Читать книгу "Оливер Кромвель"

Фортуна идет за этим бунтарем как шлюха! Лорд-протектор

После долгих споров, увещеваний и угроз мы договорились, что парламент будет переизбран через три года, 3 ноября 1654 года. Я с армией настаивал на свободе веры – парламент был за пресвитерианскую государственную религию. Армия предлагала амнистию и всеобщее примирение – парламент с пеной у рта продолжал революционные конфискации в свой бездонный карман. Я хотел для Англии необходимых реформ – парламент препятствовал им. Мне, главнокомандующему, противостоял лидер парламента Генри Вэн, недавний пылкий республиканец, одаренный и энергичный. Мы упорно предлагали реформы – парламент, вернее его охвостье, обладавшее легитимностью, упорно их дебатировал и обещал, обещал, обещал. Армия и парламент за двадцать месяцев провели двенадцать согласительных конференций, ничем не закончившихся.

В политике полумеры вреднее, чем решительные поступки. На последнем совещании в моем доме 19 апреля 1653 года я предложил создать временную комиссию, которая займется перевыборами. Генри Вэн в ответ предложил во время перевыборов просто добавить к 60 действующим 400 новых членов, достойных доверия. Мы договорились продолжить дебаты завтра, с условием, что Палата общин не станет объявлять это предложение законом, ибо из этих шестидесяти большая часть была ненавистна народу.

Утром члены парламента на совещание не пришли, а мои люди один за одним бежали из Палаты общин со словами, что на голосование ставятся два билля – о пожизненном членстве охвостья в парламенте и о замене меня, как главнокомандующего, на Ферфакса. Я был потрясен таким обманом первых лиц государства, таких же двуличных, как Карл I! Куда делись мои рьяные индепенденты во главе с Вэном, недавно мечтавшие о счастье Англии? Революция закончена, и наступает время авантюристов, стяжателей, лицемеров, спекулянтов и денежных мешков? Важно, чтобы это было короткое время! Вместе с ним, кстати, наступает и время диктаторов!

Ярость душила меня. Как был, с мушкетерами Гаррисона я бросился в Вестминстер-холл. Оставив воинов на входе, я с двумя генералами сел, как обычно, на задних скамьях, и в запале депутаты не обратили внимания на трех джентльменов в черном. То, что произошло дальше, записал Эдмунд Лендлоу, военный и политик, собиравший материалы для мемуаров:

«Кромвель сел и некоторое время слушал дебаты. Затем, подозвав генерал-майора Гаррисона, он сказал ему, что парламент нужно распустить немедленно. Когда был поставлен на голосование проект закона о выборах, он сказал Гаррисону: «Теперь пора, я должен сделать это!» Внезапно встав с места, Кромвель произнес речь, в которой осыпал парламент самыми грубыми упреками, обвиняя его членов в том, что они ничего не сделали для народного блага, а только отстаивают своекорыстные интересы и хотят навсегда сохранить власть. Он сказал, что Господь покончил с ними и избрал другие, более достойные орудия для Его дела.

Кромвель говорил с такой страстью и возбуждением, словно он был безумен. На возражения, что он слуга парламента, которому тот так доверял и отличал, Кромвель вышел на середину зала и сказал: «Довольно, я положу конец вашей болтовне!» Расхаживая и топая об пол ногами, он воскликнул: «Вы не парламент, говорю вам, что вы не парламент. Я положу вам конец. Позовите мушкетеров!»

Дежуривший у входа сержант открыл двери, и в зал вошел полковник Уолси с двумя шеренгами солдат. Сэр Генри Вэн громко сказал: «Это нечестно, это противно самой обычной порядочности!» Тогда взбешенный Кромвель закричал на него: «Ах, сэр Генри Вэн! Боже, избави меня от Генри Вэна!»

Посмотрев на булаву Спикера, он сказал: «Что нам делать с этой безделушкой? Унесите ее прочь!» Кромвель сказал членам Палаты: «Вы вынудили меня сделать это!» – и приказал очистить Палату от всех ее членов. Затем подошел к секретарю, выхватил у него билль, уже заготовленный, сунул его себе под плащ, приказал запереть двери и ушел в Уайтхолл».

