Читать книгу "Оливер Кромвель"

Добро и мудрость плохи для плохих, грязь любит лишь себя. Стюарты превращают трон в позор Англии

При Якове и его сыне Карле в Англии, привыкшей к великому правлению Элизабет, начался дикий королевский произвол этой никчемной шотландской династии Стюартов.

Еще тысячу лет назад пикты построили на горе укрепление, которое через двести лет взяли англосаксы. Сыном короля Дункана, убитого Макбетом, здесь был построен Эдинбургский замок, который не раз брали штурмом, сжигали и вновь отстраивали.

С приходом династии Стюартов в конце XIV века, Эдинбург стал их резиденцией. Глубокий ров с подъемным мостом разделял Старый город и замок с толстыми стенами и монолитным барбаканом – полумесяцем с батареей, на которой царствовала Монс Мег, пятиярдовая пушка с зарядом пороха восемь фунтов, бросавшая железные ядра на милю.

Придя к власти, Стюарты стали продавать должности, титулы, патенты и монополии, владельцы которых обкрадывали казну. В 1616 году Яков I, вошедший в нашу историю с прозвищем Вонючий, заявил в очередном трактате: «Подданные проявили бы высокомерие и наглость, если бы стали обсуждать, что может делать король или говорить, и чего он не может делать. Они должны довольствоваться тем, что королевская воля начертана в королевском законе». Выступая в незаконной Звездной Палате, Яков добавил: «Рассуждать о том, что Бог может сделать – безбожие и богохульство. Подданные не могут рассуждать о том, что король не может делать что захочет».

В парламенте заговорили, что с таким королем мы вряд ли передадим нашим потомкам свободу, унаследованную от предков.

Мы всюду искали закона, чтобы не погибнуть в анархии королевского произвола. Яков требовал безусловной покорности, парламент отвечал, что согласен на это, если она соответствует высшим обязанностям человека перед Богом. Вестминстер объявил, что «король Англии не имеет неограниченную власть в государстве».

В тронной речи Карл I объявил:

«Помните, что я могу созвать парламент и тут же его распустить, когда захочу. Если он мне не понравится – я его вообще уничтожу».

Пуритан начали ставить у позорных столбов, публично секли, клеймили лбы раскаленным железом, бросали в тюрьмы и отрезали уши. В ответ они кричали: «Все равно мы сильнее тебя, Карл Стюарт!»

Раздача монополий без выгоды казне разоряла народ, читавший анонимные памфлеты: «Они пьют из нашего кубка, пробуют наши кушанья, сидят у нашего огня. Мы находим их в красильном горшке, в мыльнице, в кадке с солониной, в сундуке ножовщика. Они с головы до ног покрыли нашу жизнь».

Парламент хотел строгого единства веры и борьбы с католицизмом, но Карла это не интересовало, и даже королева так и не стала протестанткой.

Парламент критиковал короля и его фаворита Бекингема за расточительство, отсутствие свободы слова, но Карл сказал, что его уступки народу были бы капитуляцией. Однако это была его большая ошибка, приведшая второго Стюарта на эшафот.

Несколько лет Карл торговался с парламентом, созывая и распуская его в 1625 и 1626 годах за отказ выделить деньги на никому не нужную войну с Испанией. Войско во главе с Бекингемом почти все погибло при осаде Кадикса, а защита на материке гугенотской Ла-Рошели вызвала конфликт с Францией, ставшей очень сильной при Ришелье. В 1628 году король в третий раз созвал парламент.

Я выставил свою кандидатуру в родном Хантингдоне и выиграл выборы с репутацией строгого пуританина. В Вестминстере, где было двадцать шесть моих родственников-депутатов, меня заметили как энергичного, пылкого, решительного, страстного человека, со светло-каштановыми волосами, очень широким лбом, стальными серыми и очень грустными глазами, смотревшими остро и пронзительно, и крепко сжатыми губами.

Мы сидели на одной скамье со своим кузеном Гемпденом и тем самым Уинтвортом, ставшим злым гением короля. Я познакомился со многими борцами за свободу Англии, увидел выдающихся людей, смотрел во все глаза и слушал во все уши.

Всей нашей решительной пуританской родне не нравилось, что вожди Палаты общин во главе с Эллиотом, позже умершим в Тауэре, боролись с зарвавшимся королем только древними хартиями, которые все толковали как угодно. Я был человеком действия и не любил юридического крючкотворства, оторванного от реальной жизни.

