Читать книгу "Оливер Кромвель"

Кто кровь глотал – тот захлебнется кровью. Разгром короны

8 мая 1648 года на торжественном построении я обратился к армии:

«Божьи воины! Я часто рисковал своей жизнью с вами, а вы – со мной против общего врага королевства. Я, если будет нужно Англии, умру и хочу, чтобы и вы вооружились такой же решимостью».

Полки Ферфакса громили мятежи в Кенте и Эссексе и расстреливали роялистских вождей прямо у стен замков. Полки Ламберта удерживали двадцатитысячную шотландскую армию на севере. Я со своими железнобокими в конце мая прибыл в Уэльс.

Час возмездия Стюарту приближался. Айртон заявил, что раз король отказался покровительствовать народу, то и народ вправе отказать ему в повиновении. Это было хорошо сказано.

Осада Пемброка, главной уэльской крепости, затянулась. Тяжелые пушки еще не пришли, и делать бреши в стенах двадцатифутовой толщины было нечем. Высота укреплений Пемброк-Кэстля, защищенного с двух сторон рекой, достигала восьмидесяти футов, и я не собирался класть у них своих воинов.

Остров Уайт был атакован роялистами, хотевшими отбить короля, но мои железнобокие, поддержанные верным мне флотом, отбились, и Карл остался там, где и был пленен 11 ноября.

К Пэмброку наконец пришли мортиры, начавшие делать две бреши, мои агенты нашли и сумели перекрыть трубу, через которую поступала вода осажденным. 10 июля я предъявил коменданту неприступной крепости ультиматум:

«Без лишних угроз я говорю вам, что, если вы отклоните мое предложение о сдаче и из-за этого погибнут мои солдаты, я буду знать, кого наказывать за кровь, которая прольется».

Комендант сдал крепость на следующий день. Потерь в Уэльсе мы не понесли.

Достаточно было появиться одному моему кавалерийскому полку, как весь Корнуольский полуостров был приведен к порядку. Теперь надо было спасать Ламберта, семитысячная армия которого медленно пятилась перед двадцатью тысячами шотландцев и пятью тысячами роялистов, не давая им прорваться к Лондону.

Три всадника на сменных конях во всю мочь скакали на север. Глостер, Ковентри, Дерби, Ланкастер и, наконец, Кендал. При виде шатающихся от изнеможения коней и почти валившихся с них кавалеристов, в лагере поднялся встревоженный гул, через несколько минут сменившийся восторженным ревом. Генерал Ламберт, получив рапорт, объявил измученным солдатам, что им на выручку идет Кромвель. В лагере тут же все пришло в движение, а назавтра новая позиция у Ланкастера была готова. Солдаты уже не боялись вчетверