Читать книгу "Оливер Кромвель"

В мае был открыт большой заговор в Лондоне, который внес сумятицу в парламент. Король этим воспользовался. Наша северная армия Уоллера и Ферфакса теряла графства одно за другим, на юге армия Эссекса держалась, но даже не могла маневрировать. Торговля в стране остановилась, мануфактуры замерли, народ напряженно ждал исхода летней кампании. Колесо фортуны, узнав о гибели моего брата Гемпдена и смертельной болезни Пима, замерло, решая, в какую сторону качнуться.

В конце июля у Гейнсборо произошел мой второй бой. Роялистский отряд стоял на вершине холма, над нашими головами, но, несмотря на это и на сильное сопротивление, мы бросились в атаку, успели взобраться на холм и увидели перед собой плотные ряды вражеской кавалерии.

Неприятель бросил на нас главные силы, мы тоже атаковали, и я был на правом крыле. Сойдясь конь к коню, мы долго дрались мечами, сохраняя полный порядок, и никто не мог победить. Наконец мы рассеяли врага.

Роялистский генерал Кавендиш атаковал прикрывавших нас линкольнцев и потеснил их. Я немедленно бросился на его полк с моими тремя эскадронами, чем так удивил его, что он оставил преследование и едва спасся из моих рук. Сильным натиском мы согнали его с кавалерами с холма в трясину, где один из моих капитанов его и прикончил.

Перед нашей армией появилась вся королевская армия лорда Ньюкасля, и ей пришлось отступить в беспорядке. Лорд Уиллоби приказал мне собрать рассеянные отряды. Я стал исполнять приказание, но не успел его окончить, как началась перестрелка. Неприятель быстро наседал на оставшихся, отступавших в беспорядке.

Мои железнобокие остановили врага, я успел собрать главные силы, и сражение закончилось вничью. Все движения и перестройки наши эскадроны совершали быстро и четко, в полном порядке, несмотря на холмы, атаки были решительны, и резерв всегда был под рукой.

Смерть Гемпдена была большой потерей. Он пользовался всеобщей любовью и доверием народа, повсеместно печалившегося о его кончине. К лету роялисты рубили две парламентские армии на севере и западе и взяли второй после Лондона город-порт Бристоль. Часть кораблей королевского флота перешла на сторону Карла. Почти две трети королевства было у роялистов. Я писал в парламент: «О, если бы я мог сказать такие слова, которые пронизали бы ваши сердца чувством нашего и вашего положения! Если теперь ничего не будет сделано, то вы увидите, как армия Ньюкастля очутится среди вас. Нельзя больше рассуждать, но пустите в ход все что можете! Умоляю вас не экономничать, но быть энергичными и деятельными. Нет ничего, чтобы могло остановить неприятеля, кроме нашей конницы. Вы должны действовать живо, делайте это без споров. Умоляю вас ускорить набор пехоты».

Тонкая нить моих железнобоких держала фронт, и если бы роялисты его прорвали, все могло кончиться плохо. Я рубился во многих стычках. Мы не разговаривали, а сражались. Наши атаки были успешными. Я был везде и заботился обо всем. В Англии начали говорить, что там, где появляется Кромвель, – дело народа торжествует и враг отступает. Моя пылкость приводила в движение целые графства, наши удары расстраивали планы роялистов, и я нигде не допускал критических моментов. Нас стали называть бесстрашными и говорить, что гений Кромвеля спас армию. Так и было.

Я создал армию Восточной ассоциации – союза остававшихся у парламента графств, но мне нужна была вся армия, под единым командованием и с пуританским духом.

Роялисты осадили Глостер, нашу твердыню, сломали об него зубы и отступили, пытаясь атаковать Лондон. 20 сентября произошло сражение при Ньюбери, закончившееся вничью.

11 октября при Уинсби наши эскадроны увидели неприятеля и решительно двинулись ему навстречу, в псалме благодаря Господа за возможность сразиться. Я выбрал этот:

 
Иегова, царь мой!
С тобою избодаем рогами
врагов наших, во имя Твое
попрем ногами восстающих на нас.
 