Я назвал членов парламента теми именами, которые они теперь заслуживали: пьяницы и распутники, приказал стащить спикера с его места и сам подал ему руку, а лживому Вэну заявил: «Вы обманщик и не имеете понятия о честности!»

Вернувшись в Уайтхолл, я распустил Государственный Совет. Обратившись к армии, я сказал, что был движим неизбежностью и Проведением. 3 мая была опубликована «Декларация лорда-генерала и Совета его офицеров»:

«Если вы скажете, что свобода людей задушена таким способом, я должен вам сказать, что это только приостановка, это меч, взятый из рук безумного человека, пока он не придет в чувство».

Обратимся же все вместе к моему любимому 68 псалму «Да воскреснет Господь, и растопчутся враги Его!» Перед нами три задачи, которые нация должна решить – новое право, новое государственное устройство, новое устройство церкви. Право в Англии в том виде, в каком оно существует, служит только интересам юристов и поощряет богатых притеснять бедных»

Народ написал на дверях Вестминстер-холла: «Сдается вместе с мебелью». Никто не заступился за этот Долгий парламент, названный «безответственным туловищем». Кончилось, наконец, засилье порока, и мы все надеялись, что начинается век евангельских добродетелей.

Напрасно надеялись.

30 апреля 1653 года Совет армии объявил, что временно Англию возглавит Государственный Совет из восьми военных и четырех гражданских членов – до выборов нового парламента.

Совет армии и самые уважаемые проповедники отобрали по всей Англии 140 честных и богобоязненных людей, известных в своих приходах, закончивших Оксфордский и Кембриджский университеты. Это был назначенный, а не избранный парламент, созданный мной по простоте душевной. Моя безграничная власть пугала мою совесть и не нравилась уму. В Англии произошла бескровная военная революция, которую назвали «Царство божьих воинов». Мы никого не преследовали, никого не увольняли, все судьи, шерифы, мэры, служащие продолжали работать. Мы тогда думали, что цельные люди нашего закала, понюхавшие пороха, решительно на все годятся и все сделают хорошо. Мы все тогда так думали – и я тоже, к моему несчастью. Вот таких людей мы выбрали в новый парламент.

Для управления земными делами мало одного святого энтузиазма и согласных со Священным Писанием намерений. Признак великого человека – смотреть на свои идеалы с точки зрения общественной необходимости. Мы внимательно наблюдали за широкой дискуссией о послекоролевской форме власти в стране: «Это средство перевода нации от угнетения к свободе, из рук испорченных людей – к божьим, ибо мы живем, чтобы увидеть дни, которые страстно желали увидеть наши отцы, и собрать урожай их надежд».

При открытии парламента 4 июля 1653 года я произнес восторженную речь:

«Власть переходит к вам неизбежно, путем Божьего Проведения. Я счастлив, что дожил до этого дня, и уверен, что мы на пороге перед дверью к делам, обещанным нам Господом».

Парламент работал шесть дней в неделю с восьми утра до позднего вечера. Они принимали новый закон в течение одного дня и наделали много глупостей за короткий срок. Чего стоило одно их решение сократить все законы так, чтобы они уместились в одной записной книжке. Собрание благочестивых пуритан работало много и энергично и готово было одним махом с Библией в руках решить все проблемы страны.

Все правовые понятия были перепутаны и встали вверх дном. Попытка ввести Моисееву юриспруденцию оказалась неудачной. Я заявил на Совете армии, что меня сейчас тревожат не мошенники и мерзавцы, а дураки.

В стране было запутано все – финансы, администрация, суды и церкви, чуть не была упразднена собственность. Джон Лильберн приехал из своего поместья будоражить уже до нельзя взбудораженный народ. Его чуть не убили во время следующего суда, и мне, Председателю Государственного Совета и Главнокомандующему, пришлось на площади перед зданием, где его судили, поставить три полка. Англия никогда не приняла бы имущественное равенство, и Лильберна отправили в заключение на остров Уайт.

