Читать книгу "Оливер Кромвель"

Нам только лишь сшибиться со злодеем, и пусть побьют нас, если мы сробеем. Нейсби

В мае 1645 года роялистская армия во главе с Карлом и Рупертом вышла из Оксфорда, атаковала Лейстер и вырезала все его население, пытаясь напугать пуритан, а затем разорить все восточные графства, их твердыни. Эта королевская резня мирных граждан вызвала в Англии шок. Парламент приказал армии Ферфакса атаковать роялистов. В начале июня наши войска догнали короля в Нортгемптоншире, бросив осаду Оксфорда. 12 июня форпосты обеих армий столкнулись у Девентри.

Я противостоял кавалеристам Горинга на западе, и армия еще в начале июня потребовала меня к себе. Ферфакс прислал в парламент срочную депешу от имени военного совета: «Всеобщее уважение и любовь, которой лейтенант-генерал Кромвель пользуется среди офицеров и солдат, его личные достоинства и способности к делу, храбрость и верность, вследствие постоянно сопровождающего его присутствия и благословения Божьих, – все это требует присутствия его в нашей армии».

Пресвитериане второй раз назначили меня к Ферфаксу, к которому я прибыл 13 июня. Увидев мой гвардейский полк железнобоких, над лагерем нашей армии поднялся восторженный рев, пехота забила в барабаны, кавалерия трубила в трубы, и пушки дали нам приветственный залп. Радость в войсках была необыкновенная, и все видели, как я улыбался, видя моих божьих воинов, созданных мной своими руками.

Выставив боевое охранение и послав два отряда на рекогносцировку, я принял участие в Военном совете.

У короля было полторы тысячи опытных офицеров, навербованных на материке, которые похвалялись, что дадут жару «этой парламентской сволочи».

Мы стояли в Гильсборе, а роялисты – в двух милях у Девентри. Кавалеры смеялись над моей Армией Нового образца, говоря, что от нее не будет никакого толку.

Толк, однако, вышел. Я объехал радостные войска, которые я любил всем сердцем, и они видели это. Все вместе мы вознесли хвалу Господу: «Внемли гласу нашему, Господи, ибо мы молимся к Тебе. Ты Бог, не любящий беззакония, у Тебя не водворится Сатана, Ты погубишь говорящих ложь. Путеводи нас в правде Твоей, ибо нет в устах их истины, сердце их – пагуба, а гортань их – открытый гроб. Осуди их, Боже, да падут они от замыслов своих, отвергни их, ибо они возмутились против Тебя. И возрадуются все, уповающие на Тебя».

Я был уверен – Господь желал посредством униженных уничтожить возвышенных.

И Иегова сделал это!

14 июня в шесть часов утра мы и роялисты выстроились друг против друга на холмах у деревни Нойсби, в девяти милях от Нортгемптона. Я перед строем сказал, что больше никогда не допущу таких потерь, как у Марстон-Мур. Эту решающую битву я готовил как шахматную партию, стараясь предусмотреть все, что можно и нельзя.

Обе армии были почти равны, по четыре тысячи всадников и по шесть тысяч пехоты, и стояли на равных позициях, чего я добился особо, боясь, что король, увидев, что мы выше, уклонится от сражения. Я объявил пароль войскам – «Господь наша сила». Мы стояли в новых красных мундирах, королевские солдаты – в синих.

Армия роялистов выстроилась фронтом в полторы мили, две тысячи кавалеров Руперта – против двух тысяч всадников Айртона, в центре пять тысяч пехотинцев лорда Астлея с конным полком Ховарда – против шести тысяч солдат генерала Скиппона, и две тысячи всадников Лонгдейла на левом крыле – против двух тысяч моих железнобоких. Король стоял сзади с резервом в тысячу гвардейцев. Я послал драгун полковника Оки встать за зеленой посадкой так, чтобы они могли стрелять во фланг неудержимой кавалерии Руперта во время ее бешеной атаки.

В восемь часов утра обе армии пошли в атаку. Когда я увидел, в каком порядке идет на нас неприятель, то я, объезжая свою кавалерию, опять попросил Господа о победе, в которой был уверен.

Пехота выстрелила друг по другу только по разу и сцепилась в рукопашной.

Вересковое поле было ровным, но на моем правом крыле виднелось болото и множество кроличьих нор. Между нами и врагом был только пологий овраг, не затруднявший движения войск. Все поле между холмами стало сине-красным и было покрыто сражающимися.

