в помощь ему Людовик поставил мудрого и искусного внука Карла Мартелла. При этом Вала, как и его брат Адельхард, оставался монахом. Но в жреческом облачении его редко можно было увидеть и мессы он не служил.

(6) Прибыв в столицу, Вала едва ли не целую декаду не давал о себе знать Ингвару: ни весточки в римскую казарму, ни слова или хотя бы кивка головой, когда однажды они случайно встретились во дворе. Но Ингвар с самого начала знал, что так оно и должно быть. И накануне их разговора был твердо уверен в том, что они наконец встретятся.

Вала через служанку вызвал Ингвара к одной из дальних купален и коротко, скорее из вежливости, расспросив своего подопечного о его житье-бытье, усмехнувшись, спросил:

– Поди, надоел тебе Ахен?

Ингвар повторил, что с ним хорошо обращаются и жалоб у него нет.

– Понял, что надоел, – строго сказал Вала и, ненадолго задумавшись, объявил: – В Бремен поедешь к епископу Виллериху. Хватит бездельничать. Пора начинать работать.

Ингвар напомнил своему собеседнику, что ему, Ингвару, запрещено покидать дворцовую территорию.

Вала снова усмехнулся и сказал:

– Завтра не будет запрещено.

На следующий день за Ингваром пришел монах, и вместе они отправились в путь: на лошадях – до Мааса, оттуда на речном корабле – до моря, а дальше на морском транспорте – до устья Везера и вверх по течению до Бремена. Викинги еще не начали безобразничать на Западном пути, и в Южной Ютландии правили дружественные франкам конунги.

В пути нашему герою исполнилось девятнадцать лет. Он уже стал взрослым человеком. Но глаза у него были, как у ребенка, и уже тогда у него появилась манера задумываться во время разговора с другими людьми и отвечать на некоторые вопросы с большим опозданием.

(7) О том, как жилось Ингвару в Бремене, мы чуть позже кратко расскажем. А сейчас – о третьем сне Ингвара, дабы с этими снами покончить.

Он сбылся, как сказано, на следующий год. В августе в королевском дворце Аттиньи в присутствии двора и многочисленной знати, специально для этого приглашенной, император Людовик провел церемонию сурового покаяния, на коленях и со слезами прося у бога прощения за жестокость, четыре года назад допущенную в отношении несчастного Бернарда Итальянского, и беря на себя ответственность за его гибель. Епископы наложили на Людовика различные церковные наказания, дабы, как они говорили, император мог очистить свою душу. По этой же причине были совершены обильные раздачи бедным.

На том же совете император горько каялся и униженно просил прощения у своих двоюродных дядей, Адельхарда и Валы, по его распоряжению насильно постриженных в монахи.

(8) В империи по-разному отнеслись к этому событию. Можно сказать, что возникли как бы три народные партии, в которые входили люди разных сословий, от маркграфов и герцогов до простых крестьян. Первая партия славила великое благочестие императора, который, подражая примеру греческого императора Феодосия – на него часто ссылались, – самолично возложил на себя наказание, искупая грех, совершенный не столько им, сколько его нерадивыми слугами.

Люди второй партии утверждали, что император не был и не может быть виновным в смерти мятежника, и расценили покаяние Людовика не как акт духовного очищения и примирения сторон, а как недопустимое проявление слабости монарха, которое неизбежно поколебало его авторитет в глазах народа.

Третьи же прямо обвиняли Людовика в неискренности и показухе.

(9) Как бы то ни было, ровно через девять месяцев у императора от любимой жены Юдифи родился долгожданный сын. До этого она рожала императору девочек, причем в живых осталась только первая, Гизела, а остальные умерли во младенчестве.

Новорожденного крестили в церкви святого Арнульфа в Меце. При крещении ему дали имя Карл, в честь его великого деда. Крестил младенца только что поставленный епископом Дрого! Как тут не вспомнить давнишнее видение Ингвара, в котором тот увидел своего друга в ахенской капелле в облачении епископа (6.7.5). Дрого тогда заметил, что никогда не собирался стать епископом. А его брат, Хуго, со свойственной ему прямотой заявил, что скорее пойдет в конюхи, чем в монахи. – Какое послушание он исполнял в дальнем монастыре, куда его отправили после мятежа, не ведаем, вполне может быть, что и конюха, но там Хуго был пострижен в монахи, а в восемьсот двадцать третьем году, когда Дрого стал мецским епископом, Хуго поставили наместником аббатства Шарру в Аквитании.

Епископу едва исполнилось двадцать два года, аббату, как и нашему Ингвару, было на год меньше.

3 (1) Как уже говорилось, двумя годами раньше Ингвар был отправлен в Бремен – маленький городок в земле саксов в устье Везера. Святой Виллегад, прибывший на континент, избрал это место своей резиденцией, построил деревянный храм в честь святого Петра и перед смертью передал епископское служение своему самому верному ученику Виллериху. Тот, когда саксы окончательно подчинились франкам, стал епископом этой северной округи, построил в Бремене две новых церкви, собор святого Петра сделал каменным и перенес в него мощи своего учителя, которые до этого хранились в другом месте, так как их неоднократно пытались похитить мятежные саксы и морские разбойники.

(2) У этого епископа Ингвар прожил без малого пять лет. Вернее сказать, Бремен на пять лет стал его базой, такой, как когда-то был для него город Трир. Он снова стал служить своему покровителю Вале, в двух основных качествах – наблюдателем и переводчиком. Тут было кого переводить: к западу – фризы, к северу – даны, к востоку – славяне. И наблюдать было за кем. Вала, у которого помимо Ингвара, было немало других наблюдателей и осведомителей, своему воспитаннику особенно доверял, рассчитывая не только на его внимательность и прозорливость, но также на три его дара: везения, предвидения и благорасположения к себе людей, в том числе незнакомых. Вала так верил в эти способности, что однажды при личной встрече даже упрекнул Ингвара в том, что тот ему докладывает о настоящем, но ничего не хочет сказать о будущем.

– Ты же наверняка видишь, куда пойдет дело, – сказал Вала.

– Сам я ничего не вижу. Я вижу только тогда, когда мне показывают, – ответил Ингвар, надолго задумался, и Вала уже уходил, когда Ингвар бросил ему вдогонку: – Когда мне покажут, я тебе сообщу.

Разговор этот состоялся в Новом Корвее, куда Вала часто наведывался к брату Адельхарду.

(3) Ингвар тоже нередко останавливался в этом недавно основанном братьями монастыре на реке Везер.

Часто бывал он и на Эльбе в местечке Гамбург у местного священника Херидага.

Гостил он и у Гунтера, епископа Хильдесхайма, от которого услышал историю основания хильдесхаймской церкви. Эта чудесная история так красочно и подробно описана Саксоном Анналистом, что мы, пожалуй, воздержимся от ее повторения.

(4) Зато укажем на то, что, проживая среди монахов и епископов, Ингвар, однако, лишь по большим праздникам участвовал в богослужениях. Вышеуказанные епископы его к молитвам не принуждали, но активно помогали наблюдать за соседними данами и славянами – не только ободритами, но также велетами-лютичами.