Текст книги "АПЧХИ! Повести и рассказы"

– Кира, на пару слов… У меня к вам есть предложение. Настолько деловое, насколько оно может исходить от человека творческой профессии. Я внесу за вас взнос по ипотеке и возьму на себя оформление документов. Взамен попрошу вас, пока не решатся все вопросы, связанные с вашим переездом, пожить на этой даче. В силу тяжести воспоминаний я не был здесь много лет. И ещё столько бы не приезжал, если бы не вы с вашим конвертом. Я хочу, чтобы вы наполнили этот дом жизнью, очистили его от забвения, внесли уют и осветили тем солнцем, которое вы излучаете. В противном случае находиться здесь в будущем я, увы, не смогу. Поверьте, как художник я знаю, о чём говорю.

– Но… Как моя работа? Мне же надо будет на что-то жить.

– Об этом не беспокойтесь. На «чемоданный» период ваше содержание я беру на себя. Поверьте, полученной мной премии с лихвой хватит на двоих. И на Ваш первоначальный взнос ещё останется. А работа… Позвоните завтра в офис и скажите, что увольняетесь. Расчёт попросите привезти с курьером на мой московский адрес или перевести на банковскую карту. Как раз на обустройство в Светогорске Вам должно будет хватить. Ну как, по рукам?

– А мои вещи? Они в Саларьево, на съёмной квартире… Все…

– Не вопрос, поедемте за ними прямо сейчас!

Павел продемонстрировал опешившей от такого натиска Кире брелок с автоключами, решительно развернулся, случайно задев Киру локтем. И опять в её голове промелькнуло видение, но касалось оно уже Павла.

– Хорошо, но вы сегодня не садитесь за руль, пожалуйста. Особенно после двадцати трёх ноль-ноль. Если есть кого попросить отвезти меня до дома и привезти назад, то лучше так и сделайте, или же я съезжу сама, нет проблем. Если, конечно, Вы доверите мне ключи…

Видимо в порыве Кира сказала это достаточно громко, так как все разом обернулись в их сторону. Тихо подошел чуть протрезвевший в их отсутствии Лёха и задал только один вопрос:

– Что вы увидели?

Кира тихо, чтобы никто не услышал, ответила:

– Будут проблемы с сердцем. Ему нельзя за руль – может разбиться. Лучше переждать до утра или, если нет возможности и ехать нужно, не сажать его за руль. В любом случае необходимо держать наготове сердечные средства.

– Хорошо, я останусь с ним и прослежу. Спасибо!

Кира не сидела за рулём уже чёрт знает сколько лет, и поэтому за рулём Смирновской иномарки старалась не думать ни о чём, кроме дороги. Уже на подъезде к своему «муравейнику» она задумалась. Тогда, в лесу, ей передали дар, но в чем он заключался и как будет проявляться – она не знала. Теперь, по прошествии нескольких месяцев, дар спонтанно проявлялся в виде мгновенных видений о будущем. «Надо учиться этим управлять» – подумала Кира, завернула во двор, заглушила двигатель, поставила авто на сигнализацию и, не оглядываясь, пошла в сторону подъезда…

«Если это только начало, то ещё много чего интересного со мной может случиться и много ещё чем надо будет учиться управлять. Эх, колдовство-ведовство…», – думала Кира, поспешно скидывая вещи в снятый с антресолей «тревожный чемоданчик». «Хорошо, что хоть генеральную уборку вчера затеяла. Как знала! Даже холодильник – и тот разморозила-вымыла. Если это – то самое начало, то и начинать его надо с чистого листа». Застегнув чемоданную «молнию», Кира вытащила из кармана мобильный телефон и удалила в нём следы всей своей предыдущей жизни, принудительно запустив процедуру возвращения аппарата на заводские настройки. Подойдя к секретеру, она положила смартфон очищаться на томик Цветаевой, лежавший на кипе её черновиков, и решила окинуть квартиру последним взором. Только она проследовала на кухню, как в кармане внезапно сработал брелок автосигнализации. Кира вздрогнула, выбежала в прихожую, подхватила багаж, захлопнула дверь и кубарем вынеслась из квартиры. Выбежав во двор, она обнаружила, что на капоте доверенной ей иномарки гордо восседает серый облезлый кот. «Ах ты!.. Хулиган», – воскликнула Кира, замахнувшись в направлении усатого-полосатого. Кот пристально посмотрел ей в глаза, мяукнул что-то о своём кошачьем и немедленно был таков.