Роялисты Астлея давили на пехоту Скиппона так, что она стала пятиться и оперлась на стоящие сзади резервы. Айртон поспешил на помощь, тут же был ранен в лицо и ногу, а на его полки понеслась кавалерия Руперта. Огонь драгунов Оки спас наш левый фланг от разгрома, но не от отступления, и кавалеры гнали его почти пять миль, после чего атаковали наш ощетинившийся штыками лагерь.

Я выстроил железнобоких в три линии по два полка в каждой, и мы запели псалом:

«Господь мой, твердыня моя, кого мне бояться? Господь, крепость жизни моей, кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут».

26 псалом гремел над вересковым полем, и все уже понимали, что это значит, – железные ребра идут в атаку. Кавалерия Лонгдейла и мы бросились друг на друга, и у меня сражалась только первая линия. Я послал драгун Уолли вперед, а сам обошел кавалеров справа. В бой вступила вторая, а затем третья линия моих божьих воинов. Страшный удар опрокинул левый фланг королевской армии. Везде носились ржущие кони без седоков, уже не перепрыгивая через зарубленных и заколотых, которых было слишком много. Дым от тысяч выстрелов стоял стеной, и из этого тумана выскакивали обезумевшие кавалеры и тут же падали под копыта своих и чужих боевых коней.

В центре только около меня пехота стояла крепко, остальные полки отступали в беспорядке. Я видел, как офицеры-пуритане предпочитали смерть позору и рубились до конца там, где стояли. На это невозможно было смотреть, и я перевел взгляд туда, где виднелся штандарт короля Карла. Ты так мне мил, Стюарт, что душу я твою пошлю на небо.

Настал день мертвых – день мести! Кулак нам – совесть, и закон нам – меч!

Железнобокие во главе со мной как один сделали правильное круговое движение, с яростью в сердце атаковали королевскую пехоту в центре, и драгуны Уолли уже гнали остатки всадников Лонгдейла в ад.

На поле битвы вдруг все изменилось. Полки Астлея тут же отхлынули от изнемогавших пехотинцев Скиппона, и я перевел дух. Только одна королевская бригада устояла на месте. Синие мундиры держались стойко, но я вспомнил пуританского юношу, умершего у меня на руках у Марстон-Мура, и очертя голову рванулся прямо на их строй.

Меня тут же обогнали, и я видел, что пехота Скиппона, драгуны Оки и мои воины стирают остатки королевской пехоты в вересковую пыль, а пуританские офицеры, спасенные мной, у которых не осталось пуль, разносят головы врагов прикладами мушкетов. Ферфакс зарубил знаменосца, и с центром врага было покончено.

Мы перестроились, и, вернувшаяся от нашего лагеря, который так и не смогла взять, кавалерия Руперта увидела на поле боя только две тысячи трупов в синих мундирах.

Через три часа битвы живых роялистов у Нейсби больше не было. Король бежал при первых выстрелах драгун, и о нем и его резерве говорили, что «они были разбиты, не выдержав даже одного нападения». Я гнался за ними почти до Лейстера, сбросив шлем, но наши усталые лошади были слишком измучены в битве. Мы видели, как Стюарт бежал, догоняемый Рупертом, а за ним, не щадя шпор и боков коней, неслись кавалеры, и каждый думал только о себе.

Я догнал брошенную королевскую карету, отломил болтавшуюся дверцу и увидел большой сундучок, в котором, без сомнения, находилась его походная секретная канцелярия. Приставив к ней сильную охрану, мы бросились спасать раненых.

Были убиты две тысячи и взяты в плен пять тысяч королевских солдат. Все пушки, оружие, богатый обоз, сто знамен, включая королевское, которые тут же выставили у парламента, достались победителям. Карл потерял всех ветеранов, в том числе пятьсот офицеров, и в военном смысле был стерт. Он сумел убежать на запад, к Уэльсу, и никогда уже не командовал своей армией, которой больше не было, в поле. В его секретном сундучке нашлось множество доказательств его лицемерия, вероломства и недостойного поведения. Теперь все мы знали, что верить Карлу Стюарту невозможно.

Король еще не лишился короны, но его судьба была решена. В обществе я был выдвинут на первый план, и весь Лондон в честь победы при Нейсби на грандиозном банкете в Сити пел 26 псалом.

