Читать книгу "Оливер Кромвель"

Мы должны сражаться, когда надо, и бояться Божьего суда. Да здравствует республика!

В сумерках летнего дня из ниоткуда у ворот Холмби вырос эскадрон в полном вооружении и замер как вкопанный. Стражникам с башни было хорошо видно, как появляющиеся один за одним новые эскадроны как на учениях окружали замок, делая это в полном молчании. Пресвитерианской охране стало жутко, когда на их возглас «кто у вас старший?», всадники угрюмо ответили «все старшие».

Передний воин грозно и громко произнес:

– Я корнет Джойс с поручением от Военного Совета. Откройте ворота!

Стражники, уже поняв, кто перед ними, подчинились. Железнобокие эскадрон за эскадроном въезжали в открывшиеся ворота замка и, точно зная, где и что расположено, занимали главные места обороны. Находившихся при короле пресвитерианских комиссаров молча загнали в их комнаты и поставили у них охрану. Комендант замка Грейв успел ретироваться, и со стен было хорошо видно, как он бежит от Холмби впереди своей лошади.

Джойс с конвоем, не спрашивая дороги, быстро прошел в покои короля, только что легшего в постель, и, поздоровавшись, объявил Стюарту, что завтра они уезжают. Растерянный король спросил, по какому праву офицер ворвался в его покои, тот, достав пистолет, бесстрастно ответил, что по праву армии. Карл спорил полночи, но это было то же самое, что спорить со стеной замка. Прислуга стала собирать его в дорогу.

Когда на рассвете король вышел во двор замка, перед ним в четком каре стоял кавалерийский полк Армии Нового образца.

– Кто дал вам полномочия увести меня отсюда? – раздраженно спросил Карл.

– Вот мои полномочия, – невозмутимый тридцатилетний офицер показал рукой с боевой рапирой на железнобоких, угрюмо смотревших на виновника стольких смертей их товарищей по оружию.

– Да, ваши полномочия написаны очень разборчивым почерком, – ответил Карл I Стюарт, и полк Джойса тронулся с ним на юг.

Через два дня у Кембриджа Ферфакс, Айртон и я четыре часа говорили с Карлом, после чего он был отвезен в Ньюмаркет, в штаб-квартиру армии.

Парламент получил хороший урок, и английская революция, вместо того, чтобы закончиться ничем, вступила в новый этап. Заволновался Лондон, глядя, как армия медленно приближается к столице, выпуская петиции, предостережения и обвинения врагам Англии. 5 июня было принято «Торжественное обязательство», 14 июня – «Представление армии», с требованиями свободы совести, запрета преследований за веру и удаления из парламента одиннадцати самых одиозных пресвитериан.

После того как я забрал короля у парламента, не дав произойти несчастью, он быстро терял популярность и единство. В Англии читали в памфлетах: «Если индепенденты всегда делали то, что больше всего соответствовало их целям, то пресвитериане всегда делали то, что больше всего препятствовало их планам и мешало их стремлениям». Они хотели получить максимум политических прав, успокоить разбушевавшийся народ, остановить революцию и при этом не упустить ни малейшей выгоды для себя.

Летом 1647 парламент потерял уважение народа, видевшего его двуличие.

28 июля пресвитериане организовали и оплатили волнения в Лондоне – матросы, рыбаки, рабочие, приказчики ворвались в парламент, были выбиты, ворвались, выбив двери еще раз и силой заставили спикера поставить на обсуждение вопрос о возвращении короля.

Парламентарии-индепенденты тут же выехали в армию, и я перевел ее в Ридинг, у самого Лондона. Солдаты передали мне петицию: «Нельзя больше медлить. Нельзя дать возможность врагам собрать силы для возбуждения смуты и вовлечения королевства в новую кровопролитную войну. Пока армия не войдет в столицу, ничего не будет сделано для благополучия Англии».

2 августа в Ридинге мы с Айртоном опубликовали «Основные предложения», и на следующий день армия вошла в Лондон, по которому прошла торжественным маршем, и все увидели ее колоссальную мощь. Я занял Гайд-парк железнобокими и в сопровождении гвардейцев прошел в Вестминстер, где занял свое место в Палате, поставив везде часовых.

Весь Лондон любовался моими божьими воинами, шедшими с барабанами, трубами и знаменами полк за полком. Парламент, из которого бежали одиннадцать пресвитерианских вождей, получил своего господина.

Захват короля и подчинение парламента изменили мою политику. Парламент стал Палатой лордов, армия – Палатой общин.

В гражданских войнах все становятся бешеными, и многим приходится отвечать за поступки, которые они не совершали. Господь требовал от меня в эти смутные времена хладнокровия, решительности и предусмотрительности. Я заявил:

«Под именем свободы совести не будет господства распущенности. Все, чего мы желаем, – чтобы каждый добрый гражданин, никому не мешающий и полезный родине, пользовался свободой и покровительством, согласно справедливости и настоящей государственной политике».

Дождавшись бессилия парламента, я соблюдал с ним внешнюю почтительность, но и не скрывал угрозы, подвесив над его головой меч армии, в которой стали говорить о роспуске обеих палат. Вырвав у него инициативу, я стал вести переговоры с Сити напрямую.

Я попросил свою секретную службу собрать сведения об Англии, чтобы определить, какой силой обладаю. Получилось следующее.

Из трех миллионов англичан в городах жили шестьсот тысяч человек, из них половина – мужчины. Все боеспособное население городов составляло сто пятьдесят тысяч человек, и в моей армии горожан было больше половины. Почти треть активного грамотного населения было у меня под мушкетом, и это была огромная сила, которой не было цены, ибо это был рупор народа. Я понял, что могу делать все, что нужно Британии.

Два месяца мы вели переговоры с Карлом по «Основным предложениям». Секретная служба доложила мне, что англичане не готовы к республике, им нужен монарх, но только хороший, и справедливый парламент к нему. Карл не соглашался на коренную политическую реформу страны. Он рассчитывал на вековые симпатии народа к короне. Он почти согласился принять «Основные предложения», но пресвитерианский парламент их не утвердил, требуя отказаться от религиозной терпимости. Карл пытался ссорить нас с пресвитерианами, не уступал ни в чем, обсуждал все и вся и явно решил не соблюдать никаких обязательств. Это была совсем не дипломатия, а вероломство от всей души.

Пока мы без конца болтали, в отдельных замках на востоке, западе и севере собирались недобитые кавалеры, и шотландцы опять хотели выступить за короля. Сам Карл улыбался, видя нас, и Айртон не выдержал, заявив этому лицемеру: «Вы хотите быть судьей между парламентом и армией? Так не будет. Это армия будет судьей между Вами и парламентом!» В ответ Стюарт начал кричать и угрожать, и я холодно смотрел на него. Завтра армия узнала, что пленный король отверг все ее предложения. Революционная буря надвигалась неотвратимо и начала сносить своими порывами вековые устои. Лильберн и все его многочисленные левеллеры тут же потребовали заменить привилегии короля и парламента «естественными правами человека, который рождается свободным». Эту, в принципе, правильную мысль не принимала треть Англии, и я видел это.

Услышав требования левеллеров, купцы и сквайры пришли в ярость и ужас. Люди без роду и племени решили навязать людям с положением свои идеи. Еще не хватало, чтобы основная опора парламента и армии перешла на сторону короля. Все летело к чертям, и я придумал новый план спасения Англии. В последующие годы все постоянно летело к чертям, и я постоянно придумывал новые планы по спасению страны. Такое это было время, когда все хотели изменить мир по-своему.

28 октября 1647 года в Пэтни под Лондоном началась общеармейская конференция. Мы выступали за цензовое, а левеллеры за всеобщее избирательное право. Мы не очень договорились, и через месяц на полях Уэра мне пришлось успокоить два взбунтовавшихся полка всего одним расстрелом зачинщика. Не то было время, чтобы раскалываться еще раз и воевать против двух третей Англии.