«Садовое товарищество „Химик“. Побыстрее выходим, не задерживаем движение. На „По требованию“ есть кто-то? Тогда до „Станции“ следуем без остановок. Валера, трогай!»

… – Дайте карту покрупнее! – рявкнул Краснов.

Тут же на столе появилась масштабированная карта того района, который ранее обвела карандашом Кира. Она продолжила чертить маршрут машины. Линия закончилась за границей листа.

– Она здесь! – она поставила жирную точку на столе рядом с краем карты.

– Но там же нет поселков! И мечети тоже нет! – воскликнул один из присутствующих.

– Если ваша карта закончилась, это не значит, что местности там тоже закончилась! Возьмите продолжение карты – там должен быть заброшенный поселок в несколько домов. Ищите!

Тут же на стол лёг другой лист, вычислили место…

– Так и есть! Тут раньше поселок был, Тимофеевка. Его расселили лет десять назад. А в полукилометре от него – Индеевка. Там и мечеть есть. А вот и заброшенная ветка железной дороги…

Краснов подошел к телефону. «Опергруппу и ОМОН на выезд», – рявкнул он в трубку и назвал координаты, где искать девушку. Кира резко развернулась и вырвала у него трубку: «Сапёры! Там всё заминировано!! Это – месть!!!»

Краснов и Кира остались в кабинете, остальные уехали вслед за спецназом и группой разминирования.

– Ехать им туда минут двадцать… Может кофе?

– Да, и, если можно, две ложки коньяка добавьте, – Кира обессилено опустилась на стул.

Пока Краснов делал кофе, доставал из сейфа коньяк и добавлял его в чашку, на столе шуршала рация. Изредка из неё слышался голос прикреплённого, который докладывал о том, что происходит. По предоставленным Кирой ориентировкам всё нашли быстро. Из соседнего поселка доносилась магнитофонная запись призыва к молитве. Дом тоже вычислили сразу. В комнатах было пусто, в подвале кричала и звала на помощь девушка. Её успокоили, убедив, что помощь уже прибыла и её вскоре освободят – нужно только немного потерпеть. За дело взялись саперы.

«Желдорстанция», следующая остановка «Горная улица» – снова прогремело в автобусе. Кира очнулась… Автобус был почти пуст. Парень с планшетом примостился на сидении у противоположного окна. Мамаши с малышкой уже не было. «Наверное, вышли», – подумала Кира, разглядывая под потолком своенравный воздушный шарик. Она снова посмотрела в окно и…

«Павел, а в момент вручения премии вы испытывали интеллектуальный оргазм? – Смирнов-третий привёз ей продукты и новый мобильный телефон с сим-картой взамен аппарата, оставленного в спешке на саларьевской квартире. Однако в дом он старался надолго не заходить, и они гуляли по проулкам осеннего Шельбутово. – Нет, не ту эйфорию от удачно написанного и долго вынашиваемого материала, а безграничную власть над мыслями и желаниями индивидуума. Если нет, то знайте, это то, что стоит попробовать. Хоть раз в жизни. Никакие бабочки или другие представители флоры и фауны, делающие слабые попытки нарушить тишину вашего чрева, не могут сравниться с неограниченной властью над человеком. Сделайте монтаж: первый непринуждённый разговор, щелк, первая встреча, щёлк, первый намёк на близость, щёлк, первый „американо“, который вы позволили себе купить, скажем, в Сокольниках, щёлк, первое „Чего ты хочешь, малыш?“, первое движение его руки, желающей, чтобы как будто случайно оказавшаяся в его руке твоя рука непременно была заключена в изгиб его локтя, щёлк, первая неспешная прогулка… Первый ночной разговор, в котором ты доказываешь объекту его превосходство над другими одного с ним пола, щедро украшенный мелочами, которые делал в этот проведённый с тобою вечер он. Первое его „Малыш, можно я приеду?“, сказанное в половине пятого утра, как первая ласточка вашего будущего доминирования. Главное не отступать от тактики и стратегии. Лёгкие вздохи, полунамёки, полуправда, вдыхаемый глубоко воздух, расцененный как попытка расплакаться… Да чего только нет в арсенале вида „женщина возродившаяся“! Тут все способы хороши. Главное – чувствовать. Когда, где и что применять. А как это сделать? Павел, вы же Сама Изюмительность! Экспериментируйте. Пробуйте на вкус все оттенки вашего Я. Вы слишком долго отказывались от него. А „Я“ не любит, когда от него отказываются. Не зря же оно венчает азбуку. Придумайте для него 32 оттенка. А – абсолют, Б – божественность, В – всепоглощение, Г – головокружительность, Д – доминанта, Е – единовластие… Или на ваш выбор. И вот, когда Ю – югопальмовость встретится с „Я“ – вы смело можете открывать сердца уже абсолютно любого индивидуума».

