Читать книгу "Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2"

(5) Через год, после того как Ингвар переселился в Бремен, туда прибыл архиепископ Эббон и по благословению папы Пасхалия Первого отправился обращать в христианство южных датчан. Ему в сопровождающие и переводчики Виллерих велел направить Ингвара. Но от Валы поступило указание: найти другого толмача, а Ингвара отправить на Эльбу.

Как раз в это время, не доверяя правителю ободритов Цедрагу, Людовик велел своим полководцам расширить восточную марку. Имперские войска пересекли границу, дошли до реки Дельренау, выгнали проживающих там ободритов и стали возводить замок в месте под названием Дельбенде.

Одновременно с этим с востока на ободритское племя варнов напали велеты-лютичи. Схватки между славянами были, как всегда, ожесточенными, в то время как наступающим с запада и хозяйничающим на их территории саксонским войскам ободриты не оказывали сопротивления.

(6) Осенью во Франкфурте император созвал съезд, на который, среди прочих, прибыли послы велетов и ободритов с взаимными обвинениями. Людовик велел им прекратить распри – именно велел, как будто то были его вассалы.

Вместо погибшего в сражении велетского князя Люба правителем лютичей император назвал его старшего сына Милогостя. Тут, впрочем, он следовал желанию лютичей.

Затем, обратившись к ободритским послам, император обвинил их великого князя в государственной измене – именно так было сформулировано – и приказал ему явиться с ответом на обвинение.

Цедраг не замедлил выполнить приказ и, представ перед Людовиком в самом конце года, видимо, если не опроверг обвинение, то, по крайней мере, уменьшил к себе недоверие. Во всяком случае, он не был арестован и благополучно вернулся в отечество, оставаясь великим князем.

(7) Заметим, что миссия архиепископа Эббона в Данию, в которую Вала не пустил Ингвара, закончилась почти безрезультатно – крестили нескольких человек и церкви не построили.

4 (1) К северо-востоку от Падерборна на Везере располагается Корвейский монастырь. Его называют Новым Корвейским, чтобы отличать от Старого Корвея, Корбийского аббатства в Пикардии. Этот новый Корвей был основан по велению императора Людовика на второй год его правления. Основали его Адельхард и Вала, которые тогда еще не были монахами. Но скоро его аббатом стал Адельхард.

Новый Корвей лежит на Хелльвеге – одной из самых людных дорог в Саксонии. Немудрено, что уже через несколько лет он стал знаменитым монастырем.

(2) В восемьсот двадцать пятом году Адельхард умер.

Император на его место решил поставить Валу, своего ближайшего советника. Как говорили знающие люди, это произошло потому, что в том же году еще более ближайшим для императора стал Бернар Септиманский, воспитатель малолетнего сына Людовика, Карла. Похоже, этот новоявленный Бернар и предложил направить Валу в Новый Корвей.

(3) Впрочем, как это еще со времен Карла Великого повелось среди аббатов больших монастырей, они часто и подолгу бывали при особе императора, в пфальцах или в странствиях по королевству, исполняя обязанности не только жрецов, но также советников, послов, а иногда и военных командиров.

(4) Вала стал корвейским наместником в середине лета, а в середине осени Ингвар был переведен из Бремена в Новый Корвей, так сказать, под крыло своего благодетеля.

(5) Здесь он прожил четыре года, продолжая путешествовать по северной части империи, и, как и прежде, работая наблюдателем и своего рода легатом Валы Корвейского – его теперь так стали называть.

По-прежнему его наблюдения сосредоточивались в первую очередь на данах и ободритах.

(6) Для тех наших уважаемых читателей, которые не слишком знакомы с историей Дании, на всякий случай напомним:

В восемьсот девятнадцатом году, как сообщалось, к власти в Южной Дании пришли три конунга: сын Хальвдана Харальд, по прозвищу Клак-Ворон, и два сына Годефрида, Свейн и Ульвир. Прежние властители, также сыновья Годефрида Грозного, Хорик и Олав, были изгнаны на север.

