Читать книгу "Неправильная сказка"

Глава 22

Север

Меня выпускают из личного карцера к утру. Впервые в жизни чертовски хочется курить, но я переключаю внимание на сотовый и замечаю пропущенные звонки. Меня интересует только номер Яны, но теперь не отвечает она. Наверное, спит после смены.

Я сажусь в свою машину и выворачиваю на верный маршрут. За недолгую дорогу не успеваю ничего решить и минут пять сижу в тачке, смотря на дверь ее подъезда. Я вновь приехал к ней побитый и выжатый, за лаской и теплом. Хочется уткнуться в ее мягкое тело и замереть, слушать привычные колкости и чувствовать, как ее же тело не согласно с ней, как оно тянется ко мне, подгибается и принимает… И мне нужно поговорить.

Я захлопываю дверцу и иду по бетонной дорожке, потом по бетонным ступенькам. Один пролет к серому истертому коврику. Я тянусь к звонку и вдруг замечаю, что дверь не заперта. Прикрыта, но не заперта.

– Яна, – я зову, надавив на дверь.

Девушка не отзывается, и я, чувствуя, как внутри поднимается тревога, прохожу внутрь. Оказываюсь в тесной прихожей, которая, минуя метровый коридор, утыкается в комнату. Сковывающий холод проходит по телу, я замираю на месте и могу только оглядываться по сторонам. Разбитое зеркало, осколки которого блестят у моих ботинок, поваленный на пол стеллаж, стянутый в сторону ковер, словно по нему что-то протащили, собрав гармошкой, и следы крови на светлой обивке дивана.

Да, свежая кровь…

Я прихожу в себя и запрещаю себе думать, что это ее кровь.

Вновь осматриваю квартиру и, когда взгляд падает на черный плащ, брошенный на комод в прихожей, хватаю его и выхожу прочь. В машине я проверяю оружие, вытащив обойму, и чувствую настоящую жажду. Найти мишень и спустить курок. Несколько раз без остановки. Главное успеть.

Я набираю Нечетного и встречаю непробиваемые гудки. Номера Марка я не знаю, ведь мне не полагается такая привилегия. Отчего еще сильней сжимаю металлическую рукоять, злость и запрятанный подальше страх упорно подсказывают одно-единственное решение. Я завожу мотор и выворачиваю из двора, следом звоню Стасу, который отвечает после десятого гудка.

– Что случилось? – спрашивает напарник.

По его напряженному голосу можно подумать, что включилась видеосвязь, и он видит мое каменное бледное лицо.

– Где Нечетный?

– Наверное, спит.

– Где?!

– Ты чего шумишь?

– Где он, черт возьми?!

– Напился что ли?

– Я не пьян, Стас, – я заставляю себя справиться с голосом и говорю спокойнее.

– Лучше проспись, пока не натворил дел.

– Мне срочно нужен Нечетный, а он не берет трубку.

– Это значит, что твое срочно идет в режим ожидания. Когда он сможет ответить, он ответит.

Я швыряю сотовый на пассажирское и выплевываю ругательство, ударив по рулю. Время, оно убегает каждую секунду, нужно что-то делать, искать лазейку… И думать!

Решение приходит вдруг, я разворачиваюсь, жестко крутанув руль. Да, семь утра – скверное время… и у меня лицо в кровоподтеках. Но не я начал эту игру, и не я бросался обещаниями, в которых я только сейчас читаю угрозу.

«Я из тебя всё вытащу».

Сукин сын… Больной свихнувшийся от власти сукин сын! Он запер меня в клубе и забрал ее, единственное, что у меня осталось. Для чего? Как далеко заходит его план? И в чем ее вина, чтобы так?! Если он тронет ее, если он хоть дотронется до нее… Я же просил, «только не она», что угодно, как угодно, «только не она».

Ворота открываются без лишних вопросов, что удивляет и одновременно радует. Скорее всего, меня внесли в списки для посещений. Я смотрю в зеркало, угадав сосредоточенный взгляд охранника.

– Доброе утро, – бросает охранник, когда я выхожу из машины.

Забытая пластинка учтивости. Конечно, здесь меня вынуждены считать за человека.

– Ирина Сергеевна еще спит, – сообщает мужчина, и я замечаю, как он тянется к рации.

– Я ненадолго.

Я отмахиваюсь от немых протестов и, обойдя охранника, направляюсь к двери. Но в проеме меня встречает другой громила, который всем своим видом решает показать, что наступили неприемные часы. Спохватились суки.

– Отошел, – приказываю я ему.

– Тебе лучше уехать.

– Нет, – я качаю головой и противно улыбаюсь, – я только приехал.

Охранник выкидывает руку вперед и хватается за мою куртку, скрутив ее в узел.

– Я не уйду, – продолжаю я, – тихо уж точно… И я вооружен.

Мой больной видок и злая решимость складываются в конфликтующий пазл для указаний охранника, и тот подвисает.

– Лучше позвони боссу, пусть приедет, – я кидаю подсказку, протискиваясь мимо застывшего мужчины.

Просторный холл оглушает нарочитой роскошью, отбиваясь от которой, я не сразу замечаю лестницу. И я бы с радостью не поднимался наверх. Я не хочу тревожить мать, я хочу заставить брата показаться. Ничего больше.

Руки сами тянутся к куртке, я скидываю ее и поправляю рубашку, заострив воротник и проведя ладонью по спине. Свободный покрой скрывает оружие. Я ловлю шаг наверху, изучая коридор с ковровой дорожкой, и тут становится невыносимо… Я не могу ждать, не могу надеяться на чужие решения – позвонит или нет охрана боссу. И я не могу сделать последние шаги. Я словно отвечаю Марку тем же, шантажирую самым дорогим и важным, бью в незащищенное место.

– Андрей?

Мать сама находит меня. Хрупкий силуэт выплывает из дальней комнаты и направляется ко мне.

– Я не хотел будить тебя, – я наклоняю голову, стараясь спрятать свое лицо, но тщетно.

– Господи…

Она вдруг задыхается, не в силах справиться с эмоциями, и дотрагивается до меня. Теплые руки касаются груди и очерчивают плечи, поднимаясь к лицу… Ее пальцы подрагивают.

– Что с тобой?

В глазах матери уже стоят слезы. И я угадываю в них столько боли. Много больше, чем принесли удары в клубе.

– Я в порядке, – я сжимаю ее ладони и стараюсь успокоить, – это пустяки.

Видно, на самом деле я выгляжу удручающе, а уж в материнских глазах…

– Что он сделал? Что он…

Я поспешно качаю головой, именно этого разговора я боялся.

– Ничего. Я только хочу поговорить с ним. Ты можешь позвонить ему?

– Не скрывай от меня, – она с мольбой, от которой становится тяжело на душе, смотрит мне в глаза, – ничего не скрывай.

– Мама, пожалуйста.

Глава 23

Она сдается и делает звонок, хотя это трудно назвать звонком, мать ледяным тоном произносит в трубку одну фразу-приказ и больше ничего. А потом ведет меня на кухню. Достает аптечку и, не смотря на мои неловкие протесты, начинает обрабатывать свежие раны.

– Тебе нужно к врачу.

– Позже.

– Обещаешь?

– Нет, – я качаю головой, чтобы не врать ей.

Мама кивает, словно именно такого ответа ждала, и не спорит со мной. Я же в звонкой паузе читаю, что я действительно чертовски похож на старшего брата, те же привычки и вбитые в мышцы рефлексы, с которыми ничего не поделать и с которыми она давно смирилась. Это натура, видно такая кровь нам досталась. Агата тыкала меня в это дерьмо, намекая, что я не по рангу задрал нос и зря беру пример с брата.

Марк-то босс, а я так… Почти мишень.

– Марк часто дрался в детстве, – мать грустно улыбается и ладонью собирает мою челку наверх. – Как и потом, впрочем.

Я опускаюсь на стул, потому что иначе ей приходится тянуться ко мне, вставая на носочки. Я, подтянув домашнюю аптечку, откручиваю крышку пластикового флакончика с перекисью.

– Он приходил со стесанными кулаками, но без единой царапины.

– У меня плохая реакция, – я запрокидываю голову и прикрываю глаза, чувствуя, как забота матери понемногу забирает тревогу.

– Но такие же шутки.

Ее же тревога не уходит, я угадываю, как скованы ее пальцы, в которые намертво впился страх.

– Не беспокойся за меня.

– Не могу, – она губами касается моего лба. – Я всем сердцем рада, что ты здесь, что я могу видеть тебя. Обнять.

– Как и я.

