Читать книгу "Оливер Кромвель"

Двенадцать лет королевская власть расшатывала саму себя и страну. Население осмелело и не платило налогов, неутвержденных парламентом. Карл попробовал взять деньги в Сити, этой пуританской крепости, но у него ничего не вышло. За это время шотландская армия разбила королевских кавалеров в Ньюборне, взяла Ньюкасль и дошла до Дорхема.

3 ноября 1640 года Карл I сквозь зубы созвал Долгий парламент, которому предстояло лишить его короны и головы.

Я опять был выбран от Кембриджа, выиграв у королевского кандидата, и моя спокойная жизнь закончилась навсегда.

В Палате лордов было избрано сто пятьдесят пэров, половина из которых получила свои титулы недавно, но даже они были недовольны королем. Палата общин состояла из девяноста представителей графств и четырехсот представителей городов и сельских местечек, посылавших в нее местных сквайров. Лондон представляли лорд-мэр и четверо самых богатых купцов, пользовавшихся огромным влиянием.

Из 496 членов, заседавших в Коротком парламенте, в Долгий прошли только одна треть, остальные были новыми, не из знати. Из них только девяносто стояли за короля. Долгий парламент собрал цвет английской нации, лучших представителей сельских джентльменов и горожан, получивших образование в Оксфордском и Кембриджском университетах.

Мы сразу, а я уже был в Вестминстере как рыба в воде среди своей многочисленной родни, предъявили свои требования Карлу:

«Беззаконию короны должен быть положен конец. Парламент должен получить гарантии, обеспечивающие его права. Епископальная церковь должна быть реформирована и лишена королевской опеки». Мы уже не ссылались на древние хартии и не занимались юридическим крючкотворством.

Мы все были единодушны в одном – наказать губивших Англию предателя Страффорда и Лода. В самом начале сессии началась драма. В Палате была создана комиссия по расследованию их деятельности. Узнав, что Страффорд хочет обвинить Пима в государственной измене из-за переговоров с шотландцами, парламент вызвал его из Ирландии на допрос. В сложной игре ставкой были их головы. Карл клялся в неприкосновенности своего любимца, но едва ли в английской истории королевское обещание было так скоро нарушено.

Пим во главе трехсот депутатов успел первым. Графу было предъявлено обвинение в государственной измене, доказать которую юридически было невозможно. Парламент эти тонкости больше не интересовали. Карл, гарантировавший фавориту неприкосновенность, вдруг увидел, что у нас исчезли к нему не только внешняя почтительность, но и вообще страх перед обнаглевшей короной. В присутствии Стюарта депутаты громко разговаривали, курили и даже пили пиво из бутылок. Мы все требовали у ошарашенного короля голову своего врага.

В Англии началась открытая борьба за власть, в которой все решал лондонский Сити. 3 мая 1641 года парламент собрал у Вестминстера огромную демонстрацию под лозунгами «Правосудия! Долой великих преступников!». На следующий день еще большая и вооруженная манифестация прошла от Вестминстера до Уайтхолла, который перепуганные придворные пытались забаррикадировать под насмешливые выкрики толпы.

Вероломный деспот, впервые увидевший, что может его народ, испугался. Он уступил парламенту, и вместо пуритан в Тауэре оказался Страффорд, а вскоре и Лод, были выпущены все заключенные депутаты и отменена цензура.

Суд шел две недели. Всесильный министр заслужил всеобщую ненависть. Страффорд олицетворял собой беззаконие и произвол и собрал проклятья со всей страны. Англия, Шотландия и Ирландия добивались возможности искупить свои страдания казнью ненавистного фаворита.

Улики были смутны, но теперь это ничего не значило. Его обвинитель и мой брат Оливер Сент-Джон сказал в Палате лордов: «Зачем мы будем стесняться законами при суде над человеком, который сам никогда законами не стеснялся? У нас есть общие правила относительно охоты за зайцами и оленями, потому что они мирные животные. Но существуют ли какие-то правила для охоты на волков и вообще на диких животных? Мы просто бьем их, где встретим!»

Во всех революциях все происходило именно так: моя или твоя голова. Страффорд заслужил звание врага общества, поправ его главные права. Он был опасен для государства. Король присутствовал на всех заседаниях, а его кавалеры пытались освободить Страффорда из Тауэра. Отвергнув все виды наказания, парламент со словами «лучшее изгнание есть смерть» принял билль о казни.

