Читать книгу "Оливер Кромвель"

Ормонт собрал в Дрогеде цвет католических роялистов, и я решил начать с нее. Крепость на берегу в устье Бойна, в двадцати пяти милях к северу от Дублина защищали три тысячи солдат. Командир гарнизона, в котором были еще три кавалерийских полка, англичанин Артур Эштон заявил, что Дрогеда устоит против всех сил Кромвеля.

3 сентября мы прибыли к Дрогеде и почти неделю строили вокруг нее свои укрепления на расстоянии мушкетного выстрела от стен.

10 сентября я начал делать бреши в стенах крепости, за которыми на горе находилась вторая цитадель Милл Маунт. Я послал ультиматум Эштону: «Чтобы предотвратить кровопролитие, я требую сдать крепость. В случае отказа, Вы, сэр, не будете иметь оснований меня винить». Рьяный английский католик отказался. Двести пушечных залпов к вечеру следующего дня сделали в стене две бреши, пригодные, правда, к атаке не кавалерии, а пехоты.

В пять часов вечера два полка пошли в атаку на бреши, у которых сгрудился весь гарнизон. Их отбили, и во вторую атаку воинов повел мой ветеран, полковник Касл, и его офицеры. Семьсот солдат ворвались за стены, ирландцы перебили наших офицеров, и солдаты без командиров отступили опять, неся потери.

Я не мог на это смотреть. Ярость душила меня как никогда. Уцелеть при Нейсби и Престоне и погибнуть у Дрогеды! Я встал во главе божьих воинов моего полковника Ивера, выхватил рапиру и с возгласом «Господь Бог наш» бросился в брешь.

Мы ворвались в Дрогеду, и мои герои в первую очередь захватили и открыли главные ворота. В них на всем скаку полк за полком влетали мои железнобокие, и ирландцы отступили в Милл Маунт. Видя, как под выстрелами падают мои герои, с криком «не щадить никого!» я бросился вперед, и мы с налету разнесли цитадель и погнали гарнизон в северную часть города, где более тысячи солдат забаррикадировались в церкви святого Петра. На мой призыв сдаться они ответили отказом и стрельбой с колокольни. Рядом со мной убило офицера и трех солдат. Я приказал сжечь церковь, и над Дрогедой запахло жареным мясом. Мы перебили весь гарнизон, офицеров точно всех, а захваченных солдат, расстреляв каждого десятого, отправили на Барбадос.

Я докладывал председателю Государственного Совета и спикеру парламента:

«Увлеченный битвой, я запретил солдатам щадить кого-либо из находившихся в крепости вооруженных людей. Кажется, в эту ночь они убили около двух тысяч человек. Удивительно, что эти люди в последний день перед штурмом дошли до такой наглости, что в протестантской церкви они отслужили католическую мессу. Из трех тысяч едва спаслось не более тридцати.

Я убежден, что это суд Божий над этими подлыми варварами, запятнавшими свои руки кровью стольких невинных людей. Это помешает пролитию крови в будущем».

Север Ирландии был открыт. Маркиз Ормонд писал Карлу II: «Трудно себе представить, какой великий ужас вселил этот успех в наших людей. Они так ошеломлены, что я только с великим трудом могу принудить их сделать что-нибудь даже для собственной безопасности».

В Дрогеде было убито 3552 неприятеля и 64 моих воина. Второй папист, О’Нейл, уверял Ормонда, что, действуя так, как при Дрогеде, Кромвель овладел бы и самим адом, если бы пошел на него приступом.

Через месяц мы заняли весь север Ирландии и 1 октября стояли перед Уэксфордом, мощной крепостью на юге Ирландии, защищаемой двухтысячным гарнизоном и двумя кораблями в гавани, с множеством пушек.

Я предложил коменданту сдаться, он отказался, через бреши мы ворвались в крепость и в яростном бою перебили гарнизон, потеряв не более двадцати воинов.

За три месяца север, восток и юг Ирландии был подчинен парламенту. Наступила зима, и военные действия прекратились. Армию поразила лихорадка, столь привычная в этих сырых местах.

В Лондоне парламент отклонил предложение моих железнобоких. Они предложили его переизбрать. Избирать четыреста его членов могли только домохозяева, платившие налог на бедных, во всех крупных городах и графствах. Зря я летом вернул в него многих пресвитериан после «Прайдовской чистки».