– Я до сих пор не верю, что ты тут… Но в то же время…

– Что?

– Тебе было бы лучше остаться в стороне. Подальше от брата.

Теперь мне кажется, что она знает о Марке всё. Не произносит вслух, но про себя понимает всё до малейших деталей. Быть может, лучше меня, во всяком случае она не придумывает глупых легенд, чтобы спокойнее спать, а отчетливо видит картинку – на какие деньги куплен трехэтажный дом в загородном элитном поселке, почему столько охраны по периметру, каким взглядом смотрят окружающие на старшего сына, как Марк держится и как любит пиджаки, которые отлично скрывают оружие.

– Я тут, – произношу я, открыв глаза. – С разбитым лицом по собственной глупости.

Я тихо улыбаюсь, чтобы успокоить ее. И забываюсь сам, отвлекаясь на ее дыхание… Но вскоре раздается приглушенный голос Марка. Брат здоровается и замирает в арке, как будто не решаясь сделать шаг в комнату.

– Подойди, – говорит ему мать.

Марк молча подходит. И я замечаю его жадный взгляд, которым он нащупал руки матери, застывшие на моих плечах.

– Ты звонила…

– Да, я звонила. Не хочешь мне ничего сказать?

– Нет, – он коротко качает головой и впервые смотрит на меня. – Я думал, мне придется слушать.

– Слушать? В который раз, Марк? Ты ведь знаешь мои слова наизусть.

– Знаю, – Марк шумно выдыхает и подходит вплотную, ловя руки матери. – Он здоров.

Брат выглядит уставшим и выжатым до предела, словно не сомкнул глаз или, вернее, провел всю ночь в поездках и важных встречах.

– И он крепче меня, – Марк изображает некое подобие улыбки.

Да, он точно не спал. Мутный взгляд выдает его, которым он цепляется за женскую фигуру и пытается переключиться на семейный разговор после всего дерьма, которого сегодня повидал. Мать разворачивается и подходит к нему. Теперь Марк возвышается над ней грозной скульптурой, но смотрит непривычно мягко, так, как он смотрит только на нее.

– Он ничего не говорит, но я знаю, что между вами что-то случилось.

– Может быть, взрослые мужчины разберутся между собой?

– Прости, но я вижу перед собой сыновей, а не взрослых мужчин.

Марк кивает.

– Ты вновь нервничаешь по пустякам, – добавляет он едва различимо, – а тебе нельзя…

– Я люблю тебя, Марк.

– Я знаю.

– Всем сердцем, слышишь? Он ничего не должен тебе.

По лицу Марка проходит судорога, словно ковырнули незаживающую рану. Он не находит, что ответить, и молча наклоняется, чтобы принять ее поцелуй, после чего внимательным взглядом провожает то, как она покидает комнату. Когда женщина скрывается в коридоре, Марк вновь возвращается взглядом ко мне.

– Это твой ответ? – Марк сохраняет прежний тон и, к моему удивлению, не выпускает злость в то же мгновение, что мы остаемся наедине. – Достойно, ничего не скажешь.

– Ты первый это начал.

– Понимаешь, что она подумает?

– Что ее старший сын подонок?

Марк дергается, как от удара. И вдруг делает шаг назад. Я не сразу разгадываю его жест, но потом понимаю, что он увеличивает дистанцию, чтобы не ввязаться в драку, поддавшись импульсу.

– Чего ты хочешь? – я спрашиваю его прямо.

Марк отводит глаза, и по его слепому взгляду становится ясно, что он все еще прокручивает в голове недавний разговор с матерью. Ему плевать на меня, как на мои упреки и вопросы.

– Марк, я с тобой разговариваю.

– Заткнись уже, – устало выдыхает брат. – Еще чуть и мне будет легче закопать тебя.

– Меня? Давай. Но не трогай ее, – я едва контролирую громкость голоса. – Остановись, ты переходишь черту и вынуждаешь меня… Я не хотел ехать сюда, но я сейчас чертовски плохо соображаю, потому что для меня это не игра.

– Ты пьян?

Марк даже наклоняется ко мне, стараясь различить запах.

– Хватит кривляться. Хватит, Марк! Я всё уяснил… Хочешь я на коленях буду ползать? Перед тобой или перед той стервой. Только отпусти ее.

Брат странно смотрит на меня и пару мгновений пытает молчанием.

– Ты о ком вообще? – наконец, произносит Марк.

– Я о Яне.

Я встаю со стула и подхожу ближе.

– О той, что тогда? – Марк хмурится. – Ты из-за какой-то девки устроил тут…

Он не договаривает, заканчивая фразу злым дыханием.

– Марк, я устал от этих спектаклей…

– Я, мать твою, не понимаю, о чем речь! Отпустить? Пускай уходит, если ей не нравится мой клуб. Я никого насильно не держу. Я плачу тебе обычную ставку, так что сможешь содержать свою гибкую красавицу.

– Где она?

– Я разок кончил в нее, но между нами не образовалась телепатическая связь. Уж прости.

Я вдруг чувствую, что шаг назад ради благоразумия теперь надо делать мне. Марк окончательно отходит от недавнего и вспоминает себя любимого, с гадкой ухмылкой и нарочито грубыми фразами.

– Ее квартира перевернута, и там кровь…

Черт, у меня голос начинает шалить, стоит только вспомнить ее квартиру.

– Кровь? – переспрашивает брат. – Много?

– Нет. Следы от ладони.

– И ты решил, что я? – Марк ловит мой взгляд и обдает презрением.

Я же попадаю в тупик. Я не понимаю поведения брата. Хотя нет, я понимаю, что оно не укладывается в рамки. Мне приходится перестраиваться на ходу, хотя еще минуту назад я не мог отделаться от простой мысли, что за ремень заправлен пистолет с полной обоймой. Ведь я собирался добиваться своего любой ценой, даже такой. Я был готов… А теперь ни черта не ясно.

– Ты был зол, и ты угрожал, – бросаю на выдохе.

– Если бы я был таким, я бы поимел Яну еще на том диване у тебя на глазах.

– Я не знаю тебя.

– А ты вот раскрываешься во всей красе, – брат достает из кармана пиджака телефон. – Прибежал трепать нервы матери…

– Я не знал, что делать.

– Как обычно, – усмехается брат.

– Она важна мне, Марк. По-настоящему.

– Связался со шлюхой, терпи. Их бывает и бьют, и калечат. Одну, я слышал, задушили галстуком.

– Яна не…

– Да, она пока ломается. Видел я таких, еще полгода и будет прайс на любой каприз.

Марк резким жестом показывает, что этот спор лучше оставить, и набирает номер. Он вызывает Нечетного и после короткого приветствия бросает трубку мне.

– Обрисуй ему, – кивает Марк.

Глава 24

Я в который раз убеждаюсь в силе Марка. Сколько у него людей, сколько потайных ниточек и рычагов. Невыносимый день набредает на вечер, потом на поздний вечер, и появляется адрес.

Нечетный вызывает меня и дает адрес. Частный сектор на окраине, небольшой дом, обшитый блеклым сайдингом, со стертой нумерацией, но навигатор не спутаешь. Тем более около нужного дома уже стоят три внедорожника, которые перегородили узкую улочку. Я с трудом притираюсь к крайней машине и вижу, как из нее выходит Нечетный.

– Она там, – коротко сообщает босс, указав на входную дверь.

– Жива?

– Жива.

Слава богу. Слава богу…

Я подхватываю с заднего сиденья черный плащ и иду к дому. На крыльце дежурят двое парней из охраны, которые молча расступаются и пропускают меня. Внутри безумно пахнет табаком.

Следом из комнаты на меня вываливается охранник, в жилистых руках которого я замечаю черный штатив для камеры, а за его широкой спиной большую комнату с диванами и длинным столом. На нем среди бутылок разложен нехитрый набор, который вечно красуется на видеосъемках оперативных групп. Обыск уже провели, выудив из карманов и тайников ножи, несколько стволов, кредитки, телефоны.

– Север.

Я оглядываюсь на окрик. Незнакомый парень протягивает мне смятую визитку.

– Доктор, – поясняет он.

– Женщина? – я чувствую, что это очень важно, и задаю вопрос, от которого самому не по себе.

– Да.

Я убираю визитку с адресом в карман и, не справившись с мыслями, что настойчиво подсказывают самое банальное и очевидное, шагаю в большую комнату и подхожу к столу. Под руку попадает водка, и я делаю несколько жадных глотков, зажмурившись. После чего яростным рывком вбиваю бутылку в стену. Она крошится и мелкими осколками осыпается на пол, где валяются разодранная мужская куртка и кобура. Еще на старом линолеуме видно свежие следы крови. Наверное, парни Марка уложили их на пол здесь, связали и уже увезли куда надо. И я боюсь спросить, сколько их было.