Король колебался, и тогда советники объявили ему, что совесть, оказывается, бывает частная для себя и общественная для публики. Карл подписал смертный приговор, и 12 мая Страффорд был казнен.

Карл был мстителен пропорционально своему бессилию, и безнаказанно задеть его было нельзя. Не имея возможности противостоять парламенту, король подписал билли о ликвидации Звездной Палаты и Высокой комиссии, отменил корабельную подать и согласился не распускать парламент, пока он сам себя не распустит.

Я стал членом восемнадцати парламентских комиссий и с головой окунулся в реформу церкви и устранение последствий королевского произвола в родном Кембриджшире. Долгий парламент успешно ломал абсолютную монархию Стюартов. Был отменен судебный произвол и установлено доминирование права, включая морское и торговое. Эта великая победа парламента сохранила вековые представления англичан о верховенстве закона, который не может быть изменен даже королем, а только парламентом. Закон, который был выше королевской власти, стал щитом английских свобод, и это оказало глубочайшее влияние на Британию.

Парламент отменил все незаконные королевские законы о налогах и запретил их сбор. Теперь Карл зависел от парламента, а не наоборот. До весны 1641 года в Англии понятия «король» и «государство» были одинаковы. Теперь всех важных преступников обвиняли не в измене королю, а в государственной измене.

Я участвовал в делах практических, хотя Пим поручал мне выполнять некоторые политические инициативы, в том числе «Трехлетний акт» и отмену епископства. В августе Карл уехал из Лондона «для осмотра северных провинций», но мы тут же узнали, что он тайно собирает против парламента армию. Он вовремя обнажил меч, этот Стюарт. В победившем парламенте уже началась борьба между пресвитерианами, индепендентами и левеллерами. Тесно сплоченные ряды обеих палат расстроились, подтверждая печальный закон человеческого несовершенства. Политика, вера, обаяние вождей, страсти – это всегда делило людей на группы, мешающие друг другу, а не работающие во благо общества.

Король, однако, не успел воспользоваться моментом, застряв в родном Эдинбурге. Для управления Англией парламент избрал Временное правительство во главе с Пимом и отправил в Шотландию для наблюдения за королем моего брата Джона Гемпдена.

В октябре напряжение достигло предела. Я предложил создать парламентскую армию во главе с графом Эссексом. Карл, не думая о топоре революции, писал в Лондон своему государственному секретарю, что бесившее всех епископское устройство церкви незыблемо: «Повелеваю вам уверить моих подданных, что я остаюсь верен учению Англиканской церкви в том виде, в котором оно было установлено моим отцом, и я решился умереть за него».

Парламент заявил в «Корнях и ветвях»: «Епископы являются главной причиной многих бедствий, притеснений и обид, причиняемых совести, свободе и имуществу подданных. Прелаты штрафуют, арестовывают и сажают в тюрьмы людей любого звания, врываются в их дома, захватывают их имущество, устраняют их от должностей, разделяют мужей и жен. Люди не получают защиты от судей, запуганных властью прелатов».

Этот билль обсуждался до лета и был провален пресвитерианами, которых в парламенте было большинство. Мы, индепенденты, говорили, что в делах совести решает только Бог. Мой будущий секретарь и поэт Джон Мильтон писал в трактате «О власти королей и сановников», который читала вся Англия: «Люди по природе своей свободные и должны оставаться свободными всегда. Весь народ – источник и носитель высшей суверенной власти, которую вручает уполномоченным, и они должны точно выполнять его поручения, неважно, король это или магистрат.

Правители должны действовать на благо народа, подчиняясь закону. Если они правят плохо, народ через парламент их карает. При этом избирательное право должно быть у средних сословий, среди которых больше всего умных и дельных людей».

Мы, индепенденты, говорили: «Государство создано свободным соглашением людей. Они учредили власть, они ее и аннулируют. Если король злоупотребляет властью, народ ее свергает».

Мы понимали, что собственность не порождается властью, а создает ее, и нам нужна конституционная монархия и даже республика.

Ночью 22 ноября 1641 года после бурных прений большинством в одиннадцать голосов была принята «Великая ремонстрация» – увещевание. Спорщики после шестнадцати часов дебатов вытащили шпаги, и только мой брат Джон Гемпден остановил их. Когда мы едва живые покидали Вестминстер-холл, я заявил Фолкленду: «Если бы этот призыв к оружию был отвергнут, я в ближайшее утро продал бы все что имею и покинул бы Англию навсегда, как и многие другие».

