Читать книгу "Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2"

(3) Однако и в первом мире, мире монашеском, заповеди сплошь да рядом нарушались. Некоторые монахи-епископы правили и судили в своих землях с не меньшей суровостью, чем герцоги и графы; многие воевали, командуя войсками; с азартом занимались охотой; некоторые имели любовниц и почти что жен; выходя из своих монастырей одевались в роскошные светские одежды. Им всё это запретило церковное собрание, созванное святым Бонифацием, но о запрете как будто забыли.

«Если брат поссорится с братом…» – С двумя враждующими трирскими монастырями Ингвар познакомился еще в отрочестве.

«Почитай отца…» – Как раз в том году, когда Ингвар отправился с Ансгаром в Швецию, сыновья императора Людовика восстали против отца и свергли его с престола. И чуть ли не главную роль в этом мятеже играли аббаты и архиепископы! Но не будем забегать вперед.

(4) Особенно заинтересовало Ингвара то обстоятельство, что нарушители главных законов христианства часто вовсе не считали себя нарушителями, а всю тяжесть своей вины сваливали на того, кого они называли «врагом рода человеческого», или по-римски diabolus, или satanas, или по-народному Тофл: он, дескать, из зависти и со злобы все эти безобразия учинил и нас, немощных, наивных, доверчивых, соблазнил, обманул, совратил, принудил, заставил, ну и так далее. У норманнов и ободритов тоже были свои боги-обманщики, Локи и Чернобог, например. Но на них не было принято сваливать людские проступки. Тут христиане намного ловчее устроились, думалось Ингвару.

(5) Ежели начистоту, то так называемые язычники, норманны в первую очередь, часто казались нашему герою намного правдивее и честнее, чем христиане: миролюбивыми, сострадательными и милосердными никогда не прикидывались, были в зависимости от обстоятельств и от собственных нрава и настроения то добрыми, то злыми, то гневными, то милостивыми, то искренними, то лукавыми. И такими же были их боги! Не было пропасти между людьми и богами!

(6) И самое, пожалуй, мягко говоря, сомнительное для рожденного от ободритской матери молодого человека – то, что за крещением и принятием христианства следовала, хотя и небыстрая, но неизбежная и часто насильственная, иногда кровавая, утрата государственной независимости и даже национальности. Крещеные саксы через некоторое время – и Ингвар это наблюдал – становились уже полусаксами и полуфранками, и то же могло ожидать славянские народы. Не сострадающего, исцеляющего и воскрешающего Христа – если угодно, не только его – несли своим соседям франкские епископы и миссионеры, а узду, шпоры и хомут императорской власти. Ингвар не мог этого не ощущать, он полунорманн, полуободрит, и теперь уже полуфранк, некогда обожатель Карла Великого, преданный слуга мудрейшего советника и аббата Валы Корвейского и ныне влюбленный спутник чудотворного Ансгара.

8 (1) Ни с кем из своих церковных покровителей, ни с трирским архиепископом Амаларом, ни с бременским епископом Виллерихом, ни даже с Валой Корвейским Ингвар не делился своими сомнениями. У него и желания не возникало – внутри у него была необъяснимая для него, но твердая уверенность в том, что такие вопросы им не следует задавать. Иное дело, с Ансгаром. Он постепенно стал для него учителем и наставником, хотя всего лишь на год был его старше.

(2) У Ансгара, например, Ингвар учился лечить людей. Сам Ансгар лечил молитвами и приложением креста, но указывал своему толмачу на целебные травы и другие средства, объясняя и показывая, как из них готовить порошки и бальзамы. Целебные молитвы, которыми он сам пользовался, Ансгар не давал Ингвару, заметив, что тот до них, дескать, еще не дорос, что дело тут не в молитве, а в том, чтобы верить, «хотя бы с сотую долю горчичного зерна». Ингвар, неотступно следовавший за монахом, молитвы его, конечно, быстро запомнил, но скоро убедился, что в его устах они никакой целительной силой не обладают.