Наши радужные мечты оказались химерами. Я сказал офицерам, что надо положить этому конец. Мне очень помогал секретарь Государственного Совета Джон Мильтон, наш романтический поэт, писавший, что занявшаяся заря нашей республики сделала репутацию Англии в мире недосягаемой. Он просил меня, чтобы ничья рука не нарушила так дорого купленную свободу. Он открыто заявил, что только я с помощью Божьей смогу воплотить на земле идеалы, и назвал меня Апостолом свободы. В Англию действительно приезжало много людей со всего мира, чтобы только взглянуть на меня.

Абстрактную мечту о самодержавии народа на деле оказалось воплотить невозможно, но мы использовали все возможные варианты. 12 декабря 1653 года Малый парламент самораспустился и передал власть мне.

Офицерский совет быстро учредил новое правительство во главе с генералом Джоном Ламбертом. 16 декабря на торжественной церемонии в Ченсен-корте Британия попросила меня принять обязанности Лорда-протектора Республики соединенных Англии, Шотландии и Ирландии, согласно Учредительному акту. Я дал присягу и получил государственную печать и меч. В Англии был учрежден Протекторат, спасший ее в наше сумасшедшее время.

Власть была устроена на основании разработанного армией «Орудия управления», состоящего из 42 статей. Лорд-протектор правил с помощью Государственного Совета и парламента из Палаты общин, и я не мог накладывать на его билли «вето». Госсовет получил право отвода политически неблагонадежных депутатов. Многие маленькие городки были лишены права посылать депутатов в Палату общин из-за малого количества избирателей.

С 1654 года избирательным правом могли пользоваться только лица, владеющие недвижимым имуществом не менее, чем десять фунтов стерлингов. Теперь в парламенте могли присутствовать только ответственные люди.

Первая сессия очередного парламента должна была открыться 3 сентября 1654 года. Все его билли через двадцать дней становились законами. До сентября – мои билли становились законами. Протектором, защитником Англии, меня избрали пожизненно.

Я стал менять строй с королевского на республиканский очень аккуратно, преодолевая колоссальное сопротивление. Моя семья переехала из меблированных комнат в Кок-Пите в Уайтхолл-Палас. Королевские Сомерсет-хаус, Гринвич-хаус, Виндзор-Кастл, Хемптон-Корт Государственный Совет объявил резиденциями Лорда-протектора. Официально ко мне обращались «Ваше Высочество».

Все стали говорить, что мое правление справедливо, плодотворно и мудро. Началась новая эра в юстиции, законодательстве, судах. Работа чиновников стала безупречной. Промышленность и торговля сразу оживились, народное образование преобразилось, университеты были реформированы. Меня называли образцом великодушия и самообладания, и все знали, что на моем протекторском мундире нет ни одного пятнышка личного корыстолюбия. Народ говорит, что «во всей Англии сейчас счастливые дни», и только моя дорогая Элизабет знает, чего мне это стоит.

Мильтон предложил обязательно отделить церковь от государства, чтобы спасти свободу совести от когтей свирепых волков, для которых Евангелием служит их аппетит. Это было правильно – и это было невозможно!

Сердце человеческое – престол Божий. Самосовершенствование творится изнутри нас, и не с помощью ума и знаний, а по прямому действию Благодати Божьей. В делах веры и религии не должно быть принуждения.

Однако лозунги – это одно, а управление государством – другое. Веротерпимость по отношению ко всем религиям, кроме католицизма и епископата, была провозглашена, но содержание церкви шло за государственный счет.

Еще в 1652 году в мою Секретную службу пришел скромный тридцатипятилетний юрист из Эссекса Джон Терлоу. Через год он ее возглавил, и я никогда не пожалею об этом. Для пользы дела не надо бояться хитрости – лишь бы она испепелила врага. Теперь я твердо знаю – развалины, которые после меня попытается восстановить свергнутая власть, обрушатся и раздавят ее! Реакция, как и революция, так же ненасытно пожирает людей, неостановимая в жажде мести.