Парламент наконец написал, обсудил и принял «Билль о правах», по которому человека теперь нельзя было арестовать и заключить в тюрьму без предъявления обвинения и судебного решения. Карл подписал Петицию 7 июня 1628 года, однако никаких гарантий честного суда не дал. Приговоры могли быть вынесены и продолжали выноситься созданными королем для этого пэрскими Звездной палатой и Высокой комиссией.

Парламент отказался утверждать налоговые пошлины на все время правления Карла I Стюарта, а не на каждые три года, был распущен и не собирался королем одиннадцать лет, до судьбоносного 1640 года, потрясшего Англию.

В 1628 году лейтенант королевского флота Джон Фельтон заколол всесильного Бекингема, но это ничего не изменило в политике короля. В следующем году французы взяли Ла-Рошель, и война с Францией и Испанией не принесла побед, а только истощила казну. Король назначил бывшего оппозиционера Уинтворта, ставшего графом Страффордом, наводить порядок в стране, а архиепископа Кентерберийского Лода – устанавливать единую церковную систему. Оба новых фаворита вызвали ненависть англичан и быстро стали врагами нации.

Страффорд управлял Британией по-королевски. Неутвержденные парламентом налоги взыскивались без послаблений, население облагалось принудительными займами, которые не возвращались. Проводилась ревизия владений сквайров, у которых в пользу короля отбирались земли, двести лет назад принадлежавшие государству, и это явное беззаконие в насмешку называлось «обследование прав владения».

На ирландских землях силой поселяли английских колонистов, что через несколько лет закончилось общей трагедией, а местное население грабили «повинностями временного характера», в которые входили снабжение продовольствием королевской свиты во время не только деловых, но и увеселительных поездок и разорительный постой воинских отрядов.

Лод добивался только внешнего единообразия англиканской церкви и совсем не интересовался проблемами богословия, волновавшими всех. После утверждения королем был принят общий молитвенник, во всех мелочах регламентировавший все и вся. Это вызвало резкое неприятие населения, которое называло Лода изменником дела Реформации.

Карл I Стюарт ухитрился привести в оппозицию всех сельских джентльменов, после «обследований прав владения» опасавшихся за свои земли. Открытого протеста не было, но это пока физическая сила была на стороне короля. Долго так продолжаться не могло.

Я трудился и хозяйничал в своем хантингдонском поместье, справедливо занимался общественными делами. В 1630 году по моей жалобе о взяточничестве королевских слуг в нашем графстве меня вызвали в Лондон, и Тайный совет объявил мне выговор, чуть не посадив в тюрьму. На следующий год мы продали три четверти своих земель, оставив 17 отцовских акров, и переехали в соседний Сент-Айвс.

Я взял в аренду на сорок девять лет богатые заливные луга, жил с семейством на небольшой ферме и разводил скот. Мы, сельские сквайры, смотрели на свои земли не как на предмет гордости, а как на средство добропорядочного существования.

Меня избрали мировым судьей, и я стал пользоваться большим уважением в округе. Мы, пуритане, идеализировали дело, трудолюбие и предприимчивость, хотели увеличивать свои состояния не старыми, отжившими, а новыми, прогрессивными способами. Мы были спокойны, выдержанны, не любили проводить время в тавернах и пабах.

С детских лет маленьким английским джентльменам говорили: «Ты должен быть человеком, не должен плакать и показывать слабость, должен быть смел, защищать слабых, ненавидеть лесть, лживость, угодничество, любить море и природу». С юности мы учили своих детей хладнокровию и умению отстаивать свои права, рассчитывать на собственные силы, сопротивляться опасности, усталости, болезни, не бояться жары и холода, всегда бороться до конца и не уступать давлению. С молоком матери мы усваивали самое дорогое, чего добились наши предки в течение многовековой борьбы с королевским произволом – свободу слова и открыто высказывать свое мнение. Кавалеры, из остатков древних знатных родов и недавних пэров, не зарабатывали на жизнь трудом, были очень поверхностны, заносчивы и неспособны долго заниматься каким-то делом. Нам, пуританам, с ними было явно не по дороге.

Твердость духа настоящего пуританина помогла мне пройти через многие испытания, не стать покорным неизбежному. Я писал в 1635 году своему другу, прося его найти проповедника в наш приход: «Постройка больниц снабжает удобствами тело. Постройка храмов считается делом благотворительности. Но настоящим благотворителем является тот, кто заботится о снабжении пищей души – строит храмы духовные!»