Из дальнего угла слышится шорох, и я оглядываюсь через плечо. Блондинка лет тридцати коротко смотрит на меня, пройдясь цепким взглядом по силуэту, и вновь утыкается пустым взглядом в свои стопы. Она сидит на разложенном диване со скучающим лицом, подперев подбородок ладонью, а на ее плечи накинута цветастая простынь, которая едва скрывает голое тело. Впрочем, это нисколько не беспокоит девушку.

– Можно мне уже вызвать такси? – спрашивает она, так и не подняв глаза.

Я не хочу ни с кем разговаривать и молча выхожу, по указке парня с визиткой толкаю другую дверь. Правильную.

Яна сидит на полу. Я сразу замечаю ее, маленькая совершенно пустая комната не оставляет других вариантов. Девушка подобрала под себя ноги и облокотилась спиной на стенку, и теперь неотрывно смотрит на свои ладони, которыми вцепилась в колени. И я знаю, что эта хватка оставит синяки.

Она сжата, как тугая пружина, которая вот-вот пойдет на излом. И она как будто не дышит, я пытаюсь заметить хоть малейшее шевеление, но ничего. Вместо этого я вижу синяки, которые уже случились. Мужская рубашка прикрывает лишь верх, а на ее бедрах горят щедрые ссадины. Длинные отметины от злых пальцев на лодыжках. Как будто ее тянули… подтягивали к себе. Под себя.

– Яна, – я осторожно зову ее, переминаясь с ноги на ногу.

Она не слышит, даже не шелохнулась. Но реагирует на движение, когда я все же приближаюсь и нависаю над ней. Девушка тут же опускает голову, уткнувшись лбом в коленки, и съеживается, словно ждет, что я сделаю ей больно. А я чувствую, как ее жест отдается внутри нестерпимой волной, словно меня наотмашь ударили монтировкой.

– Это я, – я опускаюсь к ней и заношу руку, но торможу, боясь дотронуться.

– Я больше не могу, – шепчет она невпопад.

Горло пересыхает и каменеет, да я и не знаю, что говорить. Я хочу разбудить ее и дать понять, что я рядом, ведь она до сих пор не признает меня и ведет диалог с каким-то незнакомцем. Я заставляю себя пройти последние сантиметры и дотрагиваюсь до ее плеча, на что она резко поднимает голову. Но все равно не узнает.

– Яна, посмотри на меня, – я говорю с нажимом, пытаясь прорваться сквозь дымку, – это я. Север. Здесь только я.

Я убираю прядку от ее бледного лица.

– Всё закончилось.

Я поднимаю с пола ее плащ, который выскользнул из рук. Накидываю его на девичьи плечи и с нервным старанием расправляю черную ткань. Яна смотрит на мои длинные пальцы, а потом переводит взгляд на поблескивающие пуговицы… И это отрезвляет ее, знакомая родная деталь вырывает наружу и дает оглядеться по сторонам.

– Север? – неуверенно спрашивает Яна, будто разговаривает со мной не лицом к лицу, а через высокую стенку.

– Я подниму тебя. Хорошо?

– Они здесь?

Они.

– Нет, здесь никого кроме меня. И я хочу поднять тебя.

– Я сама.

Черт…

Но я, сцепив зубы до хруста, терплю ее отчаянные попытки зацепиться за стенку и подтянуть себя наверх. Стою рядом и задыхаюсь от собственной беспомощности. Я не психолог и никогда не думал, что мне понадобятся подобные знания, но что-то подсказывает, что сейчас ее «нет» не предполагает даже обсуждения. Нужно держать руки при себе, как бы не хотелось обнять, утешить, помочь… Нужно терпеть, черт возьми.

Тело почти не слушается ее. И я замечаю сломанные ногти на правой руке.

– Сейчас, – бросает Яна, в очередной раз соскользнув вниз и очутившись на коленях.

– Позволь мне. Я просто хочу помочь.

– Я знаю, – она кивает и тяжело выдыхает. – Дай мне руку.

Я протягиваю ладонь и выставляю ее, как поручень. Она хватается за запястье, вцепившись мертвой хваткой в манжет рубашки, а потом рывком поднимается и наваливается на мой корпус, потеряв равновесие.