Я приближал и выдвигал на службу тех, кто имел самые выдающиеся способности. Джон Терлоу был самый выдающийся. Он сразу предложил говорить не «республика», а «содружество», и люди перестали бояться за свою собственность. По его совету я стал встречаться с послами иностранных держав на прогулках в парке Святого Якова, как бы случайно, и там быстро и эффективно неофициально решать все проблемы.

Джон предотвратил десятки покушений на меня и в своей работе был очень успешен. Меня пытались взорвать в карете, Уайтхолле, Хемптон-Корте, приносили адские машины в корзинах с продуктами, устраивали заговоры, но все было безуспешно. Благодаря своей Секретной службе я знал все, что нужно для успешного управления страной. Если мой друг Джон хочет, он может написать здесь о своих подвигах и свершениях на благо Британии, которым нет цены. Джон Терлоу выяснял все, что меня интересовало, и знал все европейские государственные тайны. Он – мои глаза и уши в этом огромном бушующем мире, и он сразу выяснил, что в декабре 1563 года мой протекторат был принят большинством англичан с воодушевлением.

В 1654 году бывшие республиканцы разделились на доктринеров, фанатиков, романтиков, мечтателей и деловых людей. Все они видели, что для меня нет ничего невозможного ни в военных, ни в государственных делах. Я считал, что основой управления должен быть письменный общественный договор с конституционными гарантиями, законодательный парламент и исполнительное правительство, не подчиненные друг другу. Самодержавие парламента, как мы видим, всегда кончается плачевно, но он необходим Англии. Терлоу приносил мне копии писем, которые послы из Лондона писали начальству: «Ни один правитель на земле не раскрывает свои решения меньше, чем Лорд-протектор, который говорит: «Свободный парламент – это то, о чем я мечтал всю жизнь; я хотел бы, чтобы он сохранился и после меня».

Моей целью было собрать плоды всей пролитой крови и сокровищ, вложенных в нашу революцию. Нужны были не только новые законы. Нужно было исполнять хорошие действующие и жить не по букве, а по их духу. Законы должны быть простыми и краткими, на благо народа, и чтобы каждый мог найти для себя Господа, любой протестант.

Я терпел многое, но только до определенного предела. Я не смог дать счастья Англии с парламентом и поэтому даю его сейчас, как Протектор-покровитель. Мой протекторат это наиболее подходящее управление страной, чтобы избежать крайностей монархии и демократии.

Мне очень помогал мой секретарь Джон Мильтон, и мы все уже видели, что он – великий поэт. Его знаменитый сонет 1652 года «Кромвель наш – глава людей» знала наизусть вся Англия. В мае 1654 года он написал в Detensio secunda панегирик:

«Нас покинули. Вы один, Кромвель, остались на своем месте. Все наши дела перешли в Ваши руки и зависят от Вас одного. Мы все преклоняемся перед Вашим недосягаемым достоинством. В человеческом обществе нет ничего угоднее Господу и приятнее разуму, нет ничего прекраснее и полезнее для государства, чем поручение достойнейшему нести бразды правления».

Я видел, что пресвитериане тираничны, юристы корыстны, богатые – транжиры, а народ завяз в бытовой жизни, которую сломать одним махом нельзя, и заявил при открытии нового парламента: «Сословия лордов, джентльменов, йоменов, чем Англия известка сотни лет, – все это составляет для нации великую выгоду».

Я заключил в 1654 году выгодный мир с Голландией и до открытия парламента издал 82 указа, ставшие законами. На открытии Палаты общин я, отменив смертную казнь за все преступления, кроме государственной измены, сказал 3 сентября 1654 года:

«Джентльмены, вы собрались здесь по важнейшему поводу, какой когда-либо видела Англия: на ваших плечах лежат интересы трех великих народов. Я могу сказать без всякого преувеличения, что вы несете на своих плечах благо всем христианам в мире».

До открытия я подписал указ о полном объединении Англии, Шотландии и Ирландии, которые имели в парламенте своих депутатов. Сити был очень доволен – были заключены выгодные торговые договоры со Швецией, Данией, Португалией. Я контролировал всю финансовую систему страны. Свобода совести стала законом, и каждый приход мог избрать любое вероисповедание, кроме католического, и пригласить любых священников, которые получали плату от государства. Заработал Высший канцлерский суд, в котором за годы гражданских войн скопилось сорок тысяч нерешенных дел.