Ремонстрация была призывом к оружию, и ее принятие означало, что королевская власть не вернется. Пока. В Англии бушевали страсти, Томас Гоббс написал «Философское начало учения о гражданине», а через несколько лет – «Материю, форму и власть государства церковного и гражданского». Он доказывал несовместимые вещи. Все люди равны, и каждый имеет право на все. Все люди себялюбивы, честолюбивы, жадны, трусливы, завистливы, поэтому человек человеку волк. В ближайшем будущем фатально неизбежна война всех против всех. Это естественное состояние рода человеческого. При этом в условиях войны всех против всех право на все значит право ни на что.

Это было сильное описание нравов рождавшегося Нового мира, приближение которого чувствовали все. Обсуждение трактатов Гоббса было долгим, бурным и повсеместным.

Над всеми страстями доминирует страх смерти и инстинкт самосохранения. Их пытается контролировать разум, то есть способность каждого человека здраво рассуждать. Люди должны жить мирно. Только сильное государство, созданное обществом, может покончить с войной всех против всех. Оно должно гарантировать подданным возможность делать все то, что не запрещено законом, и поощрять всякого рода промыслы. Сила закона должна применяться не против тех, кто заблуждается, а против самих заблуждений. Высший закон – благо народа, ибо государство установлено не ради себя самого, а ради людей, ибо оно создано не теологами, а разумом и опытом.

Вожди парламента, банкиры, значительные люди Сити ежедневно обедали дома у Пима, где обсуждались все дела государства. Союз Вестминстера и Гиллдхола с каждым днем становился все теснее. Все понимали, что дух народной революции питается духом королевской реакции. Все шло своим чередом, и через полгода с абсолютизмом было бы покончено.

Внезапно все изменилось, и время потекло намного быстрее. Тогда я впервые подумал, что никто не поднимается так высоко, как тот, кто не знает, куда идет, и великие люди никогда не строят себе плана во всех подробностях, ибо их гений – в интуиции.

Карл I Стюарт и Генриетта-Мария сами рыли себе яму, не думая в нее попасть. Не вышло по-королевски. Мы все не раз смотрели пьесы Шекспира, который как будто написал о Карле I Стюарте в своих трагедиях:

«Достоинства владык – воздержанность, твердость, правда, справедливость, усердие, скромность, доброта, терпение, сила, смелость, благочестие – ему чуждо все!»

Пусть ночь длинна, а все же день придет! Сквайр, джентри, пуританин – и один в поле воин

В конце ноября 1641 года Англия узнала о кровавой резне англичан в Ирландии. Королевские наместники годами грабили ирландцев направо и налево, многие из них потеряли свою землю и лишились средств к существованию. В их среде шныряли испанские монахи, сея религиозный католический фанатизм, и хорошо были видны интриги Генриетты-Марии.

Колонистов на Ирландских землях резали тысячами, целыми семьями, не оставляя наследников, сжигали их дома и уничтожали имущество. За три года ирландского восстания погибло более двадцати тысяч англичан. У Англии появился беспощадный мстительный враг, смывавший кровью невинных вековые обиды. Англичане вдруг увидели, что союзники короля убивают их тысячами, не щадя ни женщин, ни детей. Это довело их до бешенства. Слух о том, что Ирландия встала по приказу короля и королевы, с быстротой молнии распространился по стране.

Парламент объявил: «Если вы хотите жить – защищайтесь!» Я сказал в Палате, что ирландское восстание – атака католицизма на Англию.

Король, не получив поддержку в Шотландии, в начале зимы вернулся в Лондон и начал ссорить все группы парламента между собой. Он снял парламентскую охрану, и мы заменили ее своей милицией. Завязалась отчаянная борьба. Палата лордов не подписала билль о переподчинении милиции, и Палата общин объявила ее частным собранием, не сочувствующим чаяниям народа. Пэры, видевшие, какая толпа народа окружила Вестминстер в ночь на 22 ноября, испугались.

В воздухе запахло порохом. Сторонники короля с оружием собирались у Уайт-холла, сторонники парламента с палками – у Вестминстера. Каждый день между ними происходили стычки и потасовки. Король попытался сменить нашего коменданта Тауэра и захватить его. Это вызвало такой всеобщий взрыв ярости, что король отступил и предложил Пиму возглавить правительство, во главе которого наш вождь был.