Всю зиму по Ирландии шныряли католические монахи из Рима, проповедовавшие против нас «Священную войну» всех жителей. Я объявил им:

«Вы без всяких причин подвергли армию неслыханной и варварской резне, которая когда-либо случалась на этой земле. Вы – часть Антихриста, царство которого по Библии должно лежать в крови. Вскоре все вы должны будете пить кровь. Даже остатки в чаше гнева и ярости Господа будут в вас влиты!

Помните ли вы, лицемеры, что Ирландия прежде составляла одно целое с Англией? Англичане владели в ней имуществом, купленным на свои деньги ими или их предками у вас, ирландцев или ваших предков. Они мирно и честно жили среди вас. Вы пользовались одинаковым с ними покровительством английских законов. Вы имели один и тот же суд. Вы все это разрушили. Ничем не будучи спровоцированы, вы подвергли англичан варварскому избиению, неслыханному и невиданному с тех пор, как солнце светит.

С Божьей помощью мы сумеем поддержать свободу в стране, которой имеем право распоряжаться. Ирландский народ, если бы он не слушал подобных вам соблазнителей, мог бы наравне с английским пользоваться благосостоянием и свободой. Для этого ему стоит только положить оружие.

Этот бедный народ привык к тирании и несправедливости со стороны своих милордов и высокопоставленных лиц, которые должны обращаться с ним справедливо. Если бы мы теперь принесли ему свободу, то предшествующие горе и бедствие заставили бы его смотреть на нас как на избавителей и привлекли бы к нам все сердца!

А вы – дам вам пожевать полыни!»

Флот Руперта, базировавшийся в Кинселе, в графстве Корк, был отогнан и разбит нашей эскадрой полковника Блейка, ставшего славой Англии. Девять месяцев мы воевали в Ирландии, и еще два года здесь оставался заменивший меня Айртон. В апреле 1650 года при осаде Клонмеля армия потеряла две тысячи воинов из-за сопротивления гарнизона, невиданного до этого. Мы расстреляли всех их офицеров, вешали епископов, которые здесь руководили полками, как и офицеров, ранее служивших в парламентской армии. Солдат мы не трогали, а разрешили им уехать с Зеленого острова, и сорок тысяч их стали воевать во многих европейских армиях на материке. Католических монахов мы перебили всех.

Большое количество конфискованной земли получили мои офицеры и солдаты и парламент, рассчитавшийся ею с Сити, снабжавшего армию, ибо налоги не собирались. К середине весны вся Ирландия была в наших руках.

Перед отъездом я, как лорд-генерал, выпустил манифест: «Что касается внутренних убеждений народа в вопросах религии, то я их не могу касаться.

Укажите мне хоть один пример человека, который, не будучи вооружен, был бы убит во время моего прихода в Ирландию? При этом нужно иметь в виду только те убийства, за которые правосудие не дало удовлетворения».

Карл II договаривался с шотландцами, и Государственный Совет вызвал меня домой. 26 мая я отплыл из Дублина и 30 мая был в столице Англии.

Лондон встретил меня как героя салютом из всех орудий, толпами приветствовавшего народа, парламент объявил особую благодарность, а Сити назвал «одним из мудрейших и лучших вождей среди всех ныне живущих и прошлых поколений». Успех в Ирландии сплотил всех англичан, и революция могла продолжаться так, как нужно Англии!

Когда я среди восторженного рева толпы ехал по улицам Лондона, в сопровождении своих восьмидесяти гвардейцев, лучших божьих воинов во всей армии, лорд-мэр сказал мне:

– Смотрите, какое множество народа собралось на Ваш воистину императорский триумф!

– Еще больше сошлось бы смотреть, как меня вешают, – ответил я.

Я знал, что будет дальше.

Причиной моего возврата в Лондон была неизбежная война с Шотландией, друзей в которой у нас летом 1650 года не было.

Мне отвели резиденцию в Сент-Джеймском дворце и назначили меня, наконец, главнокомандующим всех воинских сил республики. Я был рад и заявил: «Хорошо уже и то, что мы англичане. Если Господь даровал нашей нации доблесть и энергию, то это великая милость».

Пришла пора Шотландии ответить за удар Англии в спину. Признав Карла I королем Англии, Шотландии и Ирландии уже через неделю после казни, Эдинбург опять заложил основы новой кровавой войны. Главное для него было, чтобы Британией управляла их шотландская династия, хоть и неспособная к этому, но принявшая жесткую пресвитерианскую церковную систему, ненавистную для всех англичан и отмененную республикой.

Горные кланы очень напугала наша революция и особенно ее религиозная терпимость. Они начали переговоры с Карлом II в Гааге, и весной 1650 года он принес присягу на верность Ковенанту, пресвитерианскому шотландскому союзу, с обещанием сделать их вероучение государственной религией в Англии. Дав такие же обещания бежавшим ирландским католикам, Карл II, такой же лживый, вероломный и двуличный, как его отец, отплыл из Фландрии в Шотландию и высадился в Абердине 10 июня.

Шотландские церковники собирали в Эдинбурге армию вторжения и возмущали народ против Англии, называя меня богохульником во главе грабителей, убийц и, конечно, еретиков. Государственный Совет решил вести боевые действия не на своей территории. 22 июля пятнадцать тысяч моих солдат перешли границу. Кругом были неприветливые скалы, неплодородная земля, на суше шли непрекращающиеся дожди, а на море – бури. Мы шли вдоль берега, чтоб получать продовольствие от наших кораблей в этой нищей стране. Двадцати пятитысячная шотландская армия Давида Лесли уклонялась от генерального сражения и вела партизанскую войну, нападая на нас ночами и из-за угла.

В конце июля мы подошли к Эдинбургу, под стенами которого стояла уже тридцатитысячная армия. Я провел совет с генералами Ламбертом, Флитвудом и Робертом Лильберном, решив дать битву. Лесли уклонился опять. Мы входили в очередное ущелье с одной стороны, шотландцы выходили с другой. Ночью были заморозки, днем – внезапные ливни, и в строю оставалось уже только десять тысяч воинов.

Выход оставался только один: дать Лесли загнать нас в ловушку и вынудить его на генеральное сражение, иначе этой беготне по трудно проходимым горам не будет ни конца ни края. У меня получилось.

Весь август мы маневрировали. Это было религиозное противостояние и война за веру. 1 сентября 1650 года после первого серьезного боя восемь тысяч моих железнобоких встали против двадцати тысяч шотландцев у Данбара. Радостный Лесли, расположив свои полки на горах вокруг нашего лагеря, старательно отрезал нам дорогу на восток к морю и на юг, перекрыв узкий Копперспатский проход. Мы были на узком мысу, выступающем в Северное море, а армия Лесли занимала высокую цепь холмов вокруг нас. Мы наконец были в ловушке. Все совершалось к лучшему, наш дух, хвала Господу, был бодр, несмотря на трудное положение. Солдаты смотрели на меня и говорили: «Вот сильный человек, среди суровых опасностей войны, на важных участках поля битвы, надежда, подобная огненному столбу, светится в нем даже тогда, когда она угасла во всех других».

– Положение наше трудное, но совсем не безнадежное, – сказал я воинам. Теперь главное, чтобы Лесли с полками спустился вниз. Он спустился.

Лазутчики донесли мне о словах Лесли, которому доложили, что англичане будут прорываться к своим кораблям: «Завтра английская армия и этот непобедимый Кромвель, живой или мертвый, будет наш!»

За ночь мы подготовили план битвы и расставили полки. Лесли явно хотел ударить по нам, когда мы будем рваться к морю, и даже спустил свой правый фланг вниз заранее. План был хорош, если бы ни одно но: я совсем не собирался на море! Увидев, как большие массы неприятеля меняют свои позиции, я не выдержал и воскликнул: «Господь предает их в наши руки, и они спускаются к нам!» О сражении я привожу здесь рассказ моего заместителя генерала Ламберта.

Ночь на 3 сентября 1650 года была бурная и ненастная, и луны за осенними свинцовыми тучами не было видно совсем. Лорд-генерал объявил пароль «Господь браней». Сражение должно было начаться огнем наших пушек по шотландскому центру, чтобы задержать его, атаковав в это время правое крыло Лесли, которое утром собиралось нас раздавить. Левое крыло неприятеля, находившееся между горой и бежавшей с нее быстрой рекой, также должно было быть атаковано, но только поверхностно, чтобы втянуть в бой все резервы врага.

В четыре часа ночи в кромешной тьме наши войска начали строиться и занимать свои позиции. Атаковать шотландцев на холмах было бы убийственно, и мы собирались прорвать спустившийся к нам их правый фланг.

В шесть часов утра сражение при Данбаре началось залпами наших пушек. Они били в центр позиции Лесли, расположенный вверху. Лорд-генерал сказал своим воинам слова, которые услышали все: «Мы возлагаем большую надежду на Господа, чья милость нам хорошо знакома. Я уверен, что он подаст нам свой знак!»

В предрассветной мгле кавалерия правого фланга шотландцев пошла в атаку, и мы понеслись ей навстречу, сцепившись в рукопашной. Шотландцы, которых было намного больше, навалились, и мы начали пятиться. Пехота Монка вовремя поддержала нас, проявив исключительную стойкость, как и мы – потрясающий напор.

Наша кавалерия и пехота отступила за ручей в том месте, где он впадал в море. Все происходило очень быстро. В яростном бою мы дрались, стоя как вкопанные в землю, и Лесли бросил на нас все свои резервы.

У подножия холмов творился ад. В самый критический момент боя, который мог угадать только великий полководец, открытый бок правого фланга атаковали железнобокие, которые рубили врага сомкнутыми колоннами.

Наши всадники отбросили назад самые стойкие полки неприятеля, которых было втрое больше, приведя его в полное изумление.

Вся огромная шотландская армия поколебалась, и ее центр стал спускаться с холмов, чтобы поддержать правый фланг. В этот момент лорд-генерал ввел в бой резерв, отборные полки своих божьих воинов.

Мы все видели, как Кромвель во главе своего кембриджского полка летел вперед, а за его спиной на востоке над морем вставало огромное Солнце, лучи которого били прямо в глаза врагу, ослепляя его.

Это был знак Иеговы! Кромвель закричал: «Да восстанет Господь, и рассеются враги Его!» В течение часа все было кончено. Спускавшаяся вниз пехота не успела, ее собственная конница в паническом ужасе скакала сломя голову куда попало и давила тех, кто пришел ей на помощь.

Три тысячи шотландцев были перебиты сразу. Удар отборного резерва железнобоких, своим клином разорвавший плотные ряды шотландцев, был страшен! Как стадо овец, неприятель бросался в разные стороны, а затем побежал.

Лорд-генерал запел 117 псалом, и вся наша армия подхватила: «Хвалите Господа все языки, хвалите Его все люди, яко утвердися милость Его на нас и правда Его пребывает в век!» Шотландцы бросились бежать, и мы преследовали их, сколько выдержали наши лошади. Вся армия Лесли стала жатвой наших мечей!

Мой секретарь Рентворд записывал в этот день:

«Рано утром генерал двинулся с армией и атаковал их как на равнине, так и на холмах. Сражение было очень жаркое. Часть их войска стояла крепко, но остальные скоро побежали. Я никогда не видел более ужасной атаки, как та, которая была сделана нашими!

Сам генерал ездил по рядам своего полка, приказывая отклониться влево, чтобы захватить побольше места, и чтобы трупы не мешали. Как генералы, так и солдаты вели себя с такой доблестью, какой не видано за все время войны».

3 сентября 1650 года стал великим для меня днем. Мои глаза сверкали, я улыбался, и победа была полная. На поле сражения остались три тысячи убитых, еще две тысячи мы зарубили в погоне. Было взято десять тысяч пленных. Весь огромный обоз, вся артиллерия, пятнадцать тысяч мушкетов и двести знамен. В нашей армии погибли два офицера, двадцать солдат, и все мои железнобокие уцелели, покрыв себя славой. Мы, как всегда, не имели себе равных по мужеству и воинскому искусству. Нас не поколебали ни голод, ни усталость, ни болезни. Мы были непобедимы!!

Пять тысяч слабых и раненных пленников я отпустил в Шотландию. 7 сентября наша армия без боя вошла в Эдинбург. Колоссальное напряжение дало себя знать, и у меня начался приступ лихорадки, полученной в Ирландии и через год убившей моего любимого зятя Генри Айртона, оставшегося там вместо меня. Придя в себя, я написал своей дорогой Элизабет:

«Моя драгоценная! У меня нет времени писать тебе подробно. Если я не люблю тебя сейчас еще больше чем прежде, то думаю, что грешен в том немного. Ты мне дороже всех на свете, и этого довольно.

Господь явил нам безмерную милость – кто может оценить ее величие? Моя слабая вера получила подкрепление. Дух мой чудесным образом воспрянул. Я старею и чувствую, как старческие немощи подкрадываются ко мне. Вот так бы и грехи мои убывали! Молись обо мне в этом смысле.

С любовью ко всем дорогим, Твой Оливер Кромвель».

Лесли с четырьмя тысячами и Карл II убежали на север, в Стерлинг и Перт. Шотландия разделилась. 1 января 1650 года Карл II короновался в Сконе и стал набирать себе роялистскую армию. Зиму мы простояли в Эдинбурге, где я сильно болел из-за проклятого климата. В ноябре 1650 года Ламберт рубил Лесли при Гамильтоне.

Шотландские церковники объявляли все свои неудачи случайностями. Я ответил им:

«Случайности! Очи ваши, должно быть, ослепли, что вы не видите чудес, появившихся в последние годы в Англии! Разве вы не возносили торжественных молений Господу о победе, и разве не должны мы теперь со страхом и верой прозревать Десницу Божию в том, что вы так легкомысленно называли случайностями? Не раз ведь и вы прибегали к Богу, чтобы Он указал нам правый путь – и что же? Когда после всех этих молитв, постов, слез, ожиданий, Господь соизволил осуществить наши желания, вы называете Его указания простыми случайностями?

Да смилуется Он над вами!»

За зиму Карл II и Лесли набрали новую двадцатитысячную армию из ковенантеров, хотевших взять Англию под свой религиозный контроль, и остатков роялистов. В начале июня 1651 года мы подошли к Стерлингу, который был почти неприступным гнездом, и я не собирался губить под его стенами своих воинов. Лесли опять избегал генерального сражения, и партизанил как мог. В середине июня я просто обошел Стерлинг с севера и отрезал Лесли от всех коммуникаций.

Драться с моими железнобокими Карл II и Лесли боялись. 31 июля их армия двинулась на юг по Карлейской дороге к нашим северным графствам, чтобы не умереть с голоду. Заносчивый и недалекий, как и его отец, Карл II надеялся поднять народ против парламента, а я хотел закончить наконец с этой недобитой роялистской сволочью, чтоб не терять на Шотландию еще год. Я гнал его мимо Престона по той же дороге, что и погибшую в 1648 году армию Гамильтона, и все видели это.

Никто не поднялся за второго Карла, а вышедший ему на помощь отряд лорда Дерби мы разнесли не заметив. Моя погоня за Карлом в течение августа вызвала в Англии восторг. В Вустершире четыре моих корпуса погнали шотландцев к Уорчестеру и обложили там, как волков на охоте. Я ждал 3 сентября, годовщину битвы при Данбаре. Нас было вдвое больше врага, с которым надо было кончать, чтобы заняться обустройством Английской республики, которую уже начали признавать в Европе.

У роялистов в Уорчестере была сильная позиция. Город располагался на обоих берегах Северна, в том месте, где в него впадал Тим, и имел мощный замок на крутом холме. Лесли оседлал мост, чтобы сражаться по всему городу. Корпуса Флитвуда и Ламберта закрыли Карлу дороги на север и в Уэльс, а я с Гаррисоном встал спиной к Лондону, с юга.

Утром 3 сентября, когда солнце начало подниматься в безоблачном небе, наши пушки начали свою канонаду, не давая обстреливать наших солдат, наводивших плавучие мосты через Соверн и Тим. Я совсем не собирался очертя голову лезть на хорошо укрепленные позиции роялистов и терять воинов, которые знали, что я никому и никогда не дам их в обиду и уж тем более не погоню на убой. Перед началом сражения я объявил войскам: «Год тому назад этот день прославился под Данбаром. Этот же день прославится и под Уорчестером. Паролем тогда были слова «Господь браней» – такой же пароль пусть будет и теперь».

Наши плавучие мосты лишили армию Лесли и Карла II, объявившего себя главнокомандующим, естественного преимущества со стороны обеих рек. Полки Флитвуда атаковали через Тим, мои железнобокие – через Соверн, и я был в авангарде впереди всех. Шотландцы сражались отчаянно, но мы выбивали их из одного укрепления за другим в яростной рукопашной, все ближе и ближе подбираясь к городским стенам. Все четыре часа небывалой битвы я сам водил в атаки своих божьих воинов с мечом в руке. Мы рубились на самых опасных местах и железным кулаком вдребезги разносили роялистов, ошеломленных моим бешеным натиском.

Трижды я предлагал неприятелю сдаться, и трижды он отвечал огнем, выбрав свою судьбу. Карл, глядя с колокольни собора, как в город бежит его войско, с лучшими полками бросился через мост и начал теснить наших солдат на левом берегу. Я тут же увидел опасность и вернулся помогать своим. Рукопашная была отчаянной, и говорили, что мой победный клич, который слышали обе армии, мог издать только бог браней.

К вечеру роялисты отступили к замку Рояль, а наши полки ворвались в Уорчестер. Все видели, как Карл, потеряв лошадь, бежал впереди всех.

Начался отчаянный бой в городе, превратившийся в совершенную бойню. Мы передвигались из улицы в улицу, и три тысячи роялистских трупов лежали на них высотой в два фута.

Мы захватили все пушки врага, развернули их на замок и открыли огонь. С криком «На штурм!» я бросился на замок, мы ворвались в него на плечах отступавших и все предали мечу. Никто из роялистов и шотландцев не мог выдержать нашей рукопашной. Только три тысячи кавалеристов Лесли вырвались из этого ада, и вскоре к ним присоединился Карл с дюжиной приближенных. Десять тысяч шотландцев были взяты в плен, они говорили, что от моего меча их охватил мистический ужас.

Через два дня мы пленили Лесли и всех, кто еще оставался жив. Карл II три недели как заяц бегал по полям, прячась от погони в дуплах деревьев, и все-таки ускользнул во Францию.

Я все пять часов был в огне битвы, в которой погибли 200 моих воинов.

К концу 1651 года Англии больше не грозила роялистская, ирландская и шотландская опасность. Больше никто не хотел сражаться за Стюартов. Народ стал смотреть на республику как на что-то устойчивое и прочное.

В Англии и Европе писали, что все мои сражения всегда кончались полным поражением неприятеля. Ни один мой план не потерпел крушения. Везде меня ждал успех. С небольшим войском я за девять месяцев завоевал Ирландию и покорил Шотландию за год. При Марстон-Мур и Нейсби я превратил почти проигранное сражение в полную победу. При Дрогеде, Базинге, Уорчестере я брал, и быстро, очень сильные крепости и замки, и все отмечали мои совсем небольшие потери. При Престоне и Данбаре с потерями менее пятисот воинов я уничтожил две храбрые армии в 24 и 22 тысячи солдат. Кроме Уорчестера, моя армия всегда была вдвое меньше, чем неприятельская. Все мои победы одерживались очень быстро, и я создал лучшую армию всех времен и народов.

После Уорчестера вся Европа называла меня великим полководцем. Теперь я мог сделать в Англии то, что задумал.

Великие идеи должны провозглашаться великими людьми, ибо только тогда их слышит народ. Ведь если в нынешней Англии будет хоть один богатый за счет множества бедных – какая это будет республика?!

Я понимал, что середина XVII века – не время для отмены монархий, но я хотел, чтобы все мечтали о будущем демократическом республиканском строе.

Эту идею даже я не могу осуществить сейчас. А неосуществленную идею победить нельзя! Пока она сама не победит – в умах всего человечества.

После второй Гражданской войны я стал первым лицом нации, но моя неограниченная власть не была полностью официальной. Англия была парламентской республикой. Теперь мне предстояло сделать обе Палаты достойными великого дела.

Мой секретарь Джон Мильтон писал: «Когда Господь дал победу правому делу, то людям, бывшим душой этого дела, пришлось усиленно работать среди пошлой, неразумной толпы и бороться с нею».

Я устал и хотел отдохнуть, но все было тщетно. Девять лет назад я обнажил свой меч на благо Англии ради Божественной правды. Я знал, что тайна влияния великих людей на народ, кроме цельности их натуры, дающей надежду, лежит в ореоле успехов. Теперь пришло время показать, что и в управлении терпящим крушение государственным кораблем я буду также талантлив и счастлив, как на войне. Мне уже начали говорить, что я великий человек, но я хорошо знал, что великие дела зависят от слишком большого количества факторов, чтобы приписывать их одному человеку.

Мое возвращение в Лондон опять было триумфальным. Меня задолго до столицы встречали парламент, Государственный Совет, Сити, йомены и джентльмены, увидевшие, что все причины, мешавшие возрождению страны, устранены. Мне опять подарили земли с большим доходом и в качестве резиденции предоставили бывший летний королевский дворец Хемптон-Корт.

Улицы Лондона были полны кричавшего от восторга народа, пушки били и били салют, и все говорили, что так не встречали даже Элизабет после победы над «Непобедимой Армадой». Впрочем, я знал всему этому цену.