В восемьсот двадцатом году Харальд Клак – он был главным среди соправителей – заключил мирный договор с императором Людовиком и правил всей Южной Данией, от Хедебю и Датского вала на юге до Рибе и далее на севере. Удельный свой остров Зеландию Харальд поручил своему младшему брату Хеммингу Второму.

Однако через два года изгнанные сыновья Годефрида с северной части Ютландии и с острова Фюн стали нападать на владения Харальда и отвоевывать у него местность за местностью. Им в этом, как и раньше, помогали шведские племена свеев и гаутов, а также их двоюродные родственники – северные ютландцы.

Дело дошло до того, что еще через год, на осенний сейм во Франкфурте прибыли послы не только от Харальда, но и от Хорика, и император принял и тех и других, беседуя с ними отдельно друг от друга.

А дальше Хорик еще больше развил успех, мало-помалу переманив на свою сторону своих братьев Свейна и Ульма, владевших восточной частью Южной Дании – похоже, им стало не хватать той власти и тех земель, которые им выделил Харальд Клак. Мало того, с родным братом Харальда Хеммингом Младшим Хорик заключил соглашение о ненападении.

В результате к середине восемьсот двадцать пятого года собственно владения Харальда отодвинулись сильно на запад Южной Ютландии, к границе с Фрисландией, давно принадлежавшей Империи франков. В том году хориковы послы уже дважды беседовали с Людовиком, в августе – в Ахене и в октябре – на сейме в Падерборне. Причем император принял их в первую очередь, а харальдовым послам было велено ждать.

На следующий год на собрании в Ингельхайме послы Хорика заключили с франками мирный договор.

(7) Хорик, как все признавали, был достойным сыном своего воинственного отца, Годефрида Грозного – такой же предприимчивый, отважный, воинственный и хитрый; среди многих тогдашних датских конунгов он был самым влиятельным и победительным. Императору франков, при всем его расположении к верному Харальду Клаку, приходилось с этим считаться.

(8) Людовику также приходилось учитывать то обстоятельство, что с этих годов начиная, на побережье империи стали нападать норманнские пираты. И если в восемьсот двадцатом году, когда они впервые наехали на Фризию, береговой страже удалось отбить их нападение, прогнать остатки их флота от устья Секваны, то через год, напав на Аквитанию, они совершенно опустошили селение Буин и вернулись назад с огромной добычей.

Через год набегам подверглись все северные области империи, не только сельские регионы, но и крупные города. Через два года был разграблен остров Нуармутье в устье Луары. Еще через год была разорена не только Фрисландия, но и Бретань.

Главным очагом этой норманнской заразы был север Ютландии, где правили родственники и друзья Хорика. Надо ли говорить, что с этим конунгом лучше было установить и поддерживать мирные отношения.

(9) Ингвар обо всех этих событиях докладывал аббату Вале Корвейскому – лично, когда встречались в монастыре, или через гонцов. Вала приставил к Ингвару специального порученца. Он был сыном доверенного человека Валы и звали его Адульф. Он был на семь лет моложе Ингвара. До того как вслед за отцом поступить на службу к Вале, Адульф успешно закончил дворцовую школу.

С этим Адульфом мы еще не раз столкнемся в нашем повествовании, а те из наших воистину драгоценных читателей, которые ознакомились с сагами об Эйнаре, о Хельги и с сагой о верингах, уже должны быть хорошо знакомы с этим франком.

5 (1) Харальд Клак, можно сказать, из кожи лез вон чтобы в тяжелом своем положении добиться помощи со стороны франков. Он дошел до того, что пожелал принять христианство и вместе с собой крестить свою семью и ближнюю свиту. Omnes parati, на все готов, как говорят латиняне. Людовик, краеугольным камнем внешней политики которого было крестить всех некрещеных ближних и дальних соседей, понятное дело, поспешил это желание удовлетворить.