«Горная. Лосево – следующая».

…Кира отхлебнула большой глоток кофе, обожглась и закашлялась. Немного придя в себя, она опрокинула чашку и закричала…

– Сапёры… Срочно!.. Дайте связь с главным!

Краснов тут же связался по рации и передал транк Кире.

– Срочно скажи всем, чтобы замерли на месте, и никто даже на шаг не двигался! – прокричала в рацию Кира, – Сколько растяжек и мин нашли?

– Все замерли! Пять растяжек во дворе, десять в доме.

– Есть ещё! На крыльце – две, на люке погреба – одна, на двери сарая – мина, и во дворе около рыжего, в трех сантиметрах от его левой ноги. Это всё.

– Понял! Сейчас займемся!

Кира положила рацию на стол, вздохнула, прошептала «Вот и всё…» и потеряла сознание… Когда она очнулась, в комнате было шумно. Приехавшие сотрудники наперебой рассказывали о рыжем сапере, который почти наступил на растяжку, как потом все обезвредили, перепроверили еще раз, как в подвале нашли полуживую девушку…

– Можно глоток коньяка? – тихо прошептала Кира.

Все стихли. Ей тут же плеснули из фляжки в чашку и протянули. Сделав несколько глотков, Кира немного порозовела.

– Шоколад будете?

– Нет, спасибо. Если можете, отвезите меня домой…

– Я отвезу, – тихо вызвался Краснов.

Они уже выходили, когда Кира повернулась в дверях и громко спросила всех, кто был в комнате:

– Вы нашли тех, кто её похитил?

– Нет, – Краснов повернулся и громко вздохнул.

– И не найдете. Идёт утечка информации, среди ваших сотрудников завёлся «крот». Не из-за денег, а по собственной глупости.

Наступила гробовая тишина. Все переглянулись.

– Вы его сами вычислите, я в это вмешиваться не буду. Но службе собственной безопасности тоже не доверяйте – тоже утечки идут.

Было слышно, как в стекло бьется невесть откуда взявшаяся муха. Кира развернулась и молча вышла. Ехали тоже молча. Краснов лично отвез Киру до дома, долго благодарил за помощь. Попытался узнать, через кого идет утечка, но Кира сразу его оборвала.

– Извините, я очень устала. Прощайте.

Краснов ещё раз извинился, попрощался и вышел. Стемнело. Кира стояла у ночного окна и наблюдала, как Краснов сел в машину и еще около часа сидел в ней, как потом резко стартанул и уехал… Кира стояла в свете луны с чашкой тройного эспрессо и смотрела на прохожих, изредка отхлебывая глоток за глотком. Зеленая с разводами чашка приятно грела руки. Она знала, что через два дня он вернется, чтобы попросить о помощи в решении новой неразрешимой задачи.