18 июня мы вошли в Лейстер, взяли Оксфорд, а в сентябре осадили и взяли Бристоль. Карл отступил в Уэльс, а затем решил переметнуться в Шотландию, к Монтрозу. За день до взятия Бристоля шотландские полки братьев Лесли разбили недисциплинированные толпы Монтроза. Эхо Нейсби гуляло по радостной Англии, а я писал свою знаменитую депешу спикеру парламента:

«Сэр! Это ни что иное, как рука Божья, и только Ему принадлежит слава. Вы видите, что Господь за нас. Видеть это – значит видеть лицо Бога. Я готов скорее погибнуть, чем приписать победу себе.

Сэр! Честные люди сослужили вам верную службу в этой битве. На них можно положиться, и я умоляю вас именем Господа – не обескураживайте их. Их поведение должно вызвать сочувствие и благодарность всех, кому дорого наше дело. Люди, жертвующие жизнью за свободу родины, должны верить, что эта свобода находится в хороших руках и что собственная их совесть обязана отчетом только одному Богу».

Я сдержал слово. В битве при Нейсби погибло пятьсот наших воинов. Но все равно это было очень много. В течение нескольких месяцев божьи воины очищали от роялистов на юго-западе одно графство за другим. Король находился в Шотландии, которую расколол на роялистов и сторонников парламента.

Мы были вовлечены в постоянные осады. После взятия Бристоля, морского порта и королевской твердыни, я писал в парламент:

«Вера и молитва доставили вам этот город. Воздадим же хвалу Господу. Пресвитериане, индепенденты – все одинаково молятся, все одинаковы в деле и в ответе. Здесь все верующие слились друг с другом и позабыли свои различия. Очень жаль, что не везде это так.

Все верующие, в сущности, представляют собой одно целое, и это единство тем прочнее, что оно внутреннее, духовное. В делах духовных не должно быть насилия, они решаются разумом и знанием. Господь вложил меч в руки парламента лишь на страх злым и для защиты добродетели».

После Бристоля пал Винчестер, а потом мы штурмовали Базинг. Перед боем я всегда выбирал для себя и солдат текст из Библии, который вдохновлял бы на битву. В этот раз я выбрал 8 стих 115 псалма: «Те, которые создают себе кумиров, – на них и похожи».

Сигнал был подан в шесть часов утра залпом пушек, и наши воины решительно бросились на штурм. В эти месяцы мы взяли двадцать роялистских крепостей, а к весне 1646 года на западе и на юге Англии забрали все, что еще оставалось в руках Карла.

При взятии крепостей я выработал новую тактику, помогавшую избежать больших жертв моих воинов. Мы появлялись внезапно, требовали сдачи, предупреждая, что во время штурма убьем всех, в случае отказа выбирали слабые стены, делали в них пушками бреши и опять предлагали сдаться на почетных условиях. При отказе я строил свои полки один за одним, и мы штурмовали крепость, сменяясь без перерыва.

С апреля 1645 года по август 1646 мы выиграли шестьдесят боев и взяли пятьдесят замков, с минимальными потерями, иногда измерявшимися десятками. Трофеи составили тысячу пушек, сорок тысяч мушкетов и двести пятьдесят знамен. В Бристоле, например, который штурмовали подряд двенадцать часов, мы взяли сто пятьдесят пушек, сто бочонков пороху, тысячу ядер, оружие и четыре тысячи пленных, потеряв при этом всего сто пятьдесят воинов. В Винчестере мы взяли семь пушек и шестьсот пленных, потеряв семь человек. Когда Базинг, огромная твердыня с замком, отказался сдаться, мы, после пятидневной бомбежки, взяли его приступом и, как обещали, перебили весь его гарнизон, а замок сожгли, ибо его владелец лорд Винчестер, главный вождь католиков в Англии, устроил в нем гнездо идолопоклонства.

Нам сдавались, поняв, что мы делаем то, о чем говорим, город за городом, замок за замком. Мои божьи воины знали, что за каждого из них я перегрызу горло кому угодно, хоть всему пресвитерианскому парламенту, которому я писал в депешах:

«Если кто-то захочет отнять меч из ваших рук или украсть его у вас под любым предлогом, я надеюсь, что вы сделаете эту попытку безрезультатной. Я молюсь, чтоб Господь руководил вами. Ему угодно, чтобы Его милости к нам были приняты с полной благодарностью: Иегова крайне щедр в своей доброте к нам, и Он не устанет, пока не сольются интересы справедливости и мира и пока он не закончит славного дела для счастья нашего королевства, в котором желает служить Господу и вам с верным сердцем нижайший слуга Оливер Кромвель».

В начале весны мы взяли наконец Корнуолл с четырьмя тысячами защитников, а 31 марта 1646 года при Стоу сдался последний полк короля во главе с сэром Эстли. При сдаче он сказал моим воинам: «Парни, вы сделали свою работу и можете отправляться домой и играть, пока не рассоритесь друг с другом».

Парламент отменил все земельные и военные повинности ленд-лордов королю. Перестало существовать многовековое «рыцарское держание», по которому дворяне-землевладельцы должны были платить королю при получении наследства, женитьбе и по его призыву идти в армию. Карл Стюарт остался без денег и воинов.

26 апреля 1646 года, в полночь, Карл в Оксфорде обстриг себе волосы и бороду, чтобы изменить знакомую всем внешность, переоделся слугой и с двумя приближенными двинулся на север. Подождав в таверне Даунгама гарантий личной неприкосновенности от шотландцев, которые были ему с улыбкой даны, король вступил в их лагерь при Саутвеле у Ньюарка и 5 мая был арестован. В июне сдался Оксфорд с тремя тысячами защитников, а в августе – Рогланд-Кэстль.

Я говорил своим новобранцам, добивая остатки роялистов: «Мы воюем, чтобы освободить вас от надсмотрщиков и с помощью мира принести Англии изобилие». Я говорил своим божьим воинам, что наша страна «будет землей, пригодной для жизни всех». Я верил, что смогу примерить пресвитериан и индепендентов, забыв, что у многих людей отсутствует чувство меры. Война в Англии наконец закончилась, и мы еще не знали, что она войдет в историю как Первая.

Зло станет правдой, правда – злом, взовьемся в воздухе гнилом. Еще три года борьбы с короной

Я предложил парламенту объявить свободу вероисповедания в стране, но он отказал, посчитав, что это даст свободу радикализму. Я вернулся в Лондон, уверенный, что смогу объединить пресвитериан и индепендентов, и потратил на это год. Я забыл, что чем больше превосходство вождя над современниками, тем большее противодействие он встречает. В армии я был вторым по званию, но первым по популярности, ибо все видели мое благочестие, искренность и внутреннее величие. В парламенте я был только одним из первых, в окружении злейших врагов.

Мы напечатали секретные письма Карла для всех в издании «Королевский кабинет открыт». В них он откровенно заявлял, что готов защищать корону с помощью католической интервенции. Лондон, а затем вся Англия взорвались от возмущения. Предателем оказался сам король, предлагавший вторгнуться в Британию с оружием в руках французам, датчанам, ирландцам – кому угодно.

Шотландцы предложили парламенту продать Карла I Стюарта за семьсот тысяч фунтов стерлингов, но лондонский Сити сказал, что он столько не стоит. В итоге Эдинбург согласился на половину этой суммы, и дело было сделано. В январе 1647 года Карла поместили в замок Холмби там же, на севере, и оказывали королевские почести. В парламенте у него было множество сторонников. Они не хотели понимать, что с Карлом договариваться нельзя, ибо он нарушит любое честное слово с легкостью.

Карл не уступал ни в чем. Французский посол, долго находившийся с ним, докладывал Мазарини: «Мне весьма нелегко справляться с делами короля, который скрывает от меня многое и не слушает моих советов, хотя публично старается высказать мне свое доверие. А ведь мы – его единственные союзники! Подчиняясь влиянию приближенных, он втайне, хотя все видно, устраивает свои дела на основании все тех же нелепых фантазий, которые его погубили. Я сделал все что мог, для того чтобы поддержать его и предохранить от гибели, но только даром потерял время. Его критическое положение, его поведение и неудачливость во всех делах лишают меня надежды на успех».

Неудачи Карла были следствием его характера, вероломства, двуличности, склонности к интригам. Он был недальновиден, не имел политического чутья, преувеличивал свои силы, путал цели со средствами, что вообще было недопустимой вещью. Королевское легкомыслие может причинить стране не меньше бед, чем злодеяния тиранов, и цена этому – корона вместе с головой.