Мы приняли Agreement the People, народное соглашение, пока не допустившее раскола. Кроме военного, я создал Политический Совет армии из выборных солдат и офицеров. Я одновременно боролся с вероломным королем, пресвитерианами в парламенте и левеллерами в армии, и все видели, что только это не дает стране погрузиться в хаос. Я выступил в парламенте:

«Меня упрекают в том, что я скор и настойчив. Это особенность таких людей как я. Мы все думаем, что черт не так страшен, как его малюют, и идем вскачь прямо перед собой. Мы медленно обсуждаем, но скоро действуем, и в этом наша сила.

Мы должны быть едины, ибо сегодня парламент – единственный авторитет в стране. Не давайте людям сеять недовольство и тормозить дело, запутывая его длинными спорами и ненужными противоречиями. Он ли прав, я ли прав, но если мы разделимся, то оба будем неправы. Мы все – одна нация и должны считаться только с благом Англии. Важно не то, что нравится, а то, что нужно Англии!»

Я убедил не всех в том, что не все приятное им следует осуществлять для всей страны. К сожалению, демократическое правление, основанное на общественном мнении, часто дает перевес невежеству над знанием, нахальству над благоразумием, крикуну над мыслителем, но оно все равно лучше, чем оголтелый абсолютизм Стюарта!

С Карлом, не дававшим развиваться стране и бывшим упрямым до рвоты в отстаивании абсолютизма, надо было кончать, ибо страна уже семь лет жила ненормальной жизнью. Мне докладывали, что он готовит интервенцию. Ну что же, надо было ему помочь в очередной, теперь уже в последний, раз вызвать к себе ненависть народа, что позволит судить этого Человека Кровавого, как его уже давно называли в Англии.

Конференции армии в Пэтни продолжались, накаляясь до предела. Я вызвал к себе полковников Уолли и Хеммонда и назначил первого комендантом Хемптон-Корта, в котором содержался король, а второго комендантом острова Уайт на юге Англии. Я долго говорил с ними, и оба согласились со мной. Затем я приказал военному флоту блокировать Уайт от материка наглухо к 10 ноября.

Я выступил на общем Военно-политическом совете армии в Пэтни:

«Только то прочно, что добыто мирными переговорами, а не силой, которое не прочно. Говорю вам: гонитесь за тем, что вам нужно, а силой вы получите только ненужное и неустойчивое.

Стоит ли ссориться со всякой собакой, которая залает на тебя на улице? Пусть армия не увлекается ни гневом, ни самоуверенностью, а слушается только разума и серьезных живых доказательств. Приобретенное мирным соглашением будет прочно принадлежать и нам, и нашему потомству».

Шотландцы уже были готовы предоставить королю свою армию. 10 ноября утром мне принесли протокол конференции, в котором солдаты называли его тираном и удивлялись, почему короля нельзя убить, если можно с ним сражаться? Я тут же отправил этот протокол Уолли, который ночью показал его Карлу и сказал, что охрана дворца будет усилена. Поздно ночью Карл с двумя приближенными, один из которых посоветовал ему укрыться в Керисбрукском замке на острове Уайт, покинул Хемптон-Корт через калитку для прислуги и поскакал на юг.

Королю не мешали. Я доложил спикеру парламента о побеге ровно в полночь из Хемптон-Корта. Через два дня Карл был взят под стражу прямо в Керисбрукском замке железнобокими во главе с полковником Хеммондом. В тот же день я доложил в парламенте, что бежавший король находится в надежных руках, и все видели, что я доволен. Какой-то умный пресвитерианин даже крикнул с места, что король по странному стечению обстоятельств попал именно туда, куда нужно было Кромвелю! В ответ мои железнобокие привели в Палату восемь захваченных ими шотландцев, которые пытались выкрасть Карла, чтобы начать новую Гражданскую войну. В Палате поднялись шум и скандал.

Я встал и устало пошел домой, к семье, в дом на Друри-лейн. Все шло своим чередом, и мы как всегда опережали врагов. Тиранов следует низвергать таким способом, о котором христиане грядущих веков будут вспоминать с почтением, а другие тираны – с ужасом, особенно когда делаешь это впервые в истории.

Карл хотел войны с народом до победного конца, и нужно было низвергнуть этот трон, организатора тысяч и тысяч смертей. Пуритане заявили, что вина в пролитии крови лежит на всей стране до тех пор, пока главный виновник не искупит своих грехов этой же кровью. Армия была готова к новым сражениям.

На Военном совете мы составили план будущей кампании так, чтобы она стала молниеносной. Готовились роялистские мятежи на юге, в роялистском до сих пор Уэльсе, и мы решили подавить их раз и навсегда и в самый нужный момент. Проблемой были сорок тысяч шотландцев, готовых вторгнуться на север Англии. Они почему-то не думали о том, что я вскоре приду к ним в гости с моими железнобокими – от души поблагодарить их за удар в спину в самый опасный для Англии момент.

Король традиционно готовился начать войну по окончанию зимы, и я знал о его планах все, ибо на острове Уайт было несколько самых толковых моих агентов. Две трети англичан, которые не мыслили Британии без короля, должны сами захотеть избавиться от него. Только мирное соглашение долговечно.

В армии мутили воду левеллеры, особенно полк Роберта Лильберна, брата их главы Джона. Они явно не понимали, что льют воду на мельницу роялистов. Айртон написал «Главы предложений армии», которые она обсуждала с невиданным пылом:

«Мы не наемная армия, но созваны для защиты свободы, наших собственных и народных прав. Мы подняли оружие сознательно и обдуманно для того, чтобы бороться против произвола, насилия и угнетения, против всяких партий и частных интересов». Я ответил солдатам после появления «Народного соглашения», напомнив им, что в каждом воинском ранце лежит Библия:

«Претензии и желания, выраженные в вашем плане конституции, весьма разумны, и если бы мы могли прямо перескочить от одного рода правления к другому, то никто с вами и спорить бы не стал. Но легко ли будет сделать этот скачок? Почему вы знаете, что другие не предложат плана конституции столь же разумного? Этому конца не будет! А что же выйдет, как вы думаете, из бесконечных споров о конституции? Опять война, опять смуты, и мы будем вечно драться друг с другом? Это приведет к полному разорению страны.

Даже если бы против вашего Народного соглашения никто не спорил, то и тогда мы прежде всего должны обдумать не только его последствия, но и средства проведения в жизнь. Подумайте хорошенько, своевременно ли это, в таком ли настроении находится страна, чтобы принять то, что вы предлагаете.

Страсти на общем совете армии разгорелись нешуточные. Мне ответил полковник Рейнсборо: «Вы говорите об опасности разъединиться. Но если предложения вполне честны, то почему же они должны разъединить нас? Вы говорите о затруднениях, но если все дело в них, то зачем было начинать войну, зачем было драться?»

Я ответил ему также запальчиво: «Я скорее сложу свои полномочия и уйду из армии, чем останусь видеть, что мы не сошлись, а наша родина должна распасться на куски. Я погибну прежде, чем помешаю нашему единению».

Один из левеллеров заявил, что народная свобода должна быть выше законов и авторитетов. Айртона это взбесило: «В ваших словах я вижу яд! Я не знаю других оснований для справедливости, как взаимный договор, обязательство, нас связывающее. Добровольно подписанные обязательства должны быть строго соблюдены!»

Я попытался закончить спор: «Армия должна слиться воедино. Господь нас соединит и поведет по одному пути раньше, чем мы, разойдясь в разные стороны, все погибнем. Меня это очень беспокоит. Я готов скорее уступить вам, считая себя правым, чем подвергнуть страну опасности из-за наших распрей».

Полковник Гофф предложил на следующее утро устроить молитвенное собрание, что и было сделано. Большая часть армии согласилась со мной, но не вся, и все это было через несколько дней после побега Карла из Хемптон-Корта, когда я должен был заниматься другими делами. Я занимался всем, что было нужно армии, и спал урывками.