Я атаковал впереди, а на расстоянии пистолетного выстрела мои воины получили залп роялистов. Подо мной убило лошадь, я вскочил на другую и повел своих железнобоких в атаку, которая была выполнена с таким искусством и решимостью, что неприятель был сразу опрокинут. Раньше пять шеренг кавалерии стреляли по очереди по противнику и потом нападали на него. Я стал атаковать врага без выстрела, во время его залпов, мои герои стреляли только в упор, и роялисты падали перед ними рядами, ибо промахнуться было невозможно.

Меня стали называть вождем, сравнивали с принцем Рупертом, которому, впрочем, было далеко до моего хладнокровия в пылу битвы и дальновидности в походе. В третий раз подряд в открытом бою эскадроны железнобоких разносили конницу кавалеров, как ветер придорожную пыль. Линкольншир был наш, и парламент присвоил мне чин майор-генерала.

Я создал общую казну для оплаты всех военных расходов. Армия Восточной ассоциации расчистила от роялистов весь восток и север. В этой армии под командованием лорда Манчестера я установил такие же порядки, как в своих двух полках.

Успокоившийся парламент заключил союз с Шотландией, по которому за ее армию обязался ввести в Англии пресвитерианство по ее образцу. Нам, индепендентам, этот договор не нравился, но это был единственный способ удержать двадцать тысяч шотландских солдат от перехода на сторону Карла. Через десять лет я напомнил нашему северному королевству об этом договоре.

Мои железнобокие не пошли бы в подчинение ни к пресвитерианам, ни даже к парламенту. И дело не в том, что я считал себя лучшим. Это бы сразу сделало мою армию небоеспособной, как и все остальные. В конце 1643 года мы хотели только побеждать. Карл получил пушки и оружие из Европы и католических добровольцев из Ирландии. Зима 1644 года грозила не затишьем, а новой весенней грозой. Обо мне, генерале Кромвеле, заговорили по всей Англии. Я видел, что приобретаю сильное влияние на умы смелых англичан, которых было многое множество.

Я планировал закончить Гражданскую войну в 1644 году, но, увы, ничего не вышло. 8 декабря в Лондоне умер Джон Пим. Потеря его и Гемпдена была для индепендентов невосполнима. Заменить его было некем.

В Восточной армии было все в порядке. Я арестовал всех рьяных роялистов и католиков в Норфолке, Суффолке, Эссексе, Хантингдоне, Кембридже и Хертворте, блокировал вербовку солдат для Карла и, назначенный военным правителем, подавил все роялистские мятежи, поставив во всех городах свои гарнизоны. Мы выполняли божественную миссию – выигрывали войну и завершали реформацию церкви. Моя репутация в Англии быстро росла, говорили, что я из полководца должен стать политиком и возглавить индепендентов вместо Пима и Гемпдена.

Я был потрясен, когда весной 1644 года окончательно понял, что парламент забит множеством противников полной победы над Карлом. Борьба на поле боя с роялистами должна быть продолжена в парламенте, где пуритане будут драться с пуританами. Это открытие для меня было ужасно. Они все, во главе с королем, делали из меня политика.

Я писал в парламент: «Если мы не успеем быстро закончить войну, то надоедим всему королевству, и народ проклянет само имя парламента и запросит мир». Карл тоже это понимал.

22 декабря, узнав о смерти Пима, король созвал в Оксфорд свой парламент, и к нему из Лондона перебежали восемьдесят три пэра и сто семьдесят пять членов палаты общин. Трехлетняя война надоела всем, и действия Карла могли получить внешнюю легитимность. Дороговизна, голод, безработица опустились на уставшую страну.

Мой командующий лорд Манчестер тоже не хотел разгрома Карла и заявил на офицерском совете: «Если мы разобьем короля девяносто девять раз, он все-таки будет королем, и королевским останется его потомство. Но если он разобьет нас хотя бы один раз, всех нас повесят и потомство наше сделают рабами».

Я не выдержал и взорвался, почти закричал: «Если это действительно так, милорд, то зачем нам было браться за оружие? Говорить так – значит отказываться от всех сражений. Если так, то заключим мир, как бы унизительны ни были его условия».