Карл вел переговоры со всеми и делал это очень грубо и неосторожно. Каждый ход его в этой игре становился известен всем игрокам, которые негодовали из-за двуличной политики монарха. Подчинение короля королеве-католичке было полным, и без нее он не мог и шагу ступить, как до, так и после ее отъезда во Францию. Генриетта-Мария писала ему из Парижа: «Если Вы опять перемените Ваши намерения, то прощайте навсегда. Коли у Вас не хватает решимости, то мне остается только умереть. До тех пор, пока парламент еще существует, я не могу вас считать королем, и ноги моей не будет в Англии. В последний раз говорю Вам, что если Вы сделаете уступку, то Вы погибли. Я же никогда не вернусь в Англию, а уйду молиться за Вас Богу».

Из-за того что мы воевали зря, в конце января я заболел и чудом остался жив. Дело, за которое погибло столько героев, висело на волоске, и это приносило мне величайшие страдания, нравственные и величественные. Я не умер только потому, что Господь спас меня, и я знал для чего. Я писал Ферфаксу для армии, которая волновалась обо мне так, что любой король, кроме Элизабет, мог этому позавидовать: «С полной уверенностью признаю, что Господь в своем посещении явил мне свою силу. Я осознал в себе смертный приговор, чтобы научиться верить в Бога, который воскрешает от смерти, чтобы не полагаться на плоть свою».

В марте я вернулся к исполнению своих обязанностей перед Англией, в которой теперь было три силы: парламент с большинством пресвитериан, король с пэрами и мы, индепенденты с армией. Во время болезни я отчетливо понял, что для окончания противостояния нужно взять под контроль Палату общин. Объединить страну, пытаясь договориться со всеми этими тремя силами, было невозможно.

Война была закончена, но ее цель не достигнута. Завоевания народа нужно было закрепить законами, а для этого – договариваться с королем. Упрямый и вероломный Карл, я был в этом абсолютно уверен, станет плести бесконечные интриги и заговоры. У него, как носителя верховной власти, всегда найдется много сторонников. Обыграть здесь короля на его поле можно было только дипломатически. Что я и сделал. Как король с нами – так и мы с королем.

За время болезни я понял, что наши пуританские идеи при столкновении с реальностью очень расплывчаты. Я был кумиром своих железнобоких, ходил с ними в атаку, молился и играл в снежки. В те годы граница между делом и воровством и разбоем была еще весьма неопределенной. Мы жили в смутные времена, при всеобщем озлоблении, тем более ужасном, что оно было основано на разнице в убеждениях. Жестокость к лицам противоположного мнения мешала нам сойтись.

Быть ищущим – почти то же, что стать нашедшим. Кто раз начал искать, тот не успокоится до конца. Счастливы нашедшие, но счастливы и ищущие!

Мы шли к великой цели, шли с Божьей помощью, и впереди было совсем не три года борьбы с этой ржавой короной, а намного больше.

Пресвитерианский парламент договаривался с королем ни о чем и был недоволен индепендентами. Все было запутано до невозможности, но у меня были хорошие отношения с Самуэлем Льюком, членом Палаты общин и начальником военной разведки парламента. Ему помогали майоры Леонард Уотсон, Джеймс Питоен, Френсис Роу. Королевскую разведку возглавляли сэр Блант и Рьюс, но Карл их слушал плохо. Говорили, что враги не могли ни есть, ни пить, ни спать, чтобы Льюк не представил отчета об их самых тайных делах.

Я знал многое и из своих железнобоких создавал свою секретную службу, о которой скажу позднее.

Я писал своим товарищам в армии:

«Злоба со всех сторон разгорается. Лондон устал и готов склониться к миру. Мы полны всяческой мерзости.

С Божьим делом нельзя медлить. Мы и так много времени потеряли, слишком много. Господь гневается и как будто в последний раз говорит нам: «Нанесете ли вы окончательный удар или нет? Исполните ли мое веление? Если нет, то скажите мне это, и тогда я пролью вашу кровь с кровью виновных”

День суда и мести наступил, время появления Искупителя настало! Не щадите самых высоких: дети Саула не были пощажены. Вот так следует служить Господу!»