2 января 1642 года Карл отверг двести пунктов «Великой ремонстрации», перечислявшей все беды и злоупотребления, совершенные в 1628 – 1640 годах, и обвинил лидеров парламента во главе с Пимом и двумя моими братьями в измене. 3 января он послал в Палату отряд солдат арестовать наших вождей. Худшего поступка этот двуличный король совершить не мог. Парламент забаррикадировался и, узнав, что кавалеры проводят обыски в домах депутатов и опечатывают их бумаги, тут же приказал арестовать их самих, что и было сделано. У парламента собрался весь взбешенный Лондон.

На следующий день сошедший с ума от злобы Карл пришел в парламент сам арестовать депутатов, которые укрылись в Сити. У короля было три сотни кавалеров, у нас – тридцать тысяч разъяренных лондонцев. Не солоно хлебавши, Карл, нарушивший древний запрет появляться в парламенте, шел мимо рядов грозно молчавших депутатов. В следующий раз он зашел в Вестминстер уже преступником выслушать свой смертный приговор.

Наутро потерявший остатки благоразумия Карл пришел с кавалерами в Гилдхолл требовать выдачи пятерых парламентариев, был с презрением отвергнут и с позором вернулся в Уайтхолл, отказавшись предоставить членам Палаты общин неприкосновенность.

Англия взорвалась, увидев воочию безумное нарушение закона и честного слова монархом. Сообразив наконец, что дело плохо, Стюарт 10 января уехал из Лондона в тот момент, когда Джон Пим, Уильям Строуд, Джон Гемпден, Дензил Холлис и Артур Хэзльриг с триумфом были на руках внесены в парламент.

Карл уехал в северный Йорк, поближе к Шотландии. Парламент создал Комитет по управлению государством. Мы, индепенденты, думали, что компромиссы с вероломным королем больше невозможны. Пресвитериане, составлявшие большинство Палаты общин, думали по-другому.

В знаковый для меня день 14 января 1642 года я, Оливер Кромвель, предложил создать в парламенте Совет Обороны и пожертвовал на создание армии тысячу фунтов стерлингов, двойной годовой доход нашего поместья. Палата приняла мое предложение: «Для защиты парламента и всех тех, кто подчинится его биллям, а также для охраны истинной веры, законов свободы и мира в королевстве да будет создана народная армия!»

Когда парламент объявил о сборе пожертвований, в течение десяти дней в Вестминстер было принесено людьми такое несметное количество серебра, золота и драгоценностей, что не хватало людей, чтоб их принимать, и места, чтоб складывать.

Горе королю, которого ненавидит народ. Тогда еще никто не знал, что противостоять Карлу I Стюарту смогу только я, Оливер Кромвель, сельский джентльмен из Кембриджа.

Англия разделилась надвое и готовилась воевать. Короля, отправившего семью во Францию, поддерживали сельские, северо-западные графства. Богатые юго-восточные графства встали на сторону парламента. Дворяне, сквайры, купцы, лавочники, ремесленники, подмастерья, извозчики, домашние слуги, работники, батраки вступали в армию «круглоголовых», как презрительно называли кавалеры наших воинов, не имевших локонов. С севера в Англию входила двадцатитысячная шотландская армия, на западе полыхала Ирландия, а в центре разгоралась Гражданская война.

Первая кровь англичан была пролита летом. 22 августа Карл в Ноттингеме приказал всем своим вассалам придти к нему для войны с парламентом. На его сторону встали лорды-аристократы, крупные землевладельцы, купцы-монополисты. Поднятый им на крепостной башне штандарт свалила буря, и о таком начале Гражданской войны быстро узнала вся страна.

Я, человек действия, уехал из Лондона в Кембридж 10 августа, быстро сформировал из своих родственников и сторонников небольшой кавалерийский отряд и не стал терять времени даром. Мы захватили в местном замке большой склад оружия и на Большой Северной дороге перехватили вооруженный конвой, перевозивший Карлу в Йорк груды серебра.

Я верил в свое прямое общение с Иеговой. Если бы кто-то признал интересы веры и нации неважными, то я желал бы, чтоб дух мой навсегда отвернулся от такого человека. Я никогда не командовал ни одним солдатом, не видел ни одной битвы и никогда не учился военному делу. По окончании Гражданской войны меня стали называть великим полководцем. Кто дал мне этот воинский талант и открыл во мне это предназначение, как не Господь?