С этим надо было кончать. Парламент готовился к капитуляции перед Карлом, и я этого не допустил.

Все знали, что Восточная Англия находится в моих руках, и лорд Манчестер, главнокомандующий единственной победоносной парламентской армией, мне не мешал: «Кромвель – очень умный и деятельный начальник, всеми любимый, настолько же религиозный, как и энергичный. Так как он – известный индепендент, то большинство солдат новых взглядов сами идут под его начальство».

Весь конец 1643 года я провел в Лондоне, где парламент присвоил мне чин лейтенант-генерала и сделал членом Временного правительства. Я потребовал сменить все руководство армии: «Наша главная задача – это быстрейшее окончание войны. Что говорят о нас враги? Что говорят о нас даже люди, бывшие нашими друзьями при открытии парламента? Что члены обеих палат получили важные посты и меч в руки. Благодаря связям в парламенте и влиянии в армии, они бессменно остаются у власти и не дают войне быстро закончиться, чтобы вместе с ней не закончилась их собственная власть. Я говорю это вам в лицо, тогда как другие говорят это за вашей спиной. Мы все должны пожертвовать своими личными интересами ради общественного блага».

Палата общин приняла решение: ни один из членов парламента не должен назначаться ни на военные, ни на гражданские посты.

15 февраля 1644 года парламент утвердил билль об образовании «Армии нового образца», моего любимого детища. 3 апреля все старые командующие ушли, наконец, в отставку. Новым главнокомандующим регулярной парламентской армией был назначен генерал Томас Ферфакс, командующим пехотой – генерал Филипп Скиппон. Место командующего кавалерией оставалось свободным. Пока.

Я создавал свою армию и бил роялистов в пяти графствах. Лондонские газеты дружно писали о всех моих успехах, создавая мне ореол спасителя парламента от роялистов. И было за что.

Я был необычен, это видели все. Я заботился о своих божьих воинах, карал за мародерство, награждал за дело. Мы атаковали сомкнутым строем, локоть в локоть, колено в колено. Летом тридцать тысяч солдат были отлично обучены, экипированы, вооружены и получали государственное жалование. Я предложил одеть всех в одинаковые красные мундиры, и это понравилось.

В парламенте группа Дензела Холлеса требовала заключить мир с королем немедленно, а группа моего брата Оливера Сент-Джона говорила, что Карла надо разбить. Я поддержал военную группу, ибо многому уже научился и выработал политическое чутье.

Мы обложили Оксфорд со всех сторон, и тамошний парламент тут же разбежался. 3 июня король сбежал из крепости ночью, и вскоре мы осадили Йорк. Чтобы добиться того чего я хотел, мне нужна была большая победа. Вскоре я ее получил. Однако ее не хватило. Все идет хорошо, пока едина цель, грозен враг и нет добычи. Я очень надеялся отблагодарить людей, из-за которых война не была закончена в 1644 году. Мне не терпелось услышать об этих людях: они боролись против свободы – их больше нет!

Часть II. Оливер Кромвель, верующий революционер

Мы испугались захватчиков? Да! Как воробьев орлы, как зайца лев. Начало новой эры

В случае падения Йорка Карл вслед за востоком терял весь север. 2 июля 1644 года наши армии стояли друг против друга на большой вересковой пустоши Марстон-Мур, западнее Йорка. Силы были равны – по семь тысяч всадников и по десять тысяч пехотинцев с каждой стороны. Половину нашей пехоты составляли союзные шотландцы. Красные мундиры еще только шили, форма обеих армий была одинакова, и мы прикрепили на шляпах белые платки, а кавалеры сняли ленты и перевязи.

Мы и роялисты стояли друг против друга пехотным фронтом с кавалерией на флангах, и широкий ров с валом на южной стороне пустоши разделял нас. Фронт растянулся на две мили, шел сильный дождь, и целых пять часов мы стояли под ним. Я смотрел на своих железнобоких – бывших сапожников, котельщиков, ломовых извозчиков, подмастерий, ставших капитанами и полковниками. С утра у нас не было ни крошки во рту, и мы пили воду из дождевых луж. Я перевел взгляд на врага. Пышно одетый всадник со свитой смотрел на меня в подзорную трубу. Ну что же, именно к этому мы готовились столь долго. Сегодня судьба Карла должна решиться – перед железнобокими встала непобедимая конница принца Руперта Рейнского, холеная, накормленная и знавшая свою страшную силу. Я посмотрел вверх – видит ли нас Иегова. Господь видел. Дождь прекратился, тучи ненадолго разошлись – это был знак.