«Лосево, конечная, «Стройдвор», – прогремело в автобусе. Кира вздрогнула и, вслед за остальными пассажирами, потихоньку начала протискиваться к двери. Выйдя из автобуса, она посмотрела на часы. Была четверть пятого. Она вместо часа ехала целых два с половиной! «Откуда лишних полтора часа, ведь автобус ни в пробках нигде не стоял и ехал без долгих остановок? Мистика какая-то…» – пронеслось в её голове. Она быстро юркнула на территорию специализированного рынка, закупила необходимые материалы, загрузила всё в такси.

Пока ехали назад, Кира смотрела в окно и всё думала, куда делись эти полтора часа из её жизни и почему она так сильно устала, словно за день прожила целую жизнь. Из окна поддувал ветерок, в руках она держала только что купленную чашку. Ту самую. Из своей параллельной реальности – зелёную с золотыми разводами. Вечером она заварит тройной эспрессо и маленькими глотками будет его пить, разглядывая свой ночной город в своё окно. Да, так и будет. А потом раздастся звонок в дверь…

Проснулась Кира внезапно – в холодном поту, с перебоями в сердце и потерей реальности. Она сидела в такси, припарковавшемся у подъезда её новостройки по улице Кантаровича, где она с помощью Павла приобрела квартирку с окнами на Вуоксу. В пути вновь приснился сон, который приходил к ней уже множество раз на протяжении последних пятнадцати лет. Она ложилась спать и на грани сна и яви проваливалась в пещеры, где, идя по тропинке галереи из одной в другую, попадала в большой зал. Тропинка упиралась в большой камень, абсолютно круглый и ровный. Как только Кира вставала в его центр, она сразу попадала в столб ослепительного света. Свет был настолько ярок, что окружающее пространство почти не просматривалось. Но всё же каждый раз она с удивлением замечала, что полукругом вокруг неё стоят люди в балахонах. Капюшоны полностью скрывали лица. Перед ней в таком же столбе света стоял человек в капюшоне и задавал вопросы. Отвечать на каждый из них надо было быстро, называя всего три слова. Таковы были правила, придуманные не ею.

– Что ты больше всего ненавидишь в людях?

– Ложь. Трусость. Неизменность.

– Что тебе нравится в людях?

– Доброта. Открытость. Честность.

– Какие поступки ты смогла бы простить?

– Неосведомлённые, импульсивные, наивные.

– Какие поступки ты никогда не простишь?

– Предательство. Измывательство. Унижение.

– Что помогает тебе жить?

– Юмор. Гибкость. Отрадность.

Далее шёл длинный список вопросов, которые в итоге раскрывали всю её текущую жизненную позицию. Последним, как всегда, задавался вопрос:

– Что для тебя есть смысл жизни?

– Не знаю…

– Иди! Думай!!!

На этом сон прерывался. Кира всегда просыпалась в этот момент, словно на неё выливали ушат холодной воды – внезапно и в холодном поту. Но в этот раз всё было круче – сердце захлебывалось, и хотелось закутаться в одеяло и не высовываться!

Кира выгрузила пакеты с покупками из автомобиля и поднялась в квартиру. Когда паническая атака поутихла, она пошлёпала на кухню, в темноте поставила чайник и начала анализировать, почему сегодняшний сон не такой, как прежние. А не таким, как раньше, он был потому, что ей уже не восемнадцать, не двадцать пять и даже не тридцать три. Сегодня ей уже хорошо за сорок. Ни семьи, ни детей. Не сложилось. У всех подруг уже по второму кругу. Она перестала ходить к ним на дни рождения, чтобы не слышать вечного «Хотя бы ребенка себе заведи!», чтобы не ощущать своей убогости рядом с их семейным счастьем.