(2) Крещение состоялось в середине лета в Майнце. Харальд с женой прибыли туда на множестве кораблей в сопровождении не менее четырехсот человек. Все они крестились в соборе святого Альбана, причем, как сообщают анналы, Харальда Клака поднял от святого источника крещения сам император, а жену его подняла от источника госпожа августа Юдифь, любимая Людовикова жена. Тогда же у святого Альбана крестился сын Клака Годрёд и его племянник по имени Рорик.

(3) Не преминем напомнить, что отцом этого Рорика был известный нам Рёгинфрид, закадычный друг Ингмара, отца нашего героя, а матерью – Славена, сестра Агнии и родная тетка Ингвара. Так что по материнской линии Рорик приходился Ингвару двоюродным братом.

Как мы помним, Рёгинфрид погиб смертью храбрых в год гибели Карла Великого, и тогда же старший брат Рёгинфрида, Харальд Клак, усадил четырехлетнего сына погибшего к себе на колено, и тот, по обычаю норманнов, стал ему сыном. Рорику этому теперь исполнилось шестнадцать лет.

(4) Стараниями Валы главным толмачом на крестинах был назначен Ингвар. Только он переводил Харальда, его жену и его сыновей, родного и неродного, и обладая, как мы знаем, замечательной способностью привлекать и располагать к себе самых разных людей, в скором времени очаровал датскую королеву, к конунгу Харальду вошел в доверие, а с юношами сошелся так близко, как будто они выросли вместе. При этом даже кузена своего, Рорика, Ингвар видел впервые.

(5) Специально для знатоков наших саг сообщаем: среди крестившихся данов был и некий Асгейр из Рибе – тот самый, к которому прыгнул на колени юный Эйнар, сын Квельдэйнара. Знающий да знает!

(6) Как полагается при обряде крещения, особенно королевском, Людовик почтил датского конунга многими почетными дарами, а также пожаловал ему в ленное владение графство Рустринген, соседнее с юго-западным побережьем Ютландии.

Зачем император сделал это пожалование, спросим мы с вами? Биограф Людовика, именуемый Астрономом, на этот вопрос так отвечает: благочестивый император даровал Харальду это графство во Фризии, дабы «он и его люди смогли бы, если возникнет необходимость, его защитить». «Большие королевские анналы» толкуют иначе: «дабы в случае необходимости король вместе со своим имуществом мог там укрыться».

Мы к этим двум, на наш взгляд, ясным объяснениям – protegat et salvum te ipsum, защищайся и спасайся – попробуем добавить: не больно-то рассчитывал Людовик на удачу Харальда Клака!

(7) Сразу же после крещения датчанин стал просить у императора войска, с помощью которых он мог бы обуздать наседавших на него врагов. Людовик ему сразу не отказал, а велел ждать осеннего собрания, на котором, дескать, этот вопрос будет поставлен перед первым людьми государства.

Харальдова свита уплыла на родину сражаться с врагами, а сам Клак с семьей остался в Ингельхайме. К нему по-прежнему был приставлен Ингвар, который за эти несколько месяцев еще сильнее обаял королеву, окончательно расположил к себе конунга Харальда и еще ближе познакомился со своим кузеном Рориком; тот, как говорится, смотрел ему в рот и почитал как учителя.

6 (1) Сейм еще не закончился, когда Бернар и Фридугис – император сослался на свою крайнюю занятость на ассамблее, – фаворит и канцлер пригласили конунга Харальда и сообщили ему, что вспомогательного войска для борьбы с его противниками пока дать не могут, так как много воинов требуется для подавления обширного мятежа в Испанской марке; – на самом деле, этот мятеж был подавлен еще летом. Харальду было предложено вернуться на родину, с горячей молитвой неофита ожидать победы и скорого военного подкрепления; в помощь ему император распорядился направить нескольких христианских миссионеров.

(2) Перед самым отъездом Харальд таки увиделся со своим крестным отцом. Датчанину разрешили подойти к императору, когда тот выходил из храма. Людовик накоротке пожелал крестнику счастливого пути и велел, чтобы тот оказывал всемерное содействие сопровождавшим его миссионерам.