Несмотря на то что среди 460 новых депутатов были многие умные и толковые люди, продолжилась та же история. Девять дней палата с пеной у рта обсуждала «Орудие управления» и мои полномочия. Этой говорильне не было ни конца ни края.

Мои железнобокие окружили парламент в очередной раз и собрали депутатов в «Расписной палате», где я заявил им: «Не допущу ради блага страны и потомства, не допущу ни за что, чтобы вы отбросили это правление, установленное Господом и одобренное людьми, – пусть меня лучше бросят в могилу и похоронят в бесчестье!»

Депутаты меня не слушали, и я предложил им подписать обязательство не пытаться изменить существующий строй. Из 460 обязательство подписали 300, остальных я просто отправил по домам. Оставшиеся начали обсуждать данные ими обязательства, а затем в «Орудии управления» к 42 параграфам добавили еще 18. Болтовня продолжалась, и опять Палата создавала хаос в стране, а не наоборот.

22 января 1654 года я распустил парламент со словами: «Беспорядок, несогласия, недовольство и досада, вместе с настоящими опасностями, угрожающими всему – в эти пять месяцев ваших заседаний умножились больше, чем в несколько предшествующих лет!»

Корда мы с Терлоу вышли и сели в карету с шестеркой отличных лошадей, в Гайд-парке они вдруг понесли, а затем порвалась упряжь, которая была подрезана. Меня выкинуло из кареты, Джон на всем ходу выпрыгнул за мной и выстрелом из пистолета перебил постромки, на которых меня волочило по земле. Три недели я лечился, а моя лейб-гвардия увеличилась до двухсот воинов, которые охраняли меня и мои резиденции в Уайтхолле и Хемптон-Корте день и ночь.

Затем последовало восстание Пенраддока и другие неустройства – мне явно мешали. Когда я на конец недели как обычно поехал в Хемптон-Корт, бледный Терлоу, чуть не опоздавший, пересадил меня из кареты в лодку и отправил по Темзе. Через час мои железнобокие, посланные с каретой по дороге вырубили перед резиденцией большую засаду роялистов.

Толпа депутатов явно была неспособна управлять Англией. Мой лучший помощник и сын Генри писал Терлоу:

«Хотел бы я, чтобы отец обратил внимание на то, как многочисленны вопросы, предлагаемые парламенту. Как много их возникает прежде, чем хоть один удается разрешить удовлетворительно. Такие многочисленные собрания всегда работают медленно, в них всегда встречаются разногласия, как в своей среде, так и с правительством. Дай ему Бог увидеть, насколько покойнее можно положиться на людей, владеющих собственностью, независимых и умных, чем таких, которыми двигают, как это оказалось, только зависть и самолюбие и которых выгода заключается в поддержании смут».

В марте 1655 года роялисты собрались на поле битвы при Марстон-Мур и попробовали захватить Йорк. Восстания планировались в Нортумберленде, Стаффордшире, Чешире, Шроншире и даже в Шервудском лесу. В назначенный день в Солсбери, Дорсете и Сомерсете вместо нескольких десятков тысяч вышли несколько сотен. Их ликвидировал Джон Терлоу, доложивший мне: «Все графства Англии скорее бы восстали против заговорщиков, чем за них». В течение нескольких дней они выставили в помощь армии двадцать тысяч добровольцев. Сильно ошиблись те, которые думали, что народ симпатизирует династии Стюартов.

Меня атаковали со всех сторон, особенно бывшие депутаты, лишившиеся громадных доходов. Терлоу знал все, что происходило в стане моих врагов. Заговорщики не могли понять, как он это делает, и приписывали главе Секретной Службы Британии колдовские способности.

На обвинения, что я правлю без парламента, мне пришлось сказать неприглядную правду: «Если бы мы делали только то, что согласно с законом, то нам бы пришлось спокойно смотреть, как нации режут глотку, и дожидаться человека, который издаст соответствующий закон. Необходимость, оправдывающая поступки людей выше всех соображений писаного закона. Если какое-то государство вздумает издать закон относительно событий, которые только могут случиться, мне кажется, это будет закон против привидений. События зависят то одного Иеговы, от которого исходит все».

Восставшие роялисты массово ссылались на Барбадос. Я разделил Англию на 12 военных округов и назначил в каждый майор-генералов с широкими полномочиями и военной силой. Их содержали не казна, а роялисты, на которых был наложен особый налог. Главной задачей майор-генералов было раскрытие заговоров и предупреждение восстаний.

После нескольких совещаний в армии мы решили созвать новый парламент осенью 1656 года. Началась активная выборная борьба. Обо мне писали, что я завел швейцарскую гвардию в три тысячи солдат, тайно передал всю морскую торговлю в руки голландцев, что армия вся против меня, что все графства готовы к восстанию и прочую чушь. Страна была в полном порядке, но из четырехсот выбранных депутатов удостоверение получили только триста, ибо «много званых, но мало избранных».

Новый парламент собрался 17 сентября 1656 года, и я открыл его словами:

«Если что-либо нам нужно, если от чего-либо зависит наша свобода и наше благосостояние, то это, я уверен, реформа нравственности. Она одна скорее, чем что-либо другое, может заживить наши раны, потому что она касается духа, то есть самой сущности людей. Человек есть дух. И если дух чист, то и человек достоин своего предназначения, а если нет, то я не вижу границы между ним и животным».

В марте 1657 года я отозвал майор-генералов со словами: «Никто не будет мешать согласию народа, которое сейчас необходимо больше, чем когда-либо. Тут же началась болтовня о том, что надо распустить армию, чтобы парламент мог бесконтрольно ввергнуть страну в хаос и произвол.

Чтобы я опять их не разогнал, парламент в марте 1657 года обратился ко мне с просьбой «принять имя, сан, титул, звание и должность короля Англии, Шотландии и Ирландии». Три миллиона англичан-собственников побаивались одного миллиона англичан-несобственников и не хотели больше революций.

Я отказался.

Сама королевская власть в Англии не оспаривалась, сам трон не рухнул с низверженным королем. Король был привычен, протектор – временный его заместитель, по крайней мере, в глазах народа.

Корона была неприемлема. Из избранного Господом вождя, который ведет Англию по путям пуританской истины, я превращался в лишенную реальной власти пешку парламента. Принять корону – значило изменить своему предназначению. Но я возглавил три королевства Британии, потому что этого хотела страна.

Дело в том, что в январе 1657 года меня чуть не убили. Полковник Левеллер Сексби написал памфлет «Killing no murder – Умерщвление, а не убийство». Он доказывал необходимость убивать тиранов, в том числе и меня. За ним был учрежден надзор, но Сексби еще до этого нанял исполнителя, Мильса Синдеркомба. Тот подкупил слуг Хемптон-Корта под предлогом военных поставок, снял жилье у дворца и следил за моими поездками в обе резиденции. При попытке поджечь загородный дворец его взяли, судили, и даже присяжные приговорили его к смертной казни.

Вдруг все англичане поняли, что только одна моя жизнь стоит между ними и мстительными Стюартами, которые называли меня Зверем Апокалипсиса, Непотребным Выродком и еще кем угодно. Я их не трогал, хотя мог. В ответ на упреки за принятие высшей власти, я ответил, что сделал это не столько в надежде принести стране какое-то добро, а чтобы предупредить в ней зло: «Я считаю себя простым добросовестным констеблем, изо всех сил заботящимся о спокойствии в своем приходе. К 1658 году государственные дела расширили мой кругозор, высшая власть укрепила волю, развила сдержанность, гибкость ума и умение молчать. Во власти ненависть, умеющая молчать, в сто раз опасней, чем громкие крики, угрозы. Если правду хотят подавить силой, она должна заявить о себе хитростью. Именно хитростью лучше завоевать свободу, чем войной.

Не всегда получается.