Сейчас некоторые утверждают, что с 1646 по 1649 год я вел себя очень противоречиво и загадочно. На самом деле мои действия в этот период толком знала только армия. Я лавировал между пресвитерианами, королем и даже индепендентами. Обстановка на политическом поле постоянно менялась, и надо было ловить капризный ветер истории, который в эти годы дул со всех сторон. История – это совсем не спектакль, бессмысленно возобновляемый в новых декорациях и костюмах.

Позднее я говорил французскому послу: «Никто не поднимается так высоко, как тот, кто не знает, куда он идет». Я стал принципиально беспринципен, какой всегда была королевская власть. Я хорошо разбирался в теории политической борьбы, но больше любил ее практику. Надо было определить, что более всего нужно Англии – республика или ограниченная законом власть короля и что из них готов принять английский народ.

Я пуританин и, значит, всегда буду на стороне парламента и, пока это нужно, буду терпеть и пресвитериан, и левеллеров. Если это угодно Богу, я нарушу присягу пресвитерианам, ибо я уже предназначен к спасению. И не надо сравнивать меня с иезуитами, потому что цель знает только Господь. Не надо цепляться за павшую монархию, Англии нужны гарантии закона и свобода совести. Мы перехватили очередное письмо Карла, в котором он сообщал, что хочет вступить «в союз с пресвитерианами и индепендентами для истребления одних другими, и тогда я опять буду настоящим королем».

Я хотел обеспечить ответственное правление без анархии и хаоса и свободу совести без нетерпимости, но не знал еще, что для этого надо встать над всеми.

К нам, индепендентам, тянулись не уставшие от войны богатые, как к пресвитерианам, а все те, кто не считал восстание парламента законченным. Это были люди, которые считали истиной данное свыше Откровение и не принимали навязанные порочной властью догматы. Это были вообще очень трезвые люди, считающиеся с доводами рассудка.

В самый разгар гражданской войны мой секретарь Джон Мильтон писал о нас в «Ареопагике», которую читала вся Англия:

«Посмотрите на этот город – здесь кипит работа. Идет усиленная военная подготовка, и в то же время одни выдвигают новые идеи, а другие читают и изучают их творения. Скоро мы станем мудрейшим народом, и скоро будет воздвигнут новый храм Господень. Это будет прекрасное симметричное здание из смягченных разногласий и братских несходств. Расколы и ереси его не пугают, ибо ничто не может быть лучше нации искателей, просыпающейся ото сна.

Людей, желающих задушить умственное движение, храм сравнивает с птицами, которые боятся света, снуют вокруг, завистливо щебеча, что это предвещает в будущем и секты, и расколы».

Карл уже лишился своих военных зубов, но большинство англичан не представляли верховную власть без короля, как главного правителя. Карл совсем не понимал английской натуры, но поддерживался сельским населением до сих пор. Парламент из всенародно избранного органа превратился в революционный комитет. Он находился под полным контролем фанатиков пресвитериан из «богатой партии», но он оставался единственной легитимной властью, и среди его членов было пятьдесят индепендентов. В нем еще было много честных, искренних людей, и его поддерживал Сити.

Парламенту противостояла армия – цвет нации, пылкие, смелые и ревностные пуритане, сражавшиеся годами ради мечты об Англии. Во главе со мной они не знали поражений как солдаты, но обсуждали все события как граждане. Мир не видел солдат лучше их, сравнивая с легионерами Цезаря и гетайрами Александра Македонского. По моему приказу офицеры обучили всех воинов грамоте, и в каждом эскадроне были два выборных агитатора, во главе с моим зятем и заместителем Айртоном. Это был армия-парламент, и он был организован лучше, чем лондонский, куда во время дополнительных выборов прошли мои многие офицеры и генералы. Армия морально была сильнее парламента, который стал собирать новые полки для защиты от железнобоких. Если бы Карл согласился тогда на условия пресвитериан, мы, индепенденты, потеряли бы все. Король не согласился.

Я перевез семью в Вестминстер, где жил и сам, работая в парламенте, и мне доложили, что «королевская партия», приняв от роялистов петицию, в Палате общин обсуждала мой арест, как подстрекателя солдат к смуте.

В этот тяжелейший момент, когда все висело на волоске, мои индепенденты, надежда и опора, превратились в дискуссионный клуб, в котором появились левеллеры Лильберна и диггеры Уинстенли, чьи лозунги обсуждались по всей стране.