Рассказывают, что Харальд успел сказать императору:

– Твои монахи начнут крестить датчан, и от моей власти в Дании скоро ничего не останется.

В ответ Людовик перекрестил Клака и ничего ему не ответил.

(3) О том, как Харальд и корвейский монах Ансгар добирались до Дании, по-разному сообщают. Одни утверждают: на двух роскошных кораблях, один из которых был подарен датскому конунгу императором, а другой – кельнским архиепископом. Ансгара якобы сопровождала большая группа монахов-бенедектинцев.

Другие опровергают: Харальд и Ансгар с трудом добрались от Ингельхайма, и там, якобы сострадая им, архиепископ выдал им жалкое речное суденышко, на котором им пришлось делить между собой тесную каюту. На палубе спали три охранника Харальда, а у Ансгара и брата Аутберта никаких помощников не было.

Не знаем, как было на самом деле.

7 (1) Зато нам в точности известно, что, прощаясь с Людовиком, злосчастный Харальд Хальвданссон как в воду глядел. Для данов того времени принять христианство означало предать веру отцов и пойти в услужение франкам – так смело можно сказать. И следующим летом Хорик, Олав, совместно со Свейном и Ульвиром, обвинив Харальда в измене, окончательно изгнали его из южных датских земель. Со своей семьей и частью дружины – далеко не все его дружинники последовали за ним – Ворон-Клак бежал в земли франков и обосновался в своих владениях во Фрисландии, дав императору клятву защищать северное побережье Империи франков от набегов данов и свеев.

(2) Однако до того, как это произошло, монахи Ансгар и Аутберт успели крестить несколько сотен датчан, при дворе Харальда сподобились основать школу, в которой обучались многие датские юноши, а также сумели срубить деревянный храм в торговом порту Хедебю, к тому времени ставшем не менее известном в Восточном море, чем Бирка и Каупанг. Но, как говорили древние, omnia quae sunt ad finem, всему приходит конец, и когда Харальда изгнали из Дании, франкские миссионеры утратили своего высокого покровителя, без поддержки которого им стало невозможно находиться среди язычников. Скоро начались погромы всех созданных христианских общин. Пришлось спешно возвращаться в Саксонию.

8 (1) Через год, в конце первой недели самого длинного христианского поста, когда Ингвар сидел в корвейском храме, почудилось ему, что заколебался потолок святилища, закачался и рухнул на пол алтарный крест, а истуканы святых запрыгали по каменным плитам. Видение было коротким, но настолько ярким, что Ингвар вскочил со скамьи, собираясь выбежать из церкви. Но едва он встал на ноги, потолок перестал колебаться, крест и статуи «вернулись» на свои прежние места, и Ингвар осознал, что то было видение. Оно, похоже, предсказывало землетрясение, но Ингвара уже тогда смутило, что оно было слишком прямолинейным. Он тем не менее сообщил Вале Корвейскому о том, что ему привиделось, дабы на всякий случай укрепить все нестойкие сооружения в монастыре.

Но никакого землетрясения не случилось в Корвее ни на следующей неделе, ни на третьей, ни на четвертой.

(2) Землетрясение произошло на последней неделе поста, за несколько дней до Пасхи, и не в Корвее, а в столичном Ахене. Помимо него, ночью поднялся столь сильный ветер, что крыш в значительной мере лишились не только дома бедняков, но и базилика святой Марии, крытая свинцовой черепицей.

(3) Те, которым Ингвар сообщил о своем предвидении – и в их числе Вала – решили, что сбылось предсказание. Но сам Ингвар, чем дольше об этом раздумывал, тем сильнее ему казалось, что это лишь малое предвестие того большого и опасного, что должно произойти.

(4) В том же году на сейме в Вормсе Людовик освободил Бернара Септиманского от должности графа Испанской марки и назначил его камерарием в своем дворце. Обычно император назначал на должности и снимал с них своих паладинов по собственному усмотрению и без согласования с народным собранием. Но тут и торжественно объявил, и заручился всеобщей поддержкой, и в хвалебной речи воздал должное своему фавориту, победителю Испанской кампании и воспитателю малолетнего Карла, младшего сына Людовика от королевы Юдифи.

(5) А следом за этим император объявил всем собравшимся, что передает этому Карлу Аламанию Рецию и часть Бургундии и просит своего старшего сына Лотаря милостиво предоставить эти земли маленькому брату и радетельно помогать ему во всех его начинаниях.

После долгого колебания Лотарю пришлось согласиться с царственной волей и подтвердить это согласие клятвой: отец де может дать сыну ту часть королевства, которую пожелает, а благочестивый сын и соправитель империи будет Карлу покровителем и защитником от всех его врагов. А что еще ему оставалось делать перед лицом первых людей государства?!

Однако это неожиданное для трех старших братьев решение – оно не только Лотаря затрагивало, но также Пипина и Людовика Баварского стесняло и в будущем им угрожало – вызвало широкое недовольство в империи.

(6) Возникли как бы две партии. Во главе первой, если смотреть издали, стоял вроде бы милостивейший, августейший, коронованный Богом император. Но ежели подойти ближе и присмотреться, то не он, а его первейший советник, всенародно объявленный камерарий дворца и империи Бернар, три года назад ставший графом Барселоны и Жероны, год назад – маркизом Септиманским и графом Нарбонны, Безье, Мельгей и Нима. Владетельный, победоносный, статный и властный красавец. За эти три года он успел оттеснить от Людовика и канцлера Фридугиса, и реймского архиепископа Эббона, и турского графа Хуго, и даже родственного императору, умнейшего и до сей поры, несмотря ни на что, ближайшего Валу Корвейского.

А если еще ближе вглядеться в его, Бернара, статный и великолепный образ, то за ним мы наверняка разглядим молодую и честолюбивую, властную и капризную, в которой император души не чаял и которой всячески стремился угодить – красивую, молодую, двадцатисемилетнюю жену стареющего сорокавосьмилетнего императора – Юдифь Баварскую. Как про нее однажды высказался Вала: империей управляет Людовик, Людовиком командует Бернар Септиманский, а Бернаром правит Юдифь. А Хуго, аббат Сен-Кантена, с которым Ингвар встречался на народных собраниях, вспомнив библейскую Юдифь, отрезавшую голову Олоферну, съязвил: «Похоже, наша Юдифь принесет своему мальчишке голову его папаши».

(7) Вторую, с позволения сказать партию, никто не возглавлял, потому что она, в свою очередь, состояла из разных как бы сообществ. Сюда входили обиженные и обделенные сыновья Людовика, Лотарь, Пипин, Людовик Баварский, а также многие аристократы, недовольные политикой императора или отстраненные от двора интригами. Среди тех, которые предали Людовика и склонились на сторону Лотаря, самыми предприимчивыми были тесть Лотаря Хуго, граф Тура, и Матфрид, граф Орлеана; они уже не первый год были в оппозиции императору. В последний год к этой лотаревой группировке примкнули два бывших канцлера и пфальцграфа, Элизахар и Вала. Первый, будучи сторонником solo imperio, ратовал за восстановление первоначального Уложения. Второй – полагаем: уже можно в этом признаться – давно разочаровался в Людовике как в человеке, способном сохранить завоевания Карла Великого и обеспечить единство созданной империи, и теперь пришел к выводу, что надо брать великое дело в свои руки и делать ставку на Лотаря.

(8) Хуго Турский и Матфрид Орлеанский начали с того, что попытались зародить в императоре сомнения относительно верности Юдифи, намекая на ее преступную связь с красавцем-камерарием Бернаром. Когда же в ответ на их намеки, а затем и прямые обвинения, Людовик отстранил их от себя, оба покинули свои резиденции и перебрались в Медиолан к Лотарю, дабы там продолжать свои махинации.