Женщина сидела у себя дома в уютном кресле и пила травяной чай. Большая зеленая чашка с золотыми разводами приятно грела руки. Рядом на журнальном столике лежал тест на беременность. Полосок в контрольной зоне было две…

Метеорит, обогнув солнце, вернулся и без предупреждения вышиб её вселенную за пределы такой уютной и знакомой галактики. Сам метеорит улетел дальше по своей орбите, не сильно изменив траекторию, а её вселенная еще долго кружила и петляла по чужим галактикам, пока притяжение незнакомой вселенной не остановило её. А дальше случилось то, что неподвластно разуму. Обе вселенные, наплевав на законы галактик и разного там космического тяготения, притянулись, и возникла новая вселенная с двумя солнцами, своими планетами, метеоритами и своими туманностями! Её можно было даже скромно назвать мини-универсумом…

«Сейчас пробую новый и доселе неизученный мною стиль – эссе. Это даже не эссе, скорее всего это – исповедь. Я исповедуюсь, что не всегда жила правильно. А, собственно говоря, кто может сказать, что именно так, а не иначе, жить правильно? Да никто! У каждого – свои мерила правильности.

На пятом десятке, пройдя очень много предательства и разочарования я встретила человека, нового человека, который поверил мне, в меня. Дал шанс стать счастливой. Хотя ему это очень многого стоило. Встретила его в себе. И, хвала Небесам, мы узнались с ним именно тогда, когда для меня уже всё потеряло свою значимость и ценность. Он практически вытащил меня из ямы безразличия к себе. У нас с ним очень непростые отношения. Сейчас я понимаю: ради того, чтоб быть с ним, я переехала в другой город. Начала новую жизнь. В моей жизни прошлой остались мои родные и близкие сердцу люди, любимая работа. Я оставила всё и всех, но ничуть об этом не сожалею!

Мы оба пытаемся наверстать всё то хорошее, что прошло мимо нас в жизненной суете. Я очень люблю этого человечка. Я бесконечно признательна ему за то, что лишь с ним одним я могу быть собой. Стать счастливыми – наше жизненное кредо. И мы учимся заново верить. Я пишу ему стихи. Раньше я тоже писала, но не придавала этому значения. Теперь я пишу ему. И, исправьте меня, если я ошибаюсь, что может быть лучше, чем писать! Пишите стихи! Верьте! И, тысяча чертей, будьте непристойно счастливы!

Я, благодаря ему, уже. Чего и всем желаю!..»

Она поставила отточие и задумалась. Всё, что она придумала, додумала, взяла из жизни других и вписала в свою, всё ложилось логично, красиво и сейчас не вызывало чувства отторжения при прочтении. И это, не смотря на иногда ужасающие для неподготовленного читателя подробности. Всё, что сложилось, было перенесено на бумагу и, как предначертанное, легло на неё. Она закончила это повествование, подошла к концу её большая работа. Не покидало чувство, что она выполнена очень хорошо и ничего переписывать, менять или дописывать больше уже не нужно.

Кира с удовлетворением закрыла большой толстый блокнот и отложила вместе с ручкой на небольшой журнальный столик около кресла. «Надо будет завтра „перестучать“ в ноутбук, скомпоновать по требованиям издательства и отправить. Просили полумистику, полуреал? Получите и распишитесь!» Сидеть завёрнутой в плед и под воображаемый стрекот кузнечиков писать то, что хочется, и ещё получать за это деньги, наверное, мечта многих. Она отхлебнула уже остывший кофе из зеленой с разводами чашки и задумалась…

«А так ли уж моя реальная жизнь отличается от жизни, написанной литературной Кире мной? Предположим, что в ней не было таких кровожадных подробностей «родом из детства», не было бабки-ведьмы, но как-то же случалось, что всегда встречались хорошие люди и помогали тогда, когда уже ждать помощи неоткуда было? И любовь была большая и чистая, жаль, что невостребованная.

Разве что в части «интеллектуального оргазма», где я могу до хрипоты спорить, что не это не так… Интеллектуальный оргазм – это когда три дня потерянный рубль в годовом балансе и во всех бюджетных формах искала, нашла и всё сошлось! Это, когда вкладываешь в человека знания, учишь его, и он через какое-то время звонит и отчитывается: «Всё сделал и сам всего достиг». И ты понимаешь, что он по твоей наводке уже дальше развивается. А что есть безграничная власть над мыслями и желаниями индивидуума? Просто очередная форма насилия. Хотя…