Революционное беспокойство охватило всех, но мы, отринув старое, еще не нашли новое. Мы все были согласны в одном – в Англии у всех должна быть свобода слова, без которой ничего не возможно.

Джон Лильберн, которого я в 1640 году вытащил из Тауэра, офицер Армии Нового образца, и Джерард Уинстенли потребовали уравнять всех англичан, независимо от имущества, на которое тоже были предъявлены претензии. Лильберн, называвший себя «свободнорожденным англичанином», писал в памфлетах: «Бедняки должны содержаться за счет государства. Народ ждет облегчения и свободы от угнетения. Восстаньте же, как один человек, для борьбы за освобождение». Уинстенли добавлял: «Земля не была создана специально для богатых, она была создана как общее достояние для всех».

Один человек может выпустить на волю народные страсти, но обуздать их уже не сможет.

Армия Нового образца, победив, превратилась в хорошо вооруженную политическую партию. Это заставило задуматься парламент. С этим можно было справиться, но когда копатели начали самозахваты земли, это тут же было использовано нашими врагами.

В начале марта 1647 года парламент принял решение о роспуске армии. Тут-то все и началось.

Я хотел терпимости всех людей друг к другу, законности и порядка, но был уверен, что нельзя всем заниматься политикой. Личная свобода должна уступить верховному авторитету власти, и терпимость должна распространяться на религиозную жизнь. Парламент этого не хотел.

Распустить мою Армию Нового образца – это решение было легче принять, чем осуществить. Палата общин уволила меня в отставку с поста начальника кавалерии, и я принял ее спокойно. Главное, чтоб меня не отправили домой мои железнобокие, что было совершенно невозможно. Божьи воины выдвинули из своих рядов за семь лет кровопролитной войны не только талантливых офицеров и генералов, но и умных политиков, которые после решения парламента о роспуске и моей отставки создали Совет армии, куда, конечно, вошел и я.

Пресвитериан погубила жадность. Парламент задолжал армии жалованье за четыре месяца, платить не хотел и приказал всем полкам разойтись по новым местам дислокации, чтобы разделить ее. В ответ армия встала в Ньюмаркете, недалеко от Лондона, и на общем построении торжественно решила не распускаться до выполнения своих пожеланий. Парламенту было высказано недоверие. Пока недоверие.

Торговля шла два месяца. На собрании офицеров в Сафрон-Уолдене 16 мая я заявил: «Если эта власть превратится в ничто, за этим не может последовать ничего, кроме хаоса». На Совете я прочитал копию письма пресвитериан королю, который просто тянул время. Они хотели добиться своего – контроля над Англией.

В конце апреля парламент запретил армии составлять петиции. Когда ему принесли новую, пресвитериане захотели арестовать депутатов, услышали в ответ хохот армии, испугались и ускорили переговоры с королем, который для виду согласился на компромисс. Я сидел в парламенте, в котором все они орали одновременно, угрожая объявить армию врагом государства, не выдержал и тихо сказал своему товарищу Ледло: «Этот народ не уймется до тех пор, пока армия не схватит их за уши и не выбросит вон из Палаты».

Я перестал ходить в Палату, и в воздухе сильно запахло порохом. Я ждал, когда шестнадцать депутатов от восьми моих кавалерийских полков обратятся к Ферфаксу, мне и Айртону с открытым письмом, в котором было написано, что «некоторые в Лондоне, отведавшие власти, хотят стать повелителями и перерождаются в тиранов».

Начались переговоры о возвращении Карла Стюарта на английский трон. Все шло к тому, что в Британию вернется политический и религиозный гнет, и тогда надо будет начинать новую Гражданскую войну. Я вспомнил моего брата Джона Гемпдена и тысячи своих погибших божьих воинов. Вот для этого они отдали свои жизни? Я предложил товарищам нанести первыми быстрый и решительный удар. Мой план привел их в восторг.

30 мая мне сообщили, что парламент для подписания мира собирается перевести короля с севера поближе к Лондону. 1 июня вечером я вернулся к армии, встретился с корнетом Джорджем Джойсом и передал ему в подчинение свой гвардейский полк. Мои божьи воины ушли выполнять приказ в ночь, когда мне доложили, что из неторопливого парламента завтра выйдет отряд за Карлом.

3 июня 1647 года мои железнобокие были у Холмби. О дальнейшем мне рассказал мой офицер, бывший среди них.