Я стал смел и осторожен, мягок и тверд, спокоен и решителен, благоразумен и рисков, имел холодную голову и горячее сердце. Все стали говорить, что я удивительно проницателен. Мою непоколебимую самостоятельность многие принимали за упрямство, быстроту мысли – за коварство, настойчивость в достижении цели – за самопоклонение. Они не понимали, что Иегова предназначил меня для того, чтобы сделать Англию образцом для всего мира.

1 сентября мой кавалерийский эскадрон в восемьдесят сабель вышел из Хантингдона к парламентской армии лорда Эссекса. Я набрал в свой эскадрон таких людей, которые имели страх Божий перед собой, чтобы они имели сознание того, что они делают. И с этого дня они никогда не были разбиты и, где бы ни сталкивались с врагом, всегда побеждали. Воистину, это дело славы Божьей: нужно иметь в строю людей верующих.

Вскоре мой пуританский эскадрон вырос до двух полков из четырнадцати эскадронов восьмисот сорока воинов. Это были мои солдаты New Model, не знавшие, что впереди два года хаотичных сражений и спасение Англии в битве Марстон-Мур нашей армией Нового образца.

Король, тянувший время для увеличения своих сил, прислал в парламент парламентеров, объявив, что согласен «на полную реформу религии и удовлетворение всех разумных желаний парламента». Мы не поверили ни одному его слову и приняли декларацию, требуя, чтобы Карл «лишил своего покровительства лиц, кои будут объявлены преступниками, с конфискацией имущества и передачей его добрым и благонамеренным подданным, которые денежными займами или иными средствами помогали государству в час крайней опасности».

Все, кто был за короля, были объявлены вне закона. Они бросились в лагерь Карла на севере, и мы могли больше не бояться удара в спину. В наших руках был Лондон с его огромной финансовой мощью, огромным флотом и юго-восточными графствами и их горожанами, сквайрами и йоменами. За королем были вековые традиции трона, как опоры порядка. На его стороне были кавалеры, обученные воевать в конном строю, метко стрелявшие и хорошо владевшие мечами. Командующим кавалерией король назначил принца Руперта, сына своей сестры, королевы чешской, ставшего опорой его армии.

Наша парламентская армия из ревностных пуритан пока еще была толпой вооруженных граждан, незнакомых с военным делом. Линия от Флемборо-Хэда до Плимута разделила Англию надвое, и теперь многое зависело от военного счастья.

Времена на Острове настали суровые. Противники стали доказывать свою правоту мечами. Кавалеры, презрительные, необузданные, всегда готовые проливать свою и чужую кровь, встали против «круглоголовых», суровых, упрямых, мстивших, подобно героям Ветхого Завета ханаанеянам за оскорбление Иеговы.

Поскольку боевого опыта и искусных военачальников ни та, ни другая сторона не имели, плана кампании тоже, первое время боевые действия ограничивались случайными осадами и стычками.

Пехота с пушками строилась в центре, кавалерия – на флангах. Оба фронта бросались друг на друга и дрались до тех пор, пока кто-то первым не отступал и бежал. Один фланг атаковался, другой атаковал сам, бои кончались ничем, или блестящими стычками, или необъяснимыми припадками паники, непродуманные атаки сменялись бесцельными продвижениями войск.

Главными в сражении были мечи и семнадцатифутовые пики. Пушки были хороши при осаде крепостей, но не в поле. Мушкеты на подпорках стреляли медленно, недалеко и неточно, сложно заряжались, а сам порох был слаб. Основной удар наносила кавалерия, кирасиры и драгуны, и определяла исход сражения.

Первые успехи в Гражданской войне Карлу приносила кавалерия Руперта, но недисциплинированные кавалеры ленились доводить дело до конца. Их победы были бессмысленны. Рассеянные парламентские полки собирались вновь, учась воевать. Парламент от войны не отказывался, ибо король на уступки не шел. В первый период Гражданской войны мы, индепенденты, были в меньшинстве и не имели решающего влияния на ход событий.

Я на ходу учился военному искусству у офицера, отлично воевавшего в Голландии, и сразу понял силу кавалерии. Я обучал своих пуритан по-своему, дружным и строгим поворотам, аллюрам, равнению, условным сигналам и стрельбе. Со своим эскадроном в чине капитана я, конечно, участвовал в первой серьезной битве Гражданской войны.