В 1636 году я переселился в Эли, получив наследство от своего дяди, сэра Томаса Стюарта. Мы стали жить в доме, где родилась моя мать, и ее земли приносили очень приличный годовой доход в триста фунтов стерлингов. Почти пять лет мы жили в этой удаленной долине, занимаясь хозяйством. Сыновья учились в очень хорошей фельстедской школе в Эссексе, дочери получали домашнее образование и по очереди выходили замуж. Мы были привязаны друг к другу и верили в Библию.

В октябре 1638 года я писал сестре: «Я верю, что Иегова приведет меня к Его шатру, к Его месту отдыха. Если здесь я смогу славить моего Бога делами или страданиями, это доставит мне самую большую радость. Господь примет меня в свои сыновья и даст мне возможность быть просветленным, таким же просветленным, как Он. Да будет благословенно имя Иеговы за просветление такого темного сердца, как мое! О, я жил в темноте, и мне это нравилось. Я был грешником, и все же Бог простил меня. О, как велико Его милосердие!»

Я поборол меланхолию, возникавшую от излишества незрелых мыслей. Дважды в день я собирал своих работников, молился и беседовал с ними. Меня стали называть деревенским джентльменом с неустрашимым сердцем, а недавно написали, что «давным-давно у нас не было правителя, в котором сознание личного общения с Богом было бы столь живо и привычно!»

Я любил выражение чувств, когда они шли прямо от сердца, не были натянуты или вынуждены. Я говорил детям, что мы не можем ни найти, ни узреть лица Божия иначе, как во Христе. Нужно стараться познать Бога во Христе, это – центр всего. Мы должны любить свою семью, как Христос любит свою церковь и всякую бедную душу в ней, Христос, который отдал себя за нее и для нее!

«Я могу совершить все с помощью Христа, который укрепляет меня», – эти слова несколько раз спасали меня. Я надеюсь, что Господь возьмет меня в рай, о котором мы все тоскуем и для которого мы все живем.

Я был пропитан Библией, как и все настоящие англичане. Ее текст, могучий и величественный, описание ничтожества временной жизни, будущей вечной жизни, библейский дух во всей красоте и гармонии – потрясали. Этот дух мы, пуритане, чувствовали совсем реально. Библия руководила нами. Мы находили перст Божий в важных делах, слышали Его голос, во всяком зле видели дьявола. Честная жизнь для нас значила общение с Духом Божиим. Мы выражали свои мысли подлинными словами Библии, и это был для нас естественный человеческий язык.

Я сходился с людьми своего темперамента, у которых, как и у меня, были откровения Божии в высшие моменты. В 1638 году я писал своему брату:

«Воистину, нет такого несчастного творения, которое бы имело больше оснований отдать себя на дело его Бога, чем я. Мне было много дано вперед, и я уверен, что никогда не отработаю самой ничтожной доли. Иегова принимает меня в Своем Сыне и дает мне ходить в свете, как и Он есть свет!»

Я растил детей, служил судьей и бейлифом нашего городка. Один из пуритан оставил мое описание: «Тело его очень плотно и крепко, рост – почти шесть футов, голова его устроена так, что она представляет житницу, склад богатого сокровища, природных дарований. Нрав у него вспыльчивый, но его горячность сдерживается благодаря тем моральным дарованиям, которыми он обладает. Он от природы сострадателен к несчастным, даже до слабости. Хотя Бог дал ему сердце, в котором для страха оставлено мало места, но страха Божия в нем много. Я думаю, что редко более великий дух обладает в обычном человеческом теле».

Между тем, на Англию наползала огромная туча, содержавшая неправедные налоги и неверную церковь – главные причины всех революций. Мой брат Гемпден писал друзьям обо мне, как о «деятельной личности, которая была бы очень пригодна». В 1637 году до дела было уже рукой подать.

Мы, пуритане, считали, что полуреформацию в Англии следует довести до конца, отменить епископскую иерархию, изменить богослужение, убрать остатки католицизма и бороться с грехами до полного внутреннего преображения всей нации. Нас разделяли с кавалерами короля совсем не социальные, а религиозные, политические и экономические убеждения. На события 1640 и последующих годов огромное влияние оказали уже широко разошедшиеся по Англии демократические идеи.

«Новый органон» Френсиса Бэкона рассказывал нам о безграничных возможностях познания природы, которые могут улучшить жизнь, и все обсуждали безграничные возможности человека, как создания Божьего. И на этих возможностях огромным бревном лежал королевский бесконтрольный абсолютизм.

Карл I был педант и формалист, в принципе неспособный к компромиссу, поклонник абсолютизма, который насаждал везде и всюду. Пим, Гемпден и другие знаменитые парламентарии добивались для Вестминстер-холла права издавать законы, чеканить монету, справедливо распределять налоги и контролировать исполнительную власть, которая должна отвечать за свои поступки. Отдельно стоял король, как глава англиканской церкви, которая будоражила всех. Никто в 1637 году и представить не мог, чем все это закончится – опрокидыванием трона и изменением государственного строя.

Политический раскол Карл I получил вместе с короной. К началу грандиозных исторических событий я уже понимал, что победить его можно, только обладая военной силой и властью. Произвол его отца Якова I вызвал сплошное недовольство, которое росло целых двадцать лет. Воспитание Карла I, его характер, не могли помочь ему победить в будущей битве за Англию. Его жена Генриетта-Мария, ревностная католичка, только подталкивала его в разверзающуюся на глазах пропасть.

Карл не обладал такими качествами, которые были у меня: сильная воля, энергия, здравый смысл и непреклонная решимость. Обладай он этими чертами, история Англии была бы другой, но у внука Марии Стюарт не было ни дальновидности, ни энергии, ни воли. Он был вероломен и двуличен, прочитавший Бэкона симулянт, а притворство – орудие слабых душ. Вероломные люди – всегда слабые правители.

Карл был оторван от реальной жизни напрочь, и в этом ничего хорошего не было. Для него и для Англии.

Королевские слуги лишали протестантских священников службы, работы, даже пенсии, назначенной им городами, и доводили их до самоубийства. Десятки джентльменов-парламентариев мучились в Тауэре и умирали в темницах, им отрубали уши и клеймили лбы. Королевские слуги вышибали двери Вестминстер-холла и не давали ему работать на благо Англии, в которой стали открыто говорить, что Карл I Стюарт сорвался с цепи. В 1637 году англичане наконец перестали бояться короля и были готовы оказать ему сопротивление.

Карл не имел внутреннего нравственного величия, а без этого нет власти монарха. Никогда и никому он не сказал спасибо за верную службу и дружбу. Все заменяло ему любовь к королеве, в которой соединилась неукротимая кровь Наварры, Гизов и Медичи. Венецианский посол докладывал дожу, что «Карл I от природы был так устроен, что никогда ни к кому ласково не относился, никогда никого не одобрил ни словом, ни делом».

Генриетта-Мария стала злым гением своего мужа. Она постоянно вмешивалась в политику не на благо той страны, которую судьба отдала в ее руки. Даже придворные и гости королевского дворца писали о ней: «Я нашел королеву весьма прекрасной и деликатной дамой, лицо которой освещалось блестящими черными глазами. Речи ее были так приятны и милостивы, и отношение ее к окружающим так мягко и ласково, что я поражался в глубине души, что она лишена благодати истинной веры. Королева была женщина очень живая, говорливая и любила проводить жизнь в интригах разного рода, хотя не могла хранить тайну как следует. Она была довольно безрассудна, не любила противоречий, плохая советница и еще худшая исполнительница. Однако, благодаря бойкости и блеску речи, она имела большое влияние на короля».

Мы, индепенденты, хотели отделить церковь от государства и добиться свободы вероисповедания. Мы писали, что посредник между Иеговой и человеком не нужен, что королевская власть совсем не божественна, а рождена соглашением между королем и обществом. Народ может свергнуть короля, если он не соблюдает свои обязанности перед страной, и восстание против монархии в этом случае становится богоугодным делам.

С королем надо договариваться, и по-хорошему – так утверждали пресвитериане, хотевшие просто давить на короля до образования контролируемой ими монархии, которая не будет мешать партии богатых увеличивать капиталы и держать на привязи бедных.