(3) В свободное от службы время Ансгар, уединившись, имел обыкновение разговаривать с птицами, а то и с растениями. При этом, когда он начинал разговаривать с птицами, они слетались к нему, садились поблизости на кусты или на деревья и, казалось, внимательно слушали; одна синица – Ингвар подглядел это издали – даже села к нему на плечо. При этом, кроме своих ласковых слов, Ансгар ничего не предлагал этим пернатым. О чем он с ними разговаривал, Ингвар не слышал, так как боялся нарушить покой проповедника.

Зато ему однажды удалось подслушать, как Ансгар разговаривал с какими-то полевыми цветами, похожими на лилии, но не настоящими лилиями, потому что те в Свеонии не растут. Если Ингвар правильно разобрал, он им восхвалял одеяния царя Соломона и радостно восклицал, что они-то, эти цветочки, одеты прекраснее и богаче царя.

Наблюдая за Ансгаром, Ингвар изо всех сил старался быть незаметным, и монах ничем не показывал, что он чувствует за собой наблюдение. Но однажды, как бы ни с того, ни с сего, вдруг насмешливо поблагодарив Ингвара за то, что тот бережет его уединение, смеясь глазами, но сделав серьезное лицо, изрек:

– Если хочешь разговаривать с птицами, разговаривай с вбронами и с ворбнами – это твои птицы. А с воробьями разговаривать не советую. Влюбишься еще в какого-нибудь воробушка и кончишь так же печально, как Даг, сын Дюггви конунга.

Ингвар восхитился разносторонними знаниями Ансгара; – ведь Даг этот упоминается в «Саге об Инглингах» и, стало быть, его можно считать одним из древних ингваровых предков.

(4) С вашего позволения, не станем отвлекаться на пересказ истории сына конунга Дюггви; вы сами можете с ней ознакомиться. Лучше отметим, что Ингвар последовал совету Ансгара и стал мало-помалу разговаривать с ворбнами и с вбронами. Они сначала отнеслись к нему недоверчиво, но с некоторых пор стали доброжелательно к нему приближаться, с интересом его разглядывать, а через год – стали с ним разговаривать, не наяву, а во сне, и на своем птичьем говоре, однако вполне понятном нашему Ингвару.

(5) Удержаться от откровений с таким человеком, как Ансгар, который птиц и цветы понимал, едва ли было возможно. И Ингвар на второй год их жития в Швеции осторожно, не столько прямыми вопросами, сколько как бы намеками стал делиться своими сомнениями. Ансгар поначалу как бы не обращал внимания: то в сторону посмотрит, то задумчиво улыбнется какой-то своей мысли. Но однажды, когда совершенно о другом говорили, радостно воскликнул:

– Для меня величайшее в Христе – то, что он, ради нашего спасения, отправился мучительно умирать на кресте! Я бы мечтал о такой смерти! Но кого я могу своей смертью спасти?

В другой раз, опять-таки среди вроде бы постороннего разговора, вдруг укоризненно покачал головой и ласково:

– Конечно же, у всякого есть отец. И у Христа был. Но когда он свою волю подчинял воле отца, Сын становился Отцом, и оба были Единым Богом.

Когда однажды Ингвар принялся рассуждать об ангелах и святых, Ансгар вдруг прервал его и лукаво спросил:

– Как ты думаешь, кто мне из норманнских богов больше других по душе?

Ингвар, как это за ним водилось, как будто о другом думал, а потом наконец ответил:

– Пожалуй, Бальдр. Он из всех северных богов никогда не сражался, но всегда был готов прийти на помощь со словами мира и согласия… Я угадал?

Теперь Ансгар долго молчал, как бы повесив на лицо задумчивую маску, а затем игриво подмигнул Ингвару и признался:

– Не-а. Не угадал. Мне Локи нравится. С ним веселее.

Ингвар уже несколько раз успел осторожно и не совсем осторожно намекнуть на жестокости, творимые христианами, когда Ансгар вдруг ударил кулаком по столу – они за столом сидели – и гневно глядя на Ингвара, вопросил:

– Послушай, когда на нас напали разбойники и собирались предать мучительной смерти нашего любимого брата, беднягу Витмара, тебе не хотелось выхватить у одного из них меч и рубить этих зверей направо и налево?!

– Нет, не хотелось, – тотчас с испугом ответил Ингвар.