Более предусмотрительные Вала и Элизахар, не опускаясь до нечистоплотных интриг, сразу же приступили к подготовке мятежа, повсюду отыскивая и вербуя недовольных Людовиком. Среди местных графов и епископов таких было немало: с каждым годом, с ослаблением власти императора, их власть возрастала.

(9) К концу осени подготовилось землетрясение, в начале года привидевшееся Ингвару. Но крест упал и статуи запрыгали лишь в следующем году.

9 (1) Однако до этого произошло событие, изменившее течение жизни нашего героя.

В «Жизнеописании святого Ансгария» это происшествие так описано: «Случилось, что к императору Людовику прибыли посланники свеонов. Между другими поручениями, которые входили в их посольство, они также довели до сведения милостивого царя, что среди их народа есть много желающих принять христианскую веру, а сердце их короля уже склоняется к тому, чтобы допустить в страну священников Господа. Послы пытались снискать благорасположение Людовика, дабы он определил достойных проповедников».

(2) Жизнеописание, которые мы процитировали, написано Римбертом, учеником Ансгара, но написано с чужих слов и многим позже того, как случилось описываемое. А посему, ничуть не осуждая этого Римберта за неточность, считаем своим долгом внести некоторые необходимые дополнения и уточнения.

Primo. Мы, с вашего позволения, будем называть главного миссионера так, как его тогда именовали саксы и норманны – Ансгаром.

Secundo. Послы явились на осеннее народное собрание.

Tertio. Есть некоторые основания подозревать, что эти люди лишь выдавали себя за послов конунга Бьёрна, на самом же деле были посланы кем-то другим, вполне вероятно, что кем-то из северных епископов, которые знали, что кредо императора – христианизировать скандинавов.

(3) Дальше Римберт повествует, что Людовик якобы стал искать человека, которого можно было бы отправить в тамошние края; что он-де стал совещаться с аббатом Валой, «не сможет ли он найти среди своих монахов кого-нибудь, кто возжелал бы во имя Христа…» и так далее.

Опять-таки со знанием дела заметим, что Людовик никого не искал, а подозвав к себе Валу – тот на сеймах сидел недалеко от императора, но все дальше и дальше от него – подозвал и велел, вернее, попросил, но с такой твердостью, как будто велел:

– Пошли к ним Ансгара, твоего монаха, который недавно вернулся от Хариольда и, несмотря на трудности, многого добился.

Вала указание принял и быстро перечислил тех немногих людей, кого он собирается отправить вместе с Ансгаром.

– Ты забыл этого пажа моей бывшей супруги, – приветливо улыбнулся и напомнил ему Людовик.

Вала возразил, что среди перечисленных есть монах Аутберт, владеющий норманнским языком, и в Ингваре, стало быть, нет необходимости. На что император так же ласково заметил:

– Понравилось тебе мне прекословить. Я же прошу: пусть выкормыш твой поедет. Он ведь швед по отцу.

Вала надолго запомнил первую фразу. Она явно не принадлежала Людовику. И тем паче слово «выкормыш» было не из его лексикона.

(4) Дело было решено. На следующий год наш герой уехал вместе с Ансгаром в Свеонию.

Книга десятая

1 (1) О путешествии монаха Ансгара немало написано. Имеется даже, как уже говорилось, «Житие святого Ансгария, написанное Римбертом и еще одним учеником Ансгария». Об этом сочинении мы также успели сказать, что Римберт писал его с чужих слов, потому что сам в поездке не участвовал. Предполагают, что соавтором жития был монах Витмар, и он-то и сопровождал Ансгара в первой его поездке в Бирку, а впоследствии стал настоятелем Нового Корвейского монастыря.

(2) Таким образом, в Свеонию-Швецию отправились три новокорвейских монаха: Ансгар, Витмар и Аутберт.

Четвертым был наш герой, Ингвар Ингмарссон. Ему в тот год должно было исполниться двадцать восемь лет.