Когда в 1603 году на английский трон вступили шотландские Стюарты, это не объединило два королевства. Можно было просто править честно и справедливо, не грабить добрых подданных и идти навстречу нации. Однако Яков и его сын Карл оказались к этому неспособны. Первый Стюарт заявил: «Пуритане не столько отличаются от англиканской церкви религиозными убеждениями, сколько своими разрушительными требованиями равенства. Они не довольны существующим правлением и не желают терпеть чье бы то ни было превосходство. Это делает пуритан невыносимыми ни в одном государстве».

Когда пуритане потребовали убрать в Англии церковную иерархию, Яков ответил: «Нет епископа – нет и короля», – и начал казнить их. Кроме незаконных Звездной Палаты и Высокой комиссии, Яков ввел жесточайшую цензуру. Пуританские книги стали печататься в Голландии и продолжали активно распространяться в Англии. Казнив в 1618 году прославленного слугу Елизаветы Уолтера Рэйли, Яков стал править в свое удовольствие. Он и его сын активно приближали нашу Великую революцию, когда впервые в истории человечества король был казнен по воле его подданных. Стюарты восстановили против себя всех добрых англичан, конфисковывали имущество несправедливо казненных, устраивали бесконечные роскошные балы и маскарады и просто бесились с жира.

Ненависть к Стюартам вызывала не только их английская внешняя политика, расточительность и произвол, но и отношение к национальной экономике. Они созывали парламент, требовали от него денег на свои никчемные прихоти, Вестминстер им отказывал, требуя служить стране, его распускали, короли продавали монополии, патенты, привилегии, титулы, неправо штрафовали всех и вся по любому поводу.

Карл I заявил: «Я помазанник Божий, а значит – выше всех законов и могу им не подчиняться. Подданные – моя королевская собственность. Как смеет парламент требовать отставки нашего фаворита Бекингема? Да, он проваливает все, за что берется, строит себе дворцы и замки за государственный счет и делает что хочет. Ну и что? Я тоже так делаю, а он – мой любимец. Никто не смеет требовать от меня отчета».

Карл I цинично не держал королевского слова, вероломно нарушал данные им торжественные обещания, лицемерно шел на сговор с врагами Англии, отрекался от своих слуг, исполнявших его приказы, мучительно казнил пуритан и постоянно заявлял подданным, что «управление государством вам никак не принадлежат».

Карл забыл, что он не в Шотландии, а в Англии, две трети населения которой больше не хотели так жить. Король шел по стране напролом, потому что ему это нравилось. В 1635 году Англию потряс давно забытый «корабельный налог», который собирался только с прибрежных графств, а теперь распространился на весь Остров. Карл считал, что ему можно все, и уверенно ломился на плаху.

Уже в 1628 году в парламенте составилась сильная оппозиция королевскому произволу. Многие депутаты стали выступать с публичной критикой короля и его министров, и в стране заговорили, что ей необходимо иметь «просвещенного государя, стоящего на высоте требований времени». Добрая старая Англия хотела гражданских свобод и цитировала уничтоженный Карлом в типографии «Билль о правах»:

«Народ Англии не должен быть принуждаем против своего желания к займам и уплате налогов, не утвержденных парламентом».

Карл закусил удила абсолютизма и заявил: «Отныне все убеждения, ереси будут беспощадно подавляться во имя подчинения единой англиканской церкви. Общины парламента пытались присвоить себе всеобщую власть, которая принадлежит только Нам, королю, а не им».

Двенадцать лет Карл не созывал парламент, и оппозиция ушла в маноры. Эти сельские джентльмены стали моей главной силой. Их поместья обеспечивали свои потребности за счет собственного хозяйства почти без помощи извне. Сквайры сами пекли хлеб и варили пиво в домашних пекарнях и пивоварнях, сбивали масло и мололи муку. Они пасли овец, откармливали быков, разводили кишащие рыбой садки у собственных домов. Сквайры заводили пруды, затянутые сеткой для водяной птицы, подковывали лошадей в своих кузнях, пилили доски. В каждом маноре имелись мельница, скотобойня, кузница, плотницкая, солодовня, пивоварня, лесопильня и склады, были устроены манежи для верховой езды, прачечная, молочная ферма с маслобойней, работающей на лошадиной тяге, стойла для коров, хлева для свиней, кладовые и погреба для яблок и кореньев.

Женщины в маноре пряли шерсть и лен, шили из тонких и грубых тканей одежду, заготавливали впрок продукты, делали наливки, готовили лекарства из трав по семейным рецептам.