Наша главная проблема состоит в том, что мы, ничего друг о друге не зная, все друг друга кем-то считаем. А ведь не знаем, по сути, даже самих себя. Жизнь, как секс, больше психология. Чисто физиология – это существование и малакия. Настоящее удовольствие мы, в любом случае, получаем не от механического воздействия и серого быта, а от реализации наших фантазий с использованием партнёра. Мы постоянно лепим из подручных материалов, а потом удивляемся, почему вновь и вновь, как в старом анекдоте, у нас неизменно получается пожарный…»

Она задумалась надолго, словно прокручивая пленку с самого рождения по сегодняшний миг… и ей снова приснился сон. Во сне вселенные медленно проплывали мимо, кометы стремительно пересекали их путь. Где-то взрывались и гасли целые галактики, а где-то зарождались новые планеты… И на фоне этой божественной красоты тихо и нежно звучал бархатный голос:

– Верь в себя! Всё будет хорошо! И ничему не удивляйся в этой жизни! И ещё… Пиши, это будет лучшим колдовством! Я серьёзно! Пиши. Мир ждёт твоих сказок…

А на столе стояла большая зеленая чашка. С золотыми разводами. Та самая. Беловатый дымок свежезаваренного травяного чая обволакивал и манил в неизвестность.

Жизнь продолжалась!

Наперекор и вопреки…

РАССКАЗЫ РАЗНЫХ ЛЕТ

Бесаме Мучо

Посвящается светлой памяти Кажарского Александра Михайловича (08.04.1945 – 20.04.2008)

Когда её душе исполнится пятьдесят, она первым делом засядет писать мемуары. С чего она начнёт? Мне кажется, так: «Юбилей… Вот он и настал… Когда приходит пора юбилеев, и твоей душе как жёлтая карточка объявляется „пятьдесят“, „пятьдесят пять“, „шестьдесят“, ну, и так далее, лет, начинаешь задумываться: „А чем этот рубеж в твоей жизни особенный?“ И, поразмыслив чуток, решаешь – тебе есть чем гордиться!»

Она не любит свои дни рождения. Любит чужие. Любит готовить, вручать подарки и пробовать на вкус сотворённый ими восторг, но свой день рождения она не любит. Ей абсолютно всё равно, что в этот день она становится ещё на год старше – не важен возраст физиологии, ей важен возраст души. Душа, в отличие от тела, старится исключительно переживаниями и предательствами. Она не ждёт подарков – просто рада, что в этот день кто-то из краткого списка дорогих и близких ей по духу людей позвонит по телефону, и они потрещат, может быть, пять минут, а может быть и битый час обо всем на свете. Стол она также не накрывает и не ждёт в этот день гостей. И это за неё решил один подобный день, случившийся с ней много лет назад.

Так уж получилось, что годовщина у неё выпадает на один из летних месяцев, когда ни в школе, ни в институте никого найти не удается – все догуливают каникулы. И вот, уже работая, она решила в этот день собрать за одним столом всех, кого только хотела бы видеть – одноклассников, однокурсников, сослуживцев, близких и просто хороших знакомых. За месяц обзвонила всех, пообщалась с каждым, упредительно пригласила. Снова обзвонила за неделю, настоятельно напомнила. За несколько дней заблаговременно составила меню, и в день «че» отправила родителей на дачу, накрыла стол и села ждать гостей…

Когда вечером с фазенды вернулись родители и нашли стол нетронутым, первым, что сказал ей удивленный отец, было: «А что, все уже ушли?». И только допивая бутылку вина, она всё-таки тихонько призналась – никого и не было… Уже после, в течение недели-двух, все ею заранее приглашённые отзвонились. У кого-то заболел сын, кого-то услали в командировку. У каждого нашлась уважительная для себя причина не прийти… Тогда она и дала себе зарок, больше этот день не праздновать. Никогда. Потому что не хотела вот так вот каждый раз снова и снова, надеясь на чудо, живя в ожидании встреч и подарков, в итоге получать Ничего.