Две тысячи суровых мужских голосов запели псалом, и наша армия пошла в атаку. Было семь часов вечера длинного летнего дня, над которым гремело: «Расторгнем узы их и свергнем с себя оковы их!».

Кавалерия Руперта с гиканьем вынеслась нам навстречу. Две густые тучи всадников ударили друг в друга, и я налетел на лучший полк принца. Началась рукопашная, в которой мы рубились концами наших мечей, и я порадовался, что оставил сзади в резерве восемьсот конников Дэвида Лесли-младшего.

Шотландская и английская пехота Александра Лесли и лорда Манчестера сцепились с пехотой Ньюкасла и с трудом выдерживали атаки его лучшего полка «белых курток». Кавалерия Горинга атаковала конницу Ферфакса, который был ранен, отогнала наше правое крыло до Тадкастера и ударила сбоку по неприкрытой пехоте.

Началось ее избиение. Манчестер и старший Лесли бежали, решив, что сражение проиграно. За ними бежали их солдаты, но три последних шотландских полка стояли насмерть с мужеством отчаяния. В этот момент меня ранило в шею, и многие решили, что я убит. Пока меня прикрывали и перевязывали, Руперт усилил натиск. Железнобокие отбивались отчаянно, и в этот момент шотландская конница из моего резерва ударила по кавалерам справа.

Я вернулся в строй, к своим божьим воинам, выдержавших без меня удар лучших солдат короля. Раздался восторженный рев, и мы ударили на врага с удвоенной силой.

На поле битвы творился ужас. Опять пошел дождь, ударили молнии, и загремел гром. Вокруг звенели клинки, ржали лошади, кричали раненые, брызгая кровью, и казалось, над нами в небе в красных отблесках также отчаянно сражались ангелы и демоны. В этом аду лавина рубилась с лавиной, и кавалеры, наконец, дрогнули, побежали, почти полетели назад, и мы рассеивали их как мелкую дождевую пыль.

Послав Лесли ловить Руперта, спрятавшегося в пшеничном поле, и добивать кавалеров, я огляделся. Дело в центре было плохо. Мы быстро перестроились, проскакали за фронтом врага и с тыла атаковали конницу Горинга, которая сразу отстала от нашей пехоты. Все перемешалось, подоспели вернувшиеся полки Ферфакса, и кавалерии роялистов не стало.

С трех сторон мы ударили по пехоте Ньюкасла, оставшейся без поддержки, и вырубили ее всю, до последнего человека. Поле ужасной битвы было усеяно красными от крови белыми куртками солдат лучшего полка короля, чей командующий так бежал, что очнулся только на материке.

Все было кончено. Избиение роялистов продолжалось до сумерек этого долгого июльского дня, и нам досталось 14 пушек и 6 тысяч мушкетов. Под лозунгами пуритан «С нами Бог» и роялистов «За Бога и короля» на мокром вереске лежали шесть тысяч англичан.

Я склонился над умиравшим молодым англичанином, который своим последним усилием мне прошептал: «Меня мучает только одно, что Господь не позволил мне убить больше Его врагов».

Вся армия видела, как я плакал над моим героем, вокруг которого в крови навсегда легли еще тысяча пятьсот двадцать наших воинов. Именно тогда я поклялся, что снесу голову виновнику этих смертей лучших людей Англии, и если он так хочет – вместе с короной. Воистину прав Шекспир – «Земля разверзлась, демоны ревут, Пылает ад, и молят сыны неба – чтоб изверг был скорей из мира взят!» Вся армия чувствовала то же, что и я: жизнь его – наша болезнь, а смерь – наше здоровье!

На следующий день бежавший лорд Манчестер узнал, что он победил. Через десять дней мы вошли в Йорк, и все повторяли слова Руперта о нас: «О, эти ironsaide, железные ребра!» Король потерял север страны, и кавалерия больше не считалась непобедимой. Я писал в парламент: «Полная победа была новым доказательством милости Божьей к правому делу. Мы не разбили, а прямо разгромили неприятеля. Левое крыло, которым я командовал и которое состояло из нашей кавалерии, рассеяло конницу Руперта. Господь превратил их в жатву для наших мечей. Затем мы атаковали и смяли их пехоту. Я думаю, у них из двадцати тысяч не осталось и четырех. Но вся слава все-таки принадлежит Господу».

Воистину, Англия получила такую победу, подобных которой не было с начала этой войны. Желал ли я тогда высшей власти? Я желал счастья Англии. Я взял власть, когда она мне досталась, как средство для достижения цели. Это долг государственного человека.

Победа при Марстон-Муре без преувеличения была великой. Однако из-за отсутствия единоначалия роялистам дали оправиться, и в августе армия Эссекса была разбита в Корнуолле, а армия Манчестера едва не была разгромлена в Беркшире в сентябре, а затем и в октябре.

Объединить все армии под началом Ферфакса не получалось из-за амбиций пресвитериан. Эссекс и Манчестер, вожди пэров, уже боялись, что война зашла чересчур далеко, и просто не хотели побеждать. После Ньюбери королю дали уйти, а затем даже позволили забрать пушки и обоз. Богатые пуритане уже боялись моего возвышения как вождя индепендентов, хотя никто не собирался их трогать даже пальцем. Они хотели быть при власти всегда. С этой неопределенностью в парламенте надо было кончать.

В критические минуты страна ищет полководца, готового совершить невозможное.

С криками «Разбейте наконец королевскую армию, и дело с концом!», газеты называли меня спасителем, несущим божественную миссию для английского народа, и сравнивали с Моисеем, выведшим свой народ из египетского рабства. По стране ходили листовки «Назначение Кромвеля как орудия, посланного Богом, чтобы вырвать победу из рук врага, угодно Господу. Это – Его деяние».

Я писал в парламент: «Если мы не станем вести войну быстрее, энергичнее и успешнее, мы осточертеем народу». Ничего не происходило. Стало понятно, что парламент боится победить и хочет договариваться с королем, и нам, индепендентам, уже не по дороге с пресвитерианами, которые хотели все контролировать лишь для того, чтобы им не мешали обогащаться.

С конца ноября 1644 по начало марта 1645 я пробыл в Лондоне. Со мной была «военная группа», но к «королевской группе» присоединились шотландцы-союзники, ловившие рыбу в мутной воде противоречий, говорившие дружно, что «было бы невыгодно слишком унижать короля».

Времени терять было нельзя, ибо парламент мог собрать голоса и отправить меня просто в отставку. 23 ноября в Палате общин я выдвинул обвинение графу Манчестеру: «Означенный граф был всегда медлителен, не расположен к сражениям и окончанию войны силой меча. Он не пригоден для заключения победоносного мира! Меня возмущает его равнодушие к нашему делу и сознательное недоведение его до конца из-за страха перед королем».

Речь произвела сильное впечатление на парламент, который назначил комиссию для рассмотрения обвинения. Через два дня «королевская группа» в Палате лордов попыталась обвинить меня «во враждебности к шотландскому народу и в том, что он не любит пэров».

За меня заступился народ, армия, и даже генерал-командующий южной армией Уоллер заявил, что я совсем не хочу занять место Манчестера, а хочу того же, чего хочет Англия: «Кромвель никогда не был выскочкой, да и не думаю, что мог бы быть им. Несмотря на грубость, он не был ни горд, ни презрителен. В качестве моего подчиненного он всегда беспрекословно исполнял мои приказания и не оспаривал их».

9 декабря на заседании парламента, рассматривавшего «печальное положение королевства» и долго молчавшего, я поднялся и сказал:

«Нужно говорить теперь или замолчать навсегда. Сейчас наступил важный момент. Дело идет не более и не менее, как о спасении нации от крови и смерти. Продолжительность войны уже довела ее до этого. Я надеюсь, что у нас такие верные английские сердца и столько ревностной любви к общему благу нашей родины-матери, что ни один член обеих Палат не поколеблется отказаться от своих частных интересов ради общего блага».

Речь была сильной, примирительной, и парламент, увидевший приемлемый выход для всех, принял Selfdenying ordinance – Акт самоотречения. Эссекс, Манчестер и все генералы, занимавшиеся политикой, в том числе и я, должны были оставить командование.

Мне вовремя донесли о заговоре. В доме Эссекса «королевская группа» и шотландцы попытались подготовить обвинение, чтобы привлечь меня к суду. Они спросили у лучших английских министров, Уайтлока и Мейнарда, можно ли по закону судить меня, как смутьяна и врага отечества. На вопрос, можно ли подрезать Кромвелю крылья, умный Уайтлок и его товарищи ответили: «Есть ли какие-то доказательства того, что Кромвель действительно сеет смуту? Не стоит обвинять человека, не имея на то веских доказательств и оснований, и уж тем более нельзя в этом случае забывать о политической стороне дела. Я считаю лейтенант-генерала Кромвеля джентльменом, весьма энергичным и способным, имеющим большое влияние на Палату общин. В Палате лордов у него тоже много друзей, да и он сам постоит за себя, если дело дойдет до суда. Что касается доказательств его вины, то я таковых не знаю и не думаю, что их легко будет найти».

Они опоздали, эти лорды. В 1644 году я уже стал мастером политической интриги и был членом могущественной «военной группы» парламента. На его январском заседании я лично считал голоса депутатов, проголосовавших за назначение Томаса Ферфакса лорд-генералом армии, что означало объединение главной армии Эссекса, армий Манчестера и Уоллера в единую «Армию Нового образца».

Дело было сделано вовремя. Мануфактуры остановились за ненадобностью, земледелие разорялось, торговля упала, и бедняки или умирали с голоду, или нападали на богатых. Солдаты переходили из одного графства в другое, где больше платили, генералы завидовали друг другу, задержка жалованья вызывала ропот, и в армии творилось черт знает что.

Я был то на западе у Уоллера, то с апреля в Оксфорде у Манчестера и создавал регулярную Армию Нового образца. Три армии ополченцев были объединены в одну. Под началом Ферфакса были 14400 пехотинцев и 10600 кавалеристов. Все солдаты получали жалованье. Пьяницы изгонялись и штрафовались.

Мои полки состояли только из людей, которые пошли в армию по убеждению. Они были хорошо вооружены внутри сознанием своего долга и снаружи – доброй сталью. Они сражались отчаянно, но таких надо было набрать двадцать тысяч человек, готовых сражаться не за деньги, а за идеи.

В феврале наконец были сменены все командующие, а парламент отменил в Англии ленную систему, в результате чего король остался без дворян, больше не являвшихся его вассалами. Король сам вставлял себе палки в колеса. Шедшие всю зиму переговоры Карла и пресвитериан закончились ничем. Король не уступил ни в чем, и в народе говорили, что от этих переговоров до мира так же далеко, как от неба до ада. Все видели, что Карл, находясь под влиянием королевы-католички, ведет переговоры о помощи с ирландскими папистами, ссорит Палаты и не хочет искреннего согласия.

Особым решением парламента я был назначен заместителем Ферфакса и командующим всей кавалерии, чего потребовала и армия, прислав в парламент петицию.

Весной 1645 года мои божьи воины были готовы, и дух Библии горел в их сердцах. Я молил Иегову дать мне силы для великой победы. Он дал.

Моя кавалерия, все десять тысяч избранных, была больше, чем просто армия. Это были индепенденты-реформаторы, знавшие, какой цели хотят добиться. Все они были религиозными и политическими агитаторами. Главным в 1645 году было разбить, наконец, короля и помешать пресвитерианам заключить нечестный мир, оставив все как есть. Весной 1645 года движущая сила нашей Великой революции перешла от парламента к армии. Теперь я точно знал, что Карл не вернется в Лондон с триумфом. Король – человек с большими талантами и сильным умом, но в то же время такой притворщик и лжец, что с ним нельзя было иметь дело. Шумит лишь то, где пустота внутри. Что посеешь – то и пожнешь.