В ответ на независимость джентри Карл ужесточил свои преследования оппозиции. В ответ памфлеты пуритан рассказывали англичанам, что ежегодно в королевском дворце Уайтхолл, Белом Зале, съедаются семь тысяч быков, семь тысяч ягнят, двадцать четыре тысячи птиц, море свинины, дичи, рыбы и океан изысканных вин и пива.

При раздаче монополий Карл не брезговал участвовать в прибылях. При среднем годовом доходе с поместья 200 фунтов, за монопольные продажи табака ежегодно платили тринадцать, а вина и мыла – по тридцать тысяч фунтов стерлингов.

В Англии резко поднялись цены на все, многие купцы и мануфактурщики разорились, а остальные негодовали. Жадность Карла с размаху вгоняла экономику Англии в ступор. Производства останавливались, работники увольнялись, конкуренции не было и в помине, покупатели приходили в ярость от росших как на дрожжах цен на товары, качество которых намного ухудшилось.

Ненависть народа росла и искала выхода.

Архиепископ Лод в пресвитерианской Шотландии ввел обязательное англиканское богослужение и назначил туда своих епископов. Шотландское вечное недовольство перешло в угрожающий ропот. В ответ Лод ввел в Шотландии англиканский требник – «Книгу общих молитв», и ропот перешел в мятеж.

В ноябре 1638 Генеральная ассамблея вернула в Шотландию пресвитерианство. Началась война, в которой Карл традиционно проиграл, и он не придумал ничего лучше, чем конфисковать для оплаты войск золото и серебро Сити.

Лондонские банкиры рассвирепели так, что даже самовлюбленный Карл испугался. В июне 1639 года он подписал мир в Бервике и, чтобы получить деньги на братоубийственную войну, в середине апреля 1640 года созвал парламент.

В Англии поднялась буря, и моя жизнь сельского сквайра закончилась.

Дух деспотизма сцепился с воплощением права. Всюду двор стремился повлиять на выборы и провести в парламент своих людей. У него ничего не вышло.

Я не хотел посвящать свою жизнь политике, но Бог и Англия решили иначе. В 1640 году мне было уже за сорок, и я верил в предопределение. Господь избрал праведников от начала мира, и ничто не может изменить их судьбу. Грешнику же изначально суждена геенна огненная. Это совсем не означало, что ни к чему творить добро, если все предопределено. Это значит, что избранные не могут ошибаться, ибо их поступки внушены свыше, и нет для них таких препятствий, которые бы они не преодолели. Избранным можно дерзать на все, ибо им даровано спасение.

Я тогда не знал, избран или не избран. Но я сказал себе: все заранее предрешено, а значит, предрешен и пуританизм. Если я стал пуританином, то такова Божья воля, и это Он захотел причислить меня к избранным. Если я избран, то все мои замыслы и поступки угодны Богу. Я писал другу: «Поистине, наша работа не зависит от нашего мозга, нашего мужества и нашей силы. Мы следуем за Иеговой, который идет впереди, и собираем разбросанное им, и таким образом все кажется исходящим от него».

Вера обязала меня к политической борьбе. Господь говорит, что у Него две заботы в этом мире – вера и сохранение Его служителей, которые должны утверждать правду Господню, а также общественные свободы и интересы нации. Вторая забота лучше всех скал ограждает интересы добрых людей.

На выборах 1640 года я выставил свою кандидатуру от нашей пуританской твердыни Кембриджа, и был избран в парламент, победив поддерживаемого Уайтхоллом придворного.

Я знал, что я резок, нетерпелив, неизящен, но логичен, последователен и с огромной волей. Сосед по скамье писал обо мне: «Когда Кромвель излагал свои мысли перед палатой, то делал это прекрасно, сильно и мужественно, проявляя большую способность убеждать, чем поддаваться убеждениям. Его выражения были смелы, мнения решительны, утверждения серьезны и пламенны и всегда перемешаны с библейскими изречениями, чтобы придать им больший вес и сделать более привлекательными для слушателей. Он выражался страстно, но так властно и мудро, что подчинял себе всю Палату, которой в большинстве случаев руководил. Люди, не находящие изумительными его речи, найдут изумительным производимое им действие».

До руководства Палатой общин было еще долгих восемь лет. Мы, пуритане, весной 1640 года избирались со словами: «Нужно положить конец королевскому деспотизму и распущенности, иначе будут разорены все добрые подданные, поскольку многие мастера уезжают из страны, торговля и промышленность почти остановились, растут безработица и сильная бедность, к великому позору для королевства и стыду для правительства».