– А я, представь себе, с великим трудом удержался. А лечить их начальника стал только потому, что это был единственный способ спасти Витмара да и всех нас от смерти.

Ингвар надолго задумался. А когда, наконец, подготовил ответ монаху, тот уже куда-то отошел, а перед Ингваром сидел и резал лук брат Аутберт.

(6) И самый неожиданный ответ Ингвар получил от Ансгара, когда попросил себя исповедовать и причастить, – до той поры Ингвара по велению Ансгара причащали Витмар или Аутберт. Ансгар обнял своего верного спутника, дважды поцеловал и трижды перекрестил. И, отведя его в сторону, сказал:

– Отвечая на многие твои сомнения, хочу утешить: среди христиан многие, если не большинство, остаются язычниками, по слабости своей, по недоумию, некоторые – по трусости. Но тебе надо остаться язычником. Такое у тебя, как мы говорим, послушание, которое тебе предстоит выполнить. Тебе другой путь предназначен. И на то – воля Божия…

И отошел, не исповедав и не причастив.

Не удержусь от вопроса: много ли нам известно миссионеров, которые бы запретили своим послушникам исповедовать христианство?!

9 (1) Ансгар проповедовал в Свеонии три года.

(2) На второй год его миссии, в году восемьсот тридцать первом, император Людовик по совету архиепископа Эббона Реймсского, с согласия папы римского Григория Четвертого решил учредить новую епархию с центром в Гамбурге для окормления и оформления в сочувственное империи христианство строптивых северных народов: разных славян, данов, свеонов и прочих норманнов. После непродолжительных раздумий архиепископом решили поставить Ансгара, учитывая его знакомство с северными народами и очевидные успехи в миссионерской работе.

(3) Весной следующего, восемьсот тридцать второго года, Ансгар вернулся на родину с дружественным и благодарным письмом императору Людовику от конунга Бьёрна.

(4) Дабы помочь предполагаемому архиепископу в его непростых трудах, требующих изрядных расходов, Людовик передал в полное распоряжение Ансгара богатый Тургольдский монастырь в Западной Фландрии.

(5) Затем Ансгар отправился в Рим, где папа вручил ему архиепископский жезл и удостоил его буллой.

(6) Архиепископ Эббон на роль легата в племени свеонов предложил своего родственника, уже знакомого нам Аутберта. Тот стал епископом и был снабжен всем необходимым для богослужения: деньгами, книгами и церковной утварью.

(7) Ингвару было велено продолжать работу толмача.

Книга одиннадцатая

1 (1) Во главе христианской миссии в Бирке, стало быть, утвердился родич архиепископа Эббона Аутберт. Ему деятельную помощь оказывали брат Витмар и шведский хёвдинг Хергейр. А Ингвар по мере надобности переводил с двух языков – франкского и норманнского, попутно изучая фризские и гаутские говоры и, когда представлялась возможность, ни на что не похожий финский язык.

(2) Несмотря на то, что Аутберт получил сан епископа, в умении привлекать к себе людей и обращать их в свою веру он сильно уступал уехавшему Ансгару. За несколько летних месяцев ему удалось крестить не более десятка язычников, причем большинство из них – благодаря авторитету и настойчивости Хергейра.

С Ингваром Аутберт был приветлив и участлив, но сидя рядом с ним на молитве и переводя его косноязычные проповеди, Ингвар иногда явственно ощущал, как у него перед глазами тускнеют христианские образы, а из жил будто истекает влечение к вере Ансгара и Карла Великого.

(3) Чем дальше, тем чаще он чувствовал себя одиноким. Причем острее всего чувство одиночества охватывало его тогда, когда он находился в окружении казалось бы родственных ему по крови шведов. Одиночество ослабевало в кругу франков и фризов и совсем пропадало, когда, спасаясь от тягостного чувства, он забирался на одну из самых высоких точек острова и оттуда смотрел на озеро.