– Тебе больно, я вижу.

Яна смотрит строго под ноги и, кажется, собирается с силами, чтобы все же сделать самостоятельный шаг.

– У меня ничего не сломано, – упрямо сообщает она.

– Пусть сперва посмотрит врач…

– Я не хочу к врачу, – поспешно бросает она, так что на секунду прорезается истерика, но Яна сглатывает слезы и вновь говорит мертвым голосом. – Мне только нужно… нужна таблетка, чтобы не…

Я прикрываю глаза, поняв, о чем она.

– Тебя осмотрит женщина, – мне хочется побыстрей стереть повисшую тишину, и я вспоминаю о визитке, что лежит в моем кармане.

– Женщина, – приглушенно повторяет Яна.

Она выстрадала всего два шага, после чего сдается и позволяет отнести себя. Я поднимаю ворот плаща, чтобы чужие взгляды не тревожили ее, и быстро проношу через опустевший коридор. Перед домом кроме моей машины остается только один внедорожник, около которого курит водитель. Он как-то сострадательно кивает мне и без подсказки подходит, когда щелкает сигнализация с брелка, и открывает пассажирскую дверь.

Глава 25

Ночь приводит к другому адресу, теперь врача. Я жду за закрытыми дверьми и маюсь в холле большого дома в одиночестве. Опять жду. Отгоняю мысли.

Через час мне вручают сверток, в котором постукивают коробки с медикаментами, и говорят, приехать еще. Яна на этот раз безропотно принимает мою помощь и не произносит ни слова, пока я возвращаю ее в машину. Я тоже не знаю, что говорить.

– Я отвезу тебя к себе.

Ее квартира запомнила произошедшее. Там нужна уборка, а, может быть, и продажа.

– Хорошо, – она кивает.

Мы трогаемся, и я замечаю, как поток воздуха из приоткрытого окна прошелся по ее волосам. Они блестят от влаги и кажутся совершенно черными.

– Яна, – зову я, – прикрой окно. На улице холодно.

Она приняла душ, и ей точно дали успокоительное – ее дыхание стало размеренным и почти беззвучным. Она послушно тянется к кнопке и поднимает стекло до упора.

– У тебя разбито лицо, – вдруг произносит Яна, на мгновение повернувшись и взглянув на меня.

Я не хочу говорить о себе. Это странно и неправильно. Хотя понимаю, что говорить о себе она тоже хочет меньше всего.

– По работе.

– Что-то серьезное?

– Нет, – я коротко качаю головой. – Преподали урок, чтобы впредь не открывал рта, когда не стоит.

– Выглядит скверно… Наверное, больно, – Яна протягивает руку и легонько дотрагивается до моей щеки.

– Тебе постоянно достается, – выдыхает она и опускает ладонь ниже, сжимая мое плечо, и проводит по предплечью, очертив мускулы сквозь ткань рубашки.

– Да, начинаю привыкать.

– Почему-то судьба любит бить одни и те же лица.

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на девушку, стараясь угадать на ее расслабленном лице эмоции.

– У меня чувство, как будто я пьяна. И всё вокруг сон.

Пусть так. Лучше бы было так.

– Я сплю? – спрашивает она с отчетливо слышимой надеждой.

И не ждет ответа, вместо этого она резко забирает свою ладонь и бьет себя по щеке. Хлестко, звонко…

– Яна…

– Я хочу проснуться, – шепчет девушка. – Можно я проснусь? Пожалуйста, Север.

Лекарства не дают ей сорваться в слезы, но и удержать на расстоянии от пережитого не могут. Ничего не может.

– Я не хочу быть здесь. Я не хочу…

Она закрывает лицо руками, задохнувшись, и сгибается пополам. И вскоре затихает, забыв этот всплеск, что мерцанием кружит вокруг меня до конца дороги.

На свой этаж я поднимаю ее уже спящую. Укладываю на диван в гостиной и достаю одеяло, которым осторожно укрываю вместе с плащом. Подтолкнуть ей под голову подушку я не решаюсь, боясь разбудить. Яна подрагивает и то и дело встряхивает головой или произносит что-то бессвязное.