(3) Отправились они в путешествие весной восемьсот тридцатого года, с началом морской навигации, а не осенью двадцать девятого, как ошибочно считают некоторые писатели.

(4) Сначала им предстояло преодолеть длинный путь пешком до датского порта Хедебю. И у Ингвара была хорошая возможность познакомиться с теми, кого он сопровождал.

2 (1) Самым представительным из монахов был Витмар – высокий, широкоплечий, осанистый, низко– и громкоголосый, почти величественный. Попроще, поприземистее, голосом повыше и послабее был Аутберт; он, кстати, как потом выяснилось, по-норманнски изъяснялся с большим трудом.

На их фоне глава миссии Ансгар выглядел весьма невзрачно – то есть на первый взгляд не обращал на себя внимания: низок ростом – даже ниже Ингвара, – лицом узок, тонок губами, мелок носом, бровями белес, рыжеват волосами. Ингвар и не замечал его среди новокорвейских монахов, среди которых жил несколько лет.

Но едва тронулись в путь и Ансгар заговорил с Ингваром, тот стал испытывать к этому монаху удивительное и все возрастающее притяжение. Удивительное потому, что никак не мог себе объяснить, что именно притягивает к этому улыбчивому, ясноглазому, часто насмешливому человеку. Мало ли на свете улыбчивых, насмешливых и ясноглазых?! С ними, конечно же, веселее, особенно в монотонной дороге. Но притяжение – явление иного порядка, возвышенное, таинственное, тут надо обладать теми свойствами, которыми в высшей степени обладал Карл Великий. С тех пор, как тот скончался, никто так не притягивал к себе внимание и сердце Ингвара. А тут, едва заговорили с Ансгаром, это самое притяжение родилось и с каждым днем возрастало и возрастало. Возникло даже ощущение, что с этим человеком Ингвар очень давно знаком, давно его ждет и рад, что они наконец снова встретились.

(2) Странное дело, но Ансгару было очень много известно о жизни Ингвара, причем некоторое из этого многого ему едва ли кто мог рассказать. Ансгар, например, расспрашивал Ингвара о его детстве и юности, но расспрашивал его так, словно главные события ему были известны, и он теперь лишь уточняет мелкие подробности.

И эдак беседуя о том о сем, Ансгар попутно короткими простыми рассказами поведал о себе, как бы между прочим, просто и с улыбкой. Ингвар узнал, что Ансгар был всего лишь на год старше него. Родился он на северо-западе Нейстрии, в той части ее, которую теперь называют Пикардией. Родители его были благородными и богатыми людьми. Но когда Ансгару исполнилось пять лет, у него умерла мать. На девятый день после своей смерти она явилась ему то ли в видении, то ли во сне, потому что было неясно, спит он или проснулся и видит – умершую мать, а вокруг нее светозарных, как он выразился, женщин. Он, Ансгар, хочет броситься к матери, но не может до нее добраться, так как ноги его глубоко увязли в грязи. И вот, когда он остро и больно ощутил свое бессилие, главная из этих светозарных обратилась к нему и спросила, желает ли он присоединиться к своей матери. Мальчик, конечно же, страстно желал этого, потому что сильно любил свою мать и страдал без нее. И тогда женщина сказала ему: старайся выбраться из грязи этого суетного мира, он святым неугоден. Она почти наверняка была Матерью Божией, эта ласковая и строгая женщина, добавил Ансгар и радостно усмехнулся.

Ингвар, как нам известно, уже более десяти лет жил в разных монастырях, и ему, понятное дело, не раз приходилось слышать рассказы монахов о видениях и чудесах. Как правило, рассказчик принимал торжественный и таинственный вид, то возвышал, по понижал голос, взор поднимал к небу, ну, и тому подобное, дабы самому впечатлиться и впечатление произвести. Но никто никогда не рассказывал о видении Богородицы так, как это сделал Ансгар – буднично, просто и с усмешкой в конце.