(4) По означенной причине, с местными свеонами Ингвар общения избегал, особенно с недавно крещенными и любопытствующими. Но от одного молодого язычника ему так и не удалось отделаться, потому что тот всюду ходил за Ингваром. Он был лет на восемь моложе, то есть ему было лет двадцать. Звали его Ингемунд, и он чуть ли не сразу объявил Ингвару, что он «тоже Инглинг»; – похоже, все шведы хотели быть Инглингами, и тем более те, чьи имена начинались на «Инг». Надо также сказать, что Ингемунд этот очень хорошо знал скандинавскую мифологию, интересовался разными способами предсказания и у какого-то часто приезжавшего в Бирку фризского купца обучался гаданию по звездам.

(5) Ингемунд познакомил Ингвара с Торгис. Она сидела на камне над озером на краю того, что в Бирке называли Черной землей. В руках у нее были палочки, на одной из которых она резала то, что норманны именуют рунами, и стружки падали ей на одежду. Одета она была так: на ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и отороченный самоцветными камешками до самого подола. На шее у нее были стеклянные бусы, а на голове, несмотря на летнее время – черная смушковая шапка, подбитая беличьим мехом.

Ингемунд представил Ингвара Торгис, назвав его своим другом и заявив, что тот пришел узнать свою судьбу, хотя ничего подобного в намерениях Ингвара не было.

Торгис быстро глянула на Ингвара и сердито ответила:

– Не время бросать руны! Дух прорицания меня покинул. Богиня отдыхает под дубом у ключа. Если так уж прижало, пусть завтра приходит.

(6) Хотя, как мы знаем, Ингвара совсем не прижало, однако на следующий день он вместе с Ингемундом снова пришел к Торгис – на этот раз она сидела на причале в дальней бухте – и сказал, что его не интересует его судьба, но что он давно хотел научиться резать руны и был бы благодарен девушке, если бы она стала его учителем.

Торгис снова смерила Ингвара быстрым взглядом и, ничего не ответив, достала мешочек, уложила в него десятка с два камешков, встряхнула и велела Ингвару вынуть один. Ингвар вынул маленький камень, на котором была вырезана какая-то руна. Торгис на него глянула и ответила, на этот раз ласково:

– Ты приглянулся богине. Она дает разрешение.

Но дальше Торгис принялась объяснять, что существует множество рун, вернее, их чуть более двух десятков, но наносятся они на разные материалы – дерево, камни, металл, ткани; между собой они переплетаются многочисленными узорами; некоторые раскрашиваются красками, а иногда окрашиваются кровью жертвенных животных или того, кто их нарезает; и главное – служат они разным целям, подчас противоположным: защищают или вредят, лечат или убивают, притягивают или отвращают, разъясняют или обманывают. Торгис долго и заунывно всё это говорила, как это водится у старых женщин. А когда наконец умолкла, Ингвар сказал:

– Я хочу лечить людей.

(7) И Торгис принялась учить его. Сначала они чертили руны на прибрежном песке. Так Ингвар знакомился с различными знаками, и Торгис старательно стирала начертанное, после того как оно было закончено.

Затем стали резать на дереве: на сучковатой еловой палке, похожей на посох; на березовом стволе; на гладко обструганных табличках и ясеневых палочках. Когда резали на палке, Торгис рассказала, что на палице Одина были вырезаны руны, устраняющие любое колдовство. Березу долго искали, потому что требовалось найти непременно такое дерево, ветки которого «клонились к востоку». Торгис потом, задрав голову к небу и закатив глаза, так что были видны одним белки, прочла стишок, из которого стало ясно, зачем долго искали. Вот он:

 
Целебные руны
для врачевания
ты должен познать;
на стволе, что ветви
клонит к востоку,
вырежи их.
 

На табличке руны резали либо по кругу, либо по спирали. Руны на одной из табличек Торгис велела окрасить красной краской, чтобы сделать знаки более отчетливыми. Так рекомендуется делать, объяснила она, когда причина болезни неясна, и нужно сделать целебных духов более внимательными.

Когда резали на одной из ясеневых палочек, которые Торгис называла runakefli, девушка вдруг воткнула нож себе в ладонь и выступившей на ней кровью окрасила вырезанные руны. Так, дескать, положено, когда надо придать рунам особую силу, например, когда тебя хотят отравить.

Однажды, когда под руководством Торгис Ингвар чертил синей краской руны у себя на тыльной стороне ладони, он незаметно для себя погрузился в сон, а когда проснулся, наставница ему объяснила, что то были «руны сна» и, похоже, он их очень удачно нарисовал, если сам им подчинился.