Хотя она уже и не надеется, но при первой же возможности дарит чудо сама. Сама звонит, сама поздравляет, сама готовит и дарит подарки. Но каждый год за неделю до своего времени «че» уходит в подполье и почти ни с кем не общается. Потому что не хочет в очередной раз ворошить в себе, что может так случиться, что к ней вновь никто не придёт. И даже не позвонит, чтобы сказать всего четыре ласковых слова: «Поздравляю с днём рождения!»

В последнее время что-то неуловимо начало меняться. И хотя те, кого она считала близкими и дорогими, звонить ей стали все реже и реже, зато всё чаще и чаще через «сеть» к ней приходят поздравления со всего мира. Эти скупые весточки – одни из самых приятных событий, которые происходят с ней в этот грустный праздник, за что каждому из их отправителей она всегда говорит персональное спасибо. И пусть в реале она ни с кем из них никогда не встречалась и вряд ли, когда встретится, но – «спасибо всем!» Они о ней помнят, и она – жива!

Она – жива! Несмотря на то, что два раза была за гранью смерти, несмотря на внезапно сваливающиеся болячки, когда что-то само по себе начинает вдруг отказывать, жить своей, отдельной от неё жизнью и напоминать о себе лишь болью. Напоминать, что тельце-то у неё уже слабое и за ним нужен уход да уход… Но она двигается, руки-ноги работают и, как говорил незабвенный одессит Рабинович: «Не дождётесь!» Есть одолевающие тебя хвори – ты двигаешься, ты – живой!

У неё есть работа, которая ей нравится и которой нравится она. Она судит об этом благодаря адекватной оценке плодов её деятельности, которые, что немаловажно, вменяемо оплачиваются. На работе её ценят, чего она при каждом случае желает всем. У тебя есть работа – ты её работаешь, ты – живой!

Она удивляется многому и многих ещё многим может удивить! Ты видишь красивую бабочку – ты задыхаешься от восторга, ты – живой! Красота этого мира, необычные события и встречи с неординарными людьми вдохновляют её на новые работы. Стихи, проза, плетение украшений, рисунки, фотография – это всё она. Она видит красоту этого мира, чувствует её и готова кричать о ней «на всю Ивановскую». Она готова делиться найденной ею красотой через свои рисунки, вышивки, стихи… В её голове рождаются идеи, они воплощаются во что-то реальное, это можно потрогать, пощупать, почитать. Ты не можешь заснуть от того, что в голове не складывается пазл – ты думаешь, ты творишь, ты – живой!

Есть немногочисленная группа людей, ради которых она может «порвать», достать звезду с небес, да хоть подраться с самим с дьяволом. Они – её броня в битве за жизнь в этом мире! Эти избранные – её родные, близкие и друзья, и ради них она не существует, живёт! У тебя есть ради кого жить – ты счастливый человек, ты – живой!

Её душе ещё нет пятидесяти, и я перечислил уже четыре из пяти пунктов, из которых следует, что она работает, она двигается, она востребована и ей есть ради кого жить. Судя по её стихам и прозе, количеству их прочтений, востребованности сделанных ей украшений – она творит! И это уже пять.

Пять – ноль. В её пользу! И она – живая!

Её всегда волновал вопрос: с чего всё началось? С момента рождения? Или с того момента, когда две родительские частички, клетки абсолютно разных друг другу людей соединились, став самыми родными для неё одной, и дали ей жизнь? Ответа на это вопрос она не знает до сих пор. Едва родившись, она умерла. Но откачали, и громкий крик, как победный клич, огласил её появление на свет. Говорят, у кошки девять жизней. А сколько их уже было у неё? Самая первая и короткая закончилась в роддоме, но она родилась вновь, как птица Феникс восстала из пепла. Потом были события, после которых её душа умирала вновь, но со временем возрождалась, становясь немного другой, и предшествовавшие перерождению события становились безликими и неразличимыми, словно подсмотренными из чужой жизни, не вызывающими в ней никакого отклика…

Вы помните, каким было ваше первое «самовспоминание»? Кто-то помнит себя лет с четырёх-пяти, кто-то раньше, кто-то позже. Первое её – на руках у мамы. Скорее всего, это был «молочный» период. Мама держит, прислонив её, маленькую, к себе, а она все время боится, что её шея и спинка сложатся, она сломается и выпадет из материнских рук. Намного позже, когда у неё самой родился сын, и она держала его на руках, всегда придерживала его спинку – не хотела, чтобы и он боялся так же, как когда-то боялась она, и она не отрицает, что, возможно, этот страх «сломаться» жив в ней и до сих пор.