Правду сказать, слышанные до этого рассказы о чудесах – некоторые яркие и взволнованные – никогда не захватывали душу Ингвара. А тут, без всякого, казалось бы, старания со стороны рассказчика, вдруг словно сами по себе ярко засветились и захватили воображение.

(3) Лишь через несколько дней пути Ансгар признался Ингвару, что сразу после пережитого сна-видения он, Ансгар, решил стать монахом. Но отец желал, чтобы его сын избрал гражданскую службу, и в монастырь не отпустил. Пришлось мириться с отцовской волей до своего совершеннолетия. Оно пришлось на тот страшный для Ансгара год, когда умер император Карл. Смерть этого великого и, казалось бы, всесильного человека произвела на Ансгара сокрушительное, как он выразился, впечатление: то есть сокрушила его представления о земном величии человека.

Вдобавок ему стал сниться один и тот же незнакомый человек, который ехал мимо на телеге и, поравнявшись с Ансгаром, приглашал жестом ехать с ним вместе, но всякий раз Ансгар не успевал воспользоваться приглашением. Так продолжалось несколько ночей кряду. А через несколько дней Ансгар идет по улице и видит, что мимо него едет человек, тот же самый, что и во сне, на такой же телеге и так же, ни слова не говоря, жестом зовет с собой. На этот раз юноша не замешкался, вспрыгнул на телегу и поехал туда, куда его повезли. Он был почти уверен, что это снова видение. Однако на этот раз все произошло наяву, и через несколько часов телега остановилась перед воротами монастыря. Расспрашивать возчика было бессмысленно – он оказался немым. Привратник удивился прибытию Ансгара, но впустил его за ограду и направил к аббату. А тот признался, что ночью ему приснился молодой человек – да вот именно он, Ансгар, ему и приснился. Монастырь находился на реке Сомме и назывался Корби, Старым Корбейским.

Закончив рассказ, Ансгар насмешливо улыбнулся и ласково сказал: «Не одному тебе снятся вещие сны. Но они у нас разные».

Заметим, что к тому моменту Ингвар Ансгару о своих снах ничего не рассказывал.

(4) В Хедебю Ансгар и три его спутника сели на небольшое морское судно и поплыли в Свеонию.

Корабль изнутри был очень грязный. К полнейшему удивлению корабельщиков и других путников Ансгар принялся эту грязь отмывать и отскабливать. Благообразный Витмар принялся его укорять, Аутберт и Ингвар не сразу, но постарались прийти монаху на помощь, однако он им запретил. А когда Ансгар завершил работу, он рассказал Ингвару, что поступив в монастырь, он еще до того, как стал монахом, принялся очищать все отхожие места в лавре, в наказание за те грехи, которые у него были. Причем он сам на себя наложил это наказание.

Об этом событии в витмаровом «Житие Ансгария» – ни слова.

(5) Когда миновали Калмарсунд и вошли в шведские шхеры, на судно напали те, которых теперь называют викингами, а тогда по-разному называли. Но все были согласны в том, что это были морские разбойники.

Они потребовали отдать им все ценное и малоценное, что имели при себе плывущие. Те так и сделали. Только Витмар торжественно и басовито объявил грабителям, что он ничего им не отдаст, чтобы выкупить свою жизнь, потому, дескать, что ежели так распорядился Христос, то он, Витмар, готов за имя своего бога и муки принять, и смерть претерпеть. Потешаясь над ним, разбойники стали наперебой обсуждать, какой смерти придать этого глупого христианина. Не веселился лишь их командир. Внимательно глядя на него, Ансгар сказал: «Я вижу, у тебя сильно болит шея. Если ты оставишь в покое моего товарища, я тебя вылечу». «Попробуй, – почти огрызнулся разбойник. – Но если не вылечишь, оба умрете». Ансгар тогда велел грабителю трижды плюнуть себе на ладонь, из этого плюновения сделал брение в форме креста и брением этим стал мазать викингу шею и затылок, шепча при этом молитвы.