18 ноября пять левеллеровских полков вручили Ферфаксу «Правильно изложенное дело армии». Они требовали установления в Англии демократической конституции с гражданскими правами и свободой совести для всех, которые не могли быть отменены никем. «Дело» не упоминало ни о короле, ни о Палате лордов и вводило всеобщее избирательное право для всех взрослых мужчин. Оно требовало отмены монополии, но с запретом крупных торговых компаний, введение свободы торговли, возвращения отгороженной вельможами общинной земли.

Я представил, что скажет могущественный лондонский Сити и еще половина Англии, назначил новое обсуждение в Путненской церкви и продолжил искать компромисс.

Мы попытались составить «Народное соглашение». Первым выступил я: «Основа и верховная власть заложены в народе и должны быть определены им в лице его представителей». После меня заговорил мой зять Айртон: «Основная задача всякого общества – обеспечение порядка. Поэтому и власть должна быть в руках тех сословий, которые заинтересованы в его защите. Нельзя уничтожать всякое имущество и собственность. Всеобщее избирательное право пока невозможно, но солдаты, конечно, его получат».

Я заявил, что буду поддерживать то, на чем мы должны объединиться. Если это будет иметь хоть видимость власти, я ухвачусь за нее и не выпущу, хоть бы она походила на зайца, переплывающего Темзу.

Заявление о том, что парламент будет переизбран при первой возможности никого не устроило. В середине ноября пять моих полков собрались на Кирбуш Фильд. Офицеры с трудом успокоили солдат, а мне пришлось ворваться в ряды последнего полка, который все-таки покорился. Большая кровь была предотвращена. Выступления в Херстее и Уэре закончились расстрелом одного из трех зачинщиков, выбранного по жребию.

Армию объединил Карл. Ненавистью к нему, Человеку Кровавому, всех солдат. Секретная служба вызвала меня на остров Уайт, и было зачем.

Должен сказать, что с 1647 года я постоянно жил среди опасностей, угрожавших со всех сторон. Джон Терлоу, мой добрый друг, возглавил Секретную службу и всю полицию Англии только после ирландского и шотландского походов, дав мне вздохнуть и спокойно работать.

А до этого три года шли постоянные заговоры и покушения на мою жизнь. Многие годы я постоянно был близок к смерти. 1648 год стал одним из самых тяжелых. Восстания, заговоры и покушения сыпались одно за другим, а в начале марта началась вторая гражданская война. Я писал друзьям: «Самым главным в этом году стало не только уличение и наказание вредных людей, но и устранение договора с королем. Без этого мы бы отдали в его руки все, что нам дорого, и общественная безопасность превратилась бы в клочок бумаги».

В самом конце декабря 1647 года я тайно прибыл на остров Уайт и своими глазами видел, как Карл, систематически отказываясь от всех предложений парламента, подписал соглашение с шотландцами, которое в его присутствии было положено в свинцовый ящик и закопано в левом углу сада Керисбрукского замка. Весной сорокатысячная шотландская армия должна была ворваться в Англию и восстановить Карла Стюарта на престоле.

Джон Терлоу часто говорил, что нет ничего тайного, которое не стало бы явным. О договоре Карла с шотландцами о новой войне узнала вся Англия, и в Палату общин была внесена петиция о предании короля суду за то, что он хотел вовлечь страну в новые смуты и уничтожить парламент. Петиция не прошла, что лишь подтвердило мои опасения о том, что Стюарта можно будет судить только после начала им боевых действий, которые англичане почувствуют на своей шкуре и откажутся тогда от поддержки пресвитериан.

3 января 1648 года я провел в парламенте билль «О прекращении переговоров с королем», и газеты писали, что «Кромвель во время своей речи держал руку на мече и плевался огнем». Несмотря на это, пресвитериане продолжили переговоры с Карлом.

Парламент, окончательно расколовшийся на две неравноценные части, спал и видел, как бросить меня на скамью подсудимых. Земля уходила из-под ног, и вместо нее появлялось зловонное болото, в центре которого восседал Карл, которому нельзя было верить, ибо он не держал своего слова.

Натуру человека изменить нельзя, и народ во главе с Сити хотел быстрого окончания восьмилетней смуты, разорившей Англию. В Лондоне то и дело возникали беспорядки и волнения безработных, в провинции нестройные толпы расхаживали с криками в честь короля, и мои полки разгоняли группы крестьян, прозванных «дубинщиками», занимавшихся грабежами.

Для безопасности моя семья с Друри-лейн переехали на Кинге-стрит, где в доме-крепости я начал проводить совещания своих сторонников, обсуждавших создание в Англии республики. Я сказал своим товарищам, что сейчас, в 1648 году, «республика желательна, но неосуществима» и форму правления нам может указать только Провидение.

Я провел две конференции с пресвитерианами, но вместо объединения перед лицом новой опасности все предались бесконечным спорам о преимуществах монархического, аристократического или республиканского правления. Выведенный из терпения, я бросил подушку для сидения в главного болтуна и ушел с конференции, зная, что над Англией вот-вот должна разразиться гроза.

Не успел я установить в своей крайне политизированной армии надлежащую дисциплину, оставив только Военный Совет из офицеров, как в Южном Уэльсе подняли королевский штандарт, и вскоре все местные крепости были в руках роялистов. В середине апреля роялист Гамильтон взял верх над сторонником парламента Арджилем, и Эдинбург объявил о вторжении в Англию шотландской армии для защиты короля и пресвитерианской веры.

Ждавший этого парламент 28 апреля принял билль о том, чтобы оставить в стране монархию Стюартов без изменений и продолжить переговоры с Карлом. Еще через день обе палаты утвердили «Ордонанс о безоговорочном пресечении богохульства и ересей». За отрицание учений о святой Троице, божественной природе Христа, воскресения и Страшного Суда была введена смертная казнь. Все англичане с мая 1648 года были обязаны по воскресеньям посещать официальную пресвитерианскую церковь, в которой задавать священнику вопросы запрещалось.

Это был удар по моей армии, в которой была свобода совести и велись постоянные богословские споры.

В ярости с темным лицом я прибыл в штаб-квартиру Англии в Виндзоре. На следующий день началось всеармейское молитвенное собрание, в очень торжественной форме продолжавшееся три дня. Мы пели псалмы и молились за то, чтобы Господь не гневался на Англию и больше не делал ее ареной бедствий. Мы приняли резолюцию, что величайший грех армии состоит в потере сердечной красоты и в увлечении политикой. Корнем всех зол были признаны переговоры с королем, к которым привел нас недостаток веры. Единогласно было принято решение – сражаться со всеми врагами до последней капли крови, и если Господь приведет нас одержать победу, то призвать к суду Карла Стюарта, Человека Кровавого, из-за которого на Англию обрушилось так много бедствий.

В армии, превратившейся в железный кулак, опять возник боевой дух Нейсби, и я был счастлив, как и мы все. Когда шотландская армия объявила ультиматум, что парламент должен запретить в Англии свободомыслие и вернуть на трон Карла, тут же принятый обеими палатами, мы даже не улыбнулись. Шотландия командует Англией? Пожалуйста, только сначала пусть попросит на это разрешение у моей Армии Нового образца!

Против нас были обе Палаты парламента, лендлорды, часть Сити, епископы и все пресвитериане, католическая Ирландия, роялистская Шотландия, Уэльс, часть деревенской Англии и половина взбунтовавшегося военно-морского флота. Вдруг колесо истории закрутилось все быстрее и быстрее, и мы были в кольце врагов, больше похожих на бешеных собак, вдесятеро больших нас.

Мои герои, мои железнобокие божьи воины, которых было двадцать тысяч против двухсот, разбили их всех!

С апреля по декабрь 1648 года я находился среди них и был счастлив, как никогда раньше. У нас получалось все, что было задумано, и никто не мог нам противостоять, ибо нас вел сам Господь.