За два последних года моих побед дела Англии значительно улучшились. Адмирал Блейк разгромил эскадру Руперта, грабившую английские купеческие суда в Атлантическом океане, роялистских пиратов в Ла-Манше, и наши торговые корабли опять начали плавать по всем морям. Военный флот был намного сильнее прежнего. 9 октября 1651 года парламент принял Навигационный акт, по которому товары вывозились только на английских судах, а ввозились на кораблях той страны, где были произведены. Сити был в восторге.

Испания и Франция признали Английскую республику, ибо нуждались в нашей дружбе. Проблема была с Голландией, с эскадрами которой наш адмирал Блейк сражался с переменным успехом. После последнего трехдневного сражения в Ла-Манше (кто?) поднял на верхушке мачты своего флагмана огромную метлу, в знак того, что выметет англичан с моря.

Все дело было, конечно, в торговом соперничестве. Две протестантские страны, имевшие многочисленных католических врагов, вместо союза объявили друг другу войну. Принятый нами Navigation Act устранил фрахтовое посредничество Голландии, неимоверно усилившейся за годы нашей революции, и убил ее монополию в мировой торговле.

Голландцы не хотели, чтоб Англия вернула господство на морях. Они заключили союз с Данией и закрыли нам выход в Балтийское море, лишив Британию и материалов для постройки кораблей. Мы назначили адмиралами нового флота полковников Блейка, Дина и Монка и не ошиблись. Они уняли голландцев.

Однако затраты на сухопутную, а затем и морскую войну были огромны. На них уходил весь бюджет республики, денежные затруднения вызывали в народе ропот. С этим надо было что-то делать.

Парламентом, из республиканского ставшего олигархическим, набивавшим свои карманы, были недовольны все. Его называли ramp, охвостьем, сквайры, йомены, офицеры. Охвостье Долгого парламента давно пора было переизбрать, но оно не хотело расходиться никогда и ни за что.

Почти два года я работал в парламенте. Мы спорили, какой быть Англии – республикой или ограниченной монархией. Все понимали, что нацию с вековыми монархическими традициями надо готовить к республике ни один год, ибо изменить все законы будет очень трудно.

Почти два года я пытался примирить и объединить индепендентов, пресвитериан и левеллеров, а парламент с упоением занимался конфискацией в свою пользу имущества 780-ти роялистов.

Я не хотел захватывать трон. Все говорили, что Главнокомандующий держал себя очень скромно и служил простым членом Государственного Совета и парламента. Не было ни одного случая, чтобы я появился перед народом в помпезном блеске. У меня нет тщеславия, как у большинства бывших республиканцев, а есть огромное желание работать на благо Британии, которая будет флагманом всего мира.

Страна была потрясена до основания. Укрепившись, все республиканцы стали преследовать свои интересы. И только моя армия олицетворяла мужество и совесть всего народа. Нас интересовало одно – религиозная свобода, хорошее управление и уничтожение злоупотреблений. В судах скопилось 23 тысячи нерассмотренных дел, ибо в правосудии творилось повальное взяточничество. В парламенте любой билль дебатировался месяцами. В нем царили болтливость и ханжество. Необходимо было его переизбрать или разогнать.

Я задумался. У меня было убеждение, что я избран Господом или Провидением для великой цели, чему доказательством служили все мои победы. Это совсем не похоже на уверенность Карла I в божественности его королевского сана. Мой внутренний голос говорил, что Англии нужна королевская власть, но без роялистской вывески, и надежный парламент. Я мыслил, как демократический аристократ.

Задачей своей жизни я считал водворение справедливости в частной и общественной жизни сограждан. Государство было средством к победе правды, права и долга над несправедливостью и бесправием. Я писал парламенту: «Позабудьте самих себя, не держитесь за вашу власть для того, чтобы обуздывать гордых и нахальных людей, нарушающих спокойствие Англии под какими бы то ни было предлогами. Поддерживайте угнетенных, прекращайте произвол всюду, где его встретите».

Все органы, подчиненные парламенту, которые я стал придумывать для его замены, оказывались неугодными народу. Никакая партия или кучка людей не может браться за составление конституции, потому что главное – не составить ее, а чтобы большинство населения ее приняло.

Я назначал конференции лучших офицеров и членов парламента. Бесконтрольная и безответственная Палата общин отказалась передать власть Учредительному собранию. Становилось очевидным, что в Англии грядет военная революция.