Лечь рядом мне тоже кажется не лучшей идеей, как и уйти в соседнюю комнату, оставив ее одну. Поэтому я кидаю подушку побольше на пол, прислонив ее к тумбе для телевизора, и опускаюсь на импровизированное кресло. Я провожу час или больше, неотрывно смотря на нее и молясь, чтобы она не проснулась, чтобы отдохнула хоть остаток ночи. В конце концов, усталость добивает и меня, я отключаюсь, причем щелчком, провалившись в дурацкий сон.

Мне снится мельтешение и погоня, словно мозг отказывается так быстро забыть страх и цепляется за недавнюю тревогу не успеть. Я без остановки бегу вперед по незнакомым местам и не могу даже понять, догоняю я или меня.

Я просыпаюсь утром от резкого звука, который прошивает тело насквозь, заставляя вскочить на ноги и только после вспомнить себя. Я оглядываюсь и вижу лишь смятое одеяло на диване. Иду на кухню, а после, ускорив шаг и почувствовав болезненные иголки беспокойства, сворачиваю к ванной. Шум воды из-за двери подсказывает, что она там.

– Яна?

Она не отвечает. А я тянусь к ручке, но дверь оказывается заперта. Черт.

– Всё в порядке? – я говорю громче, чтобы перекрыть звук льющейся воды. – Меня разбудил…

– Ты можешь уйти?

Я на автомате пячусь назад, угадав мольбу в ее голосе. Но торможу, замерев на месте. Я слишком боюсь оставлять ее одну.

– Не можешь, – выдыхает она, распахнув дверь через пару секунд.

Яна так и не сняла плащ, и по заостренному взгляду видно, что она держится только на собственных усилиях. Никаких медикаментозных подпорок, она проснулась и очнулась.

– Прости, я…

– Что ты?

– Испугался.

– Я разбила стакан с водой. Обронила.

Выглядит так, будто я заставляю ее отчитываться. Я морщусь и отступаю еще на шаг, чтобы дать ей пространства.

– Ты голодная?

– Нет, но мне нужно поесть. Правда, меня тошнит.

Ее тон начинает беспокоить меня. Отстраненный, неживой… Словно она говорит то, что от нее ждут. Не больше. Я понимаю, что другого, быть может, и не стоило ждать. Хотя чего другого? И что сейчас? Что с ней сейчас? Она оглушена и еще не осознала? Или решила спрятаться в стальном коконе?

– Я могу изобразить омлет.

Яна кивает и молча идет за мной. Медленно и над стенкой.

– Ты не задаешь вопросов, – произносит она, опустившись на кухонную лавку.

– Ты не хочешь вопросов.

– Да?

– Мне кажется, что да.

– Или ты боишься ответов?

Я разворачиваюсь к ней и облокачиваюсь на столешницу. Хочу что-то сказать, что-то правильное и верное, чтобы разрушить проступивший между нами холод.

– Я понимаю, что произошло.

– И тебе не противно? – вдруг спрашивает Яна. – Смотреть на меня? Быть рядом?

– Нет, Яна. Конечно, нет.

– А мне противно.

И она прячет ладони в длинные рукава, поежившись.

– Мне так противно.

– Ты ни в чем не виновата…

– Я думала о себе лучше, – признается Яна полустертым голосом. – Я просто подчинилась, решила, что к этому всё и шло.

Я хмурюсь.

– Все-таки отвращение? – она зажигает на губах вымученную улыбку, заметив мою неосторожную реакцию.

– Это другое.

– Не обманывай себя.

Яна поднимается с места и уверенно приближается, остановившись всего в метре от меня. Следом скидывает с плеч мужской плащ и вцепляется непослушными пальцами в мелкие пуговицы рубашки, опять-таки мужской, с чужого плеча.

– Зачем, Яна? – я чувствую, как каменеют пальцы то ли от злости, то ли от остроты всего происходящего, но не смею останавливать ее.

Наверное, я ничего не могу сейчас. Быть может, после… Сейчас она хочет оттолкнуть меня и только, безотчетно рушит последний мостик, чтобы не тешить себя глупой надеждой. Не верить и не ждать помощи, ни от кого вокруг.

Я вдруг с пугающей легкостью прочитываю ее мысли, каждое злое слово.

– Посмотри на меня, – с вызовом бросает Яна.

И я слышу, как легкая ткань падает на пол.

– Хочешь трахнуть это?