Парламент показал умение выжидать и действовать, во многом благодаря своему вождю, Джону Пиму, джентльмену из хорошей семьи, окончившему Оксфорд. Он работал в парламенте с 1614 года, был знатоком финансов и убежденным противником католицизма. Пим, конечно, был пуританин и хорошее правление страной считал частью религии. Вот так он выступал в парламенте:

«Лучшей формой правления я считаю такую, которая направляет каждую часть и каждого члена государства к общему благу, чтобы эти части, содействуя укреплению страны, получали от нее покровительство во всем. Если же эти части одновременно хотят старого и нового, они взаимно уничтожают друг друга. Однако время иногда требует реформ. Поэтому процветают только те общества, в конституции которых лежит постоянная возможность производить нужные реформы без особых потрясений. Такие общества могут безопасно перестраиваться согласно требованиям времени».

Вот настоящая английская мысль! Пим имел широкие государственные взгляды и распространял их вокруг, внушая всем возвышенные идеи. Надо было очень постараться Стюартам, чтобы отправить такого человека в оппозицию.

Пим говорил: «Самая дорогая часть свободы, которой пользуется королевство, это свобода совести». В разгоравшемся противостоянии парламента и короны страсти и разум разбрасывали людей в разные стороны. Мало кто останавливался на золотой середине, и многие бросались в крайности, защищая свою веру.

Терпимость и свобода веры стали сутью английской Реформации, которые при Стюартах ушли в тень.

Мы, пуритане, называли плохое государственное устройство корнем зла. Мы понимали, что это зло шло от греха Адама и Евы, от несовершенства человеческой природы, и хотели изменить эту природу. Мы трогали самые сокровенные тайники человеческого духа. Аскетизм, нравственность, подчинение материального вере – все это есть натурой любого человека, оно дремлет и бурно просыпается, если его будить.

Единственным авторитетом для нас была Библия. Это был достоверный источник подлинных текстов Бога, Его доктрин и дисциплины. Из него мы узнали о начале мира и о его конце. Между Иеговой и совестью человека может стоять только слово Божье. Вера в каждую букву ее была у нас незыблема. Иегова, Царь царствующих и Господь господствующих, был прямым участником всех дел человеческих. Мы, святые воины, считали себя Его избранниками.

Для меня высшая власть была неинтересна, ибо она этого не стоила, но сам Господь призвал меня к ней и дал мне силу исполнить Его волю. Я писал сыну: «Не переставай смотреть в лицо Бога, это будет источником твоей силы. Лекарство от страха есть любовь. У меня есть отец на небесах, говорит любовь, Его воля да будет. Что Он для меня сделает, то, стало быть, и нужно».

Я и мы все были пропитаны Духом Божиим. А суды принимали неправые приговоры со словами, что никакие законы и хартии не могут помешать воле короля, который их может отменить, когда захочет. Четырехсотлетнее право парламента хранить вольности и утверждать налоги было уничтожено Карлом I Стюартом, и в Англии запахло революцией.

Страффорд и Лод выдвинули для Карла программу Thorough, совершенство, которая должна была дать ему абсолютную власть. Парламент выдвинул свою программу – «Корни и ветви». Их столкновение медленно, но верно вело Англию к Гражданской войне.

Не хватало только искры, чтобы Британия загорелась. Карл со своими фаворитами решил устроить «Совершенство» на своей родине, в Шотландии. Тут же искры полетели градом.

Короткий парламент просуществовал с 13 апреля по 5 мая. На первом же заседании Джон Пим заявил, «что опасность шотландского вторжения менее грозная, чем произвольное правление в стране». Лондон открыто и широко отпраздновал поражение короля в войне. Я успел поработать в религиозном комитете, защищавшем протестантство и совесть, но после того как Короткий парламент публично осудил королевскую политику, он был распущен, Карл посадил в Тауэр пуританских лидеров и получил всеобщий ропот. Шотландцы тут же заняли север Англии.

За эти три недели выяснилось, какие огромные противоречия скопились между королем и народом. Мы шли вперед в тумане неуемных страстей и вероломств Карла. Слава Богу, что во главе парламента был Джон Пим, обладавший феноменальной выдержкой и интуицией. Через полгода после роспуска парламента положение короля стало отчаянным.