Если первое её «вспоминание» о маме – страх, сломавшись, выпасть из тёплых рук, то думая об отце, ей сразу приходит на ум: «Отец постоянно «мурлыкал». У отца был абсолютный слух, хотя этого никто и никогда не проверял. Повторяя за радиотрансляцией какую-нибудь арию, он никогда не фальшивил, не путался в тональностях, не сбивался с ритма и не давал «петуха». Он пел в бане, пел в душе, пел, когда что-то мастерил. Он пел и жил. Когда не мог петь – просто слушал музыку. По праздникам в их доме всегда играл магнитофон. Играл громко, чтобы все знали здесь – праздник! Радиостанция «Маяк» всегда тихо бубнила новостями и музыкой днями напролёт по выходным на их даче. А когда они возвращались из бани вечером на лодке да в тихую погоду – по воде неслась «Бесаме мучо». Отец пел её всегда громко, от души, так, что птицы забывали чирикать и начинали прислушиваться.

И когда отец работал, он всегда что-то «мурлыкал». Сколько она себя помнила. Она вспоминает его руки. Мозолистые, сбитые, в трещинах и всегда пахнувшие машинным маслом. Отец всю свою жизнь работал слесарем-наладчиком, настраивал и чинил токарные, шлифовальные, револьверные и фрезеровочные станки. Руками он мог сделать всё – от кухонной полки до весельной лодки, от рыбацких блесен до охотничьего тесака в кожаных ножнах. В своей жизни он перепробовал многое: делал мебель, мастерил замки, великолепно чеканил, резал по дереву, делал и затачивал ножи. Когда она училась в пятом классе, все знакомые девчонки обсуждали юбочки, модели платьишек, фасоны туфелек, а ей на это было наплевать, ведь отец каждый день приносил ей с работы что-то по-настоящему интересное – сборники схем станков, стружку разных металлов. Потом экзаменовал её, чем завитки от алюминиевой болванки отличаются от шпона каленой стали. Отец учил её, как починить розетку, перепаять отвалившийся контакт в электрической вилке, что такое уголки прочности, каким инструментом можно измерить толщину волоса и многому, многому другому. И это ей было интересно!

Он объяснял, что и почему работает и как работать должно. И если что-то не работает, как найти и устранить неисправность. Отец научил её главному – быть ответственной за свой труд. «Занимайся, чем хочешь. Главное, чтобы тебе было интересно и не стыдно за то, что ты делаешь». Когда она окончила художественную школу и хотела продолжать двигаться в этом направлении дальше, он «на голубом глазу» сказал ей: «Из тебя получился отличный рисовальщик, но, чтобы стать художником – надо в душе иметь искру от Бога, которую ещё называют талантом. А у тебя её нет. Со временем ты сама найдешь, чем тебе нужно заняться, к чему тебя тянет, но сейчас… Окончи институт, получи образование». Эти слова она запомнила на всю жизнь.

Отец занимался многим, пробовал ещё больше, но верен оставался лишь рыбалке. Он всегда что-то «мурлыкал», когда сидел на рыбалке – особенно тихо. Говорят, что у кошки девять жизней. У её отца их было три. Первый раз отец умер, когда в детстве пошел рыбачить на речку Белую, есть такая под Салаватом в Башкирии. Они с ребятами вброд переходили на небольшой остров, где всегда ловили рыбу. А днём из-за дождей пошел разлив, вода поднялась и, возвращаясь, отец упал в воду и захлебнулся. Тогда его откачали. Второй раз он почти умер, когда угорел выхлопными газами в гараже. Третья его смерть стала фатальной. Может быть, у отца одна смерть была за три, а может быть, она не всё про него знала. Ведь, говорят, у кошки – девять жизней, а её отец всегда «мурлыкал».