Я упрямо смотрю ей в глаза. Только в глаза. Ради нее. И вижу, как ее большие выразительные глаза затапливают слезы, как она проигрывает собственной же затее, но слишком упряма, чтобы отступить и сознаться в слабости. Лучше сдаться мне, если она так хочет и так взвинчена сейчас. Я сдаюсь и опускаю глаза.

Яна полностью обнажена, только полоска бинта на левом предплечье. Она замирает передо мной, опустив руки и сжав их в кулаки, и я понимаю, что она сейчас жадно читает мое лицо, отмечая каждое движение и каждую дрогнувшую морщинку. Я заставляю себя собраться, хотя видеть ее такой нестерпимо.

Повсюду горят отметины чужого удовольствия. Ее нежная кожа запомнила слишком много.

– Хочешь? – повторяет она, и я замечаю, что ее голос теряет всякую силу, она едва выдавливает из себя издевку. – Или слишком грязно…

– Это не отвращение, – спокойно произношу я, – и не жалость.

Я делаю последний шаг и угадываю, как прорезавшийся от моей опасной близости страх едва не зажигает простой рефлекс и не заставляет ее отступить. Яна цепенеет и шумно дышит, оказавшись рядом с моим крепким и слишком сильным телом.

– Я не хочу касаться тебя, потому что тебе будет больно. Я готов выслушать что угодно, если тебе нужно выплеснуть наружу, но я не готов мучить тебя.

Мне так хочется, чтобы она подалась вперед и уткнулась в мое плечо. Отпустила, наконец, слезы. Но Яна решает по-другому, она поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

– Я уже не отмоюсь, Север.

– Я помогу.

Она усмехается, будто услышала дурацкую блажь малолетки, которому жизнь еще не объяснила, как туго крутятся ее заводные колесики. Но молчит. Тогда я наклоняюсь и подбираю плащ.

– Почему он, а не рубашка? – спрашивает Яна.

– Он тебе нравится.

– Да, – соглашается она и коротко кивает, когда я помогаю ей укутаться в любимый плащ. – У тебя есть эластичный бинт?

– Поищу.

– У меня запястье ноет.

– Сейчас.

Я с надеждой кошусь на вчерашний сверток, когда вхожу в гостиную. Сбрасываю всё содержимое на диван и прохожусь рукой по упаковкам. Везет, бинт входит в набор. Следом я нахожу сложенный листок, на котором от руки расписана схема приема лекарств. Я прочитываю графу «утро» и нахожу нужные пластинки.

– Вот, – я встряхиваю в руке принесенное, когда возвращаюсь. – После еды.

Я кладу таблетки на стол и вытаскиваю бинт из тесной упаковки.

– Омлет мне пока только обещали, – подкалывает Яна, сбивая меня с толку неожиданной переменой.

Она на мгновение напоминает себе прежнюю, будто ничего не произошло, а минуту назад не случился самый тяжкий наш разговор. Яна чуть выдохнула и вновь устроилась на обитой мягкой тканью лавке. Наверное, эти приливы будут чередоваться еще очень долго, из одной стороны в другую, из холода в жар.

Я разматываю бинт и опускаюсь на колени, чтобы вновь не нависать над ней великаном. Но Яна думала справиться самой, пусть одной рукой, но самой, и мое движение застает ее врасплох. Я замечаю, как она с трудом удерживает протесты, для которых уже заготовила глоток воздуха побольше.

– Какая?

– Правая, – она протягивает руку. – Потуже.

Я затягиваю несколько оборотов и с вопросом смотрю на девушку. Яна кивает и по привычке тянется к липучке, чтобы закрепить конец, и наталкивается ладонью на мои пальцы, которые собирались сделать то же самое. Нечаянное касание обжигает ее, и я убираю руку к черту, но она вдруг хватается за нее, сковав мягким неуверенным прикосновением.

Я не успеваю ничего сказать или хотя бы осмыслить, как она соскальзывает с сиденья и оказывается передо мной. Новый прилив и на этот раз к другому берегу. Девушка утыкается лбом в мою грудь, именно так, как я мечтал всего минут пять назад.

– Не двигайся, – шепотом просит Яна. – Пожалуйста.

Мне меньше всего хочется двигаться, я просто-напросто жду, что она сама возьмет всё, что ей нужно. Странные необъяснимые ощущения, нас как будто поменяли местами. Теперь ей нужна помощь и молчаливая ласка, или хотя бы присутствие другого.

– Не двигайся, – вновь повторяет она, будто боится этого больше всего.