(8) Торгис несколько раз предлагала Ингвару погадать о его судьбе, но он, увлеченный изучением рун, отнекивался и откладывал на потом. Но однажды Торгис настояла и стала гадать, сначала на камешках, потом на палочках. И каждый раз, по ее словам, у нее ничего толком не выходило.

– Ты как будто весь окутан туманом… Мой дух тебя не видит… – сердилась девушка.

(9) Месяц – а может быть два – продолжались эти занятия Ингвара. Закончились они неожиданно. Торгис, любопытствуя и сердясь на себя за то, что не может ничего предсказать Ингвару, привела его к себе домой. Мать у девушки была известной на озере прорицательницей, и Торгис, наверное, хотела, чтобы она погадала ее ученику. Но едва они переступили порог дома, как из его глубины раздался гневный голос:

– Что за нечисть ты с собой притащила?! Вон из моего дома!

Ингвар, который, как мы знаем, мало чему удивлялся, тут тем более не удивился: языческие прорицательницы христиан никогда не жаловали.

(10) Удивительным было другое. На следующий день, после того как мать Торгис выставила любителей рун, в малой бухте Ингвар встретил лодочника, которого никогда до этого не видел. На вид тому было около пятидесяти. На нем был широкий серый плащ с синим капюшоном, а на голове шляпа, так низко надвинутая на лоб, что из-под широких полей виднелся один только глаз. Глаз этот вперив в подошедшего Ингвара, лодочник расхохотался и воскликнул:

– Знаток рун идет! Идет и не ведает, что

 
Рун не должен резать
тот, кто в них не смыслит.
В непонятных знаках
любому легко ошибиться.
 

Идет и не знает, трижды утопленный, что

 
висел я, несчастный,
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
в жертву себе же, на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.
 

Прокричав и нараспев проговорив то, что норманны называют висами, лодочник оттолкнул веслом ялик от берега, и Ингвар опомниться не успел, как он исчез из виду, будто растворился в тумане, хотя в тот раз никакого тумана над озером не было.

На всякий случай повторим: никогда до этого Ингвар этого лодочника не видел, а ему почти все лодочники в Бирке были знакомы. Когда он стал о странном лодочнике расспрашивать жителей Бирки, те тоже качали головой или пожимали плечами. Лишь Ингемунд Звездочет, когда Ингвар рассказал ему о своей встрече, сначала вытаращил глаза, затем в возбуждении затряс головой, замахал руками, а потом, обретя наконец дар речи, зашептал, задыхаясь:

– Это Один!.. Один, говорю тебе!.. Одина ты видел!.. Один с тобой разговаривал!..

И стал доказывать: серый плащ с синим капюшоном; широкополая шляпа; одного глаза не видно, потому что Один им расплатился за свою мудрость с великаном Мимиром. Чтобы познать руны, Один девять дней и девять ночей провисел на ясене Иггдрасиль, Мировом дереве. И людям иногда он является лодочником в ялике!

Однако чем увереннее говорил Ингемунд и чем больше приводил доказательств, тем меньше верилось Ингвару, что незнакомый старик был главным норманнским богом. С какой стати ему являться Ингвару? Иное дело – выразить неприятие местных язычников переводчику франкских христиан и «трижды утопленному», то есть крещеному!

Но уроки у Торгис Ингвар с тех пор перестал брать, да и та, похоже, старалась не попадаться Ингвару на глаза.

2 (1) За те два года, которые Ингвар провел на озере Меларен, он установил знакомство со многими людьми, в том числе с теми, которые занимались торговлей и христианством не интересовались. Ведь, как мы знаем, Ингвар обладал способностью располагать к себе самых разных людей.

(2) Из этих знакомых надо упомянуть двух гаутов с острова Готланд, Арни и Коля. Готландцы не часто заглядывали в Бирку, так как их торговые пути лежали напрямую на юг, на запад и на восток по Восточному морю. Но Арни и его спутник и друг Коль несколько раз наведывались в Бирку по своим торговым делам. Арни был лет на шесть моложе Ингвара, а Коль в те времена – совсем молодым человеком. Арни сам заговорил с Ингваром, расспрашивал его о франках и славянах и многое рассказал ему о Восточном пути, на котором торговал с росами, прусами и финнами.

(3) В Бирку часто заглядывали йоты из Западного и Восточного Йоталанда; некоторые здесь даже обосновались. Из них Ингвар завел знакомство с человеком по имени Асур.

(4) Из норманнов, торговавших в Бирке, следует назвать дана Биргира и вестфольдца Гисли. Биргир был родом из города Рибе и, хотя никогда не встречал отца Ингмара, но слышал о том, что некто по имени Ингмар Бездомный вместе с сыном зеландского конунга Хальвдана торговал на рибском рынке франкским оружием и славянскими рабами.

Гисли вместе с отцом торговал северными товарами, закупая их в Каупанге.

Все перечисленные люди были моложе Ингвара.

(5) Из тех же торговцев, кто был его старше – а таких тоже было немало – назовем в первую очередь фриза Радбауда. Тот был неполнокрещеным, при виде Ингвара расплывался в улыбке и норовил заключить нашего героя в цепкие объятия.

(6) Особо надо сказать о конунге Бьёрне. Делами миссионеров он не интересовался – ими ревностно занимался хёвдинг Хергейр, – но несколько раз приглашал к себе в Ховгард Ингвара – его одного – и с ним подолгу беседовал, расспрашивая о жизни франков, о Карле Великом, об императоре Людовике, о славянах вообще и о племенах ободритов; при этом ни разу речь не заходила об Инглингах, и однажды, когда Ингвар упомянул этот род, Бьёрн поспешно свернул разговор на другую тему.

3 (1) В конце лета Ингвару приснился сон. Во сне ему явилась мать, молодая и задумчивая, какой он ее помнил в своем детстве. Агния ласково ему улыбнулась – она редко так улыбалась, но когда это случалось, Ингвару казалось, что из-за туч выглянуло солнце, и всё вокруг осветилось. Так улыбнувшись, мама покачала головой и сказала:

– Ну вот. Я теперь умерла. Приезжай поскорее.

К этому Агния ничего не прибавила. А Ингвару сразу стали сниться какие-то черные птицы, похожие на воронов и ворон, но поменьше – то ли галки, то ли грачи.

(2) Ингвар тут же отправился к епископу, рассказал ему о своем сне и попросил отпустить его домой, на могилу матери. Присутствовавший при этом благочинный Витмар величественно приосанился и изрек:

– Такие сны, как правило, от дьявола бывают, дабы сбить христианина с пути истинного.

Епископ Аутберт сочувственно вздохнул, покачал головой и сказал:

– Кто ж тебя отправит? Не было такого указания. Да и работы у нас немало.

На самом деле, работы для Ингвара почти не было. Епископ к этому времени вполне овладел датским языком и проповеди читал на норрене.

Ингвар никак не возразил монахам.

Он навел справки и узнал, что через несколько дней отплывает в Хедебю Радбауд. Уговаривать того не пришлось – он радостно предложил Ингвару место на своем корабле. Договорились, однако, держать их уговор в секрете, а монахам пусть сообщат уже после отплытия, дескать, «на то воля Божия».

(3) Накануне отъезда Ингвар перебрался на соседний остров и попросил аудиенции у конунга Бьёрна. Тот сразу его принял.

Ингвар поблагодарил конунга за гостеприимство, сообщил о своем отъезде и о его причине. И тут Бьёрн вдруг снимает с руки серебряное запястье, дает его Ингвару и говорит:

– Если тебе не будет удачи, и ты не достигнешь цели, то по крайней мере, ты не останешься с пустыми руками, если сохранишь это запястье. Да и люди, среди которых ты можешь оказаться, сразу увидят, что ты был гостем Бьёрна конунга.

4 (1) Судя по тому, что в Хедебю Ингвар прибыл быстро и без приключений, конунг Бьёрн, как говорили норманны, послал с ним свою удачу.

На следующий день по прибытии Ингвару удалось отыскать вагрскую торговую шнеку, и через несколько дней он сошел на берег в родном Старграде.

(2) Не заходя в город, Ингвар отправился в бывшее имение своего отца.