Ожесточение все больше и больше охватывало английское общество. Из всех графств приехали депутации со списками сотен и тысяч злоупотреблений и преступлений королевских слуг за двадцать лет. Толпы горожан и йоменов со всей Англии несли свои жалобы в Вестминстер. Двор был объят ужасом, читая списки королевских слуг, объявленных парламентом государственными преступниками. Все его злоупотребления стали гласными и известными всей стране после публикации их парламентом. Самовластие было парализовано, и несколько епископов и крупных государственных воров даже умерли с испугу. Всех участников тирании, всех до единого, переписали и вытащили на свет Божий.

Если бы Карл в этот момент восстановил справедливость и наказал виновных, никакой великой революции не было бы. Вместо этого королевская армия пошла на Лондон. Мы все увидели вдруг, что Карл не считал нас за людей. Он был неспособен сам обдумывать свои решения и слушал советы своих фаворитов, неумных и недалеких. Королю было все равно, что думает о нем народ, и народ отправил его на эшафот.

Пятнадцатитысячная королевская армия шла на запад, чтобы соединиться с валлийскими союзниками и по долине Темзы атаковать Лондон. Десятитысячная армия Эссекса шла за ней по пятам.

У Карла было больше войск и лучше позиция. Фронт ударил о фронт, и сражение с переменным успехом шло целый день. Кто-то бежал, кто-то грабил обозы, и никто не был уверен в победе. Мой эскадрон храбро и стойко рубился до последней крайности, не отступал и атаковал.

В самом начале сражения пехотный полк сэра Фортескью парламентской армии на левом фланге изменил, и в открывшуюся брешь тут же ударили кавалеры принца Руперта Рейнского. Наш левый фланг был отброшен до самого Кейтона. Прорвавшаяся кавалерия была остановлена полком моего брата Джона Гемпдена, спасшего армию от удара в тыл, и она занялась грабежом обозов.

Центр нашей позиции стойко держался, несмотря на измену Фортескью. Увидев, что наш правый фланг пятится, наша кавалерия яростно ударила по врагу, и впереди атаковал мой пуританский эскадрон.

Знамя Карла было захвачено, знаменосец и сам главнокомандующий граф Линдси убиты, а королевская гвардия изрублена. Мы окружили короля, и в этот момент в центр позиции вернулась конница Руперта, спасшего его от плена. Кавалеры отбили Карла, и только ночь прекратила эту битву, с обеих сторон унесшую жизни пяти тысяч англичан.

Утром мы сгоряча хотели продолжить сражение, но опытные офицеры заявили, что «парламент располагает только одной армией из новобранцев, впервые увидевших такие потери, которую нужно приучить к войне, а не рисковать всем в один день».

Эссекс отступил в Уорвик, Карл – в Оксфорд, и вдруг 7 ноября он двинулся на Лондон, сразу же ощетинившийся баррикадами и пушками. Король был взят в клещи, отступил в Риддинг, а затем – в Оксфорд.

Полки Эссекса, Уоллеса, Гемпдена и мой эскадрон были объявлены героическими, а их командиры были отмечены «как вожди, которые никогда не удалялись от своих отрядов, но все сражались до последней минуты боя».

Зима прошла в затишье, но не в бездействии. Пресвитериане затеяли переговоры с Карлом, и я вдруг с ужасом подумал, что они не хотят разгрома короля.

Война принимала затяжной характер, и это было плохо. Я встретился с братом Джоном, руководившим вместе с Пимом парламентом, с которым рубился плечом к плечу при Эйджгилле. Я сказал другу:

«Все ваши отряды состоят по большей части из старых, немощных военных отставников и пьяниц, а отряды кавалеров – из джентльменов. Неужели парламент думает, что эти низкие люди когда-либо будут в состоянии победить джентльменов, обладающих честью, мужеством и решимостью. Вы должны набрать людей такого духа, который заставляет себя вести по-джентльменски, иначе нам не победить».

Что двигало мной, когда я решил создать армию Нового образца?

С тех пор как я стал капитаном в парламентской кавалерии, я старался исполнять свои обязанности как можно лучше. Я искренне, в простоте душевной, хотел сделать всех моих воинов такими же. Только религиозные и благочестивые люди годятся для защиты правого дела. В мирное время эти люди будут также покорно подчиняться законам государственным, как подчиняются законам евангельским. Без такого подчинения нельзя быть хорошим человеком. Гемпден считал это невыполнимым. Я это выполнил.

С согласия парламента я сформировал два кавалерийских полка из своих земляков-индепендентов и стал обучать их по-своему. Государство, выбирая людей себе на службу, не должно обращать внимание на их религиозные воззрения. Люди, которые боятся греха, лучше порочных. Достаточно, если они охотно и верно служат ему.

Было ясно, что армия, состоявшая из милиций-ополчений графств, не любивших уходить от родных мест, не может сокрушить кавалеров короля. Нужно было создавать регулярную и оплачиваемую парламентом армию.

Я набирал в свои полки религиозных и просвещенных людей, которые своей целью считали не деньги, а общественное благо, а значит были храбры, умны и решительны. Как полковник, я ввел в обеих частях суровую дисциплину, мы дружно пели псалмы, слушали проповеди, беседовали о будущем Англии. Я готовил не только настоящих солдат, но и божьих воинов, способных на жертвы ради Британии. Я назначал офицерами и джентльменов, и простых солдат, говоря в уставе: «Будьте внимательны при выборе капитанов в кавалерию. Гонитесь не за количеством, а за качеством. Если вы выберете в начальники честных людей, то за ними пойдут честные люди. Не беда, если они будут из низкого сословия, хотя бы это и возбудило толки. Хорошо бы, конечно, поручать начальство благородным, но откуда их взять, если они не являются? Кто им мешает пристать к нашему делу? Главное, чтоб дело шло вперед, а поэтому назначайте людей любого звания, лишь бы они были искренне преданны делу и стоили доверия.

Капитана, одетого в сермягу, но знающего, за что он сражается и преданного своему делу, я предпочитаю всякому джентльмену, если в последнем нет ничего, кроме внешнего лоска. Я предпочитаю настоящих джентльменов».

К весне в обоих моих полках служили храбрые, образцово дисциплинированные, набожные, инициативные воины с республиканскими убеждениями и преданные лично мне. Столкнувшийся с ними при Марстон-Муре Руперт Рейнский назвал моих воинов железнобокими. Название было хорошим. О моих железнобоких героях писали:

«Воины Кромвеля были пылки и отчаянно храбры. Они стремились в битву, при этом каждый отдельный воин казался предводителем, как будто он шел во главе, зная, когда стоять, идти вперед и изменить ход битвы, когда ее начать и закончить. У них и мысли не было о бегстве и отступлении, как и о робости. Каждый считал, что победа зависела лишь от его меча, и совершал дела, заслуживавшие вечной славы. Жители графств, которых они защищали и не трогали их имущества под страхом смертной казни, восторгались ими и помогали всем, чем могли».

Я создал их, а из них и целую армию героев, которую называли лучшей в отношении храбрости, воинского искусства и дисциплины, которая когда-либо была в древние или новые времена. Моя пылкость и вера в Господа и победу передавалась им. Как только вся армия стала такой, как эти два первые полка, с королем и его кавалерами было покончено.

Кавалеры короля укрепились в Оксфорде, всего в пятидесяти милях от Лондона. Весна обещала быть жаркой, и времени на создание божьих воинов у меня не было совсем. Я объехал всю Восточную Англию со своими железнобокими и набирал к себе молодых отчаянных пуритан, которые не нуждались в деньгах, имея земли. Они, эти гордые и суровые люди, шли ко мне по голосу совести, соглашаясь с моими словами к божьим воинам о том, какими я хотел их видеть: «Не стану вас убеждать, как мне это приказано правительством, будто вы идете сражаться за парламент. Какой бы враг не стоял бы передо мною лицом к лицу, кто бы он ни был, хоть сам король, я выстрелю в него из пистолета, как во всякого другого врага. Если совесть запрещает вам сделать то же самое, идите служить другому».

Никто не отказывался, и в марте у меня уже было четырнадцать эскадронов. 27 апреля парламентские войска взяли Риддинг, и король уже хотел опять бежать на север. Гемпден требовал штурмовать Оксфорд, но Эссекс был против. К этому времени Гражданская война в Англии стала всеобщей, старое стояло за Карла, новое – за парламент.

13 мая 1643 года мои эскадроны железнобоких у роялистского Ньюарка в Линкольншире впервые скрестили оружие с кавалерами короля. Поздно вечером в поле у Грентама четырнадцать моих эскадронов атаковали двадцать пять эскадронов противника, опрокинули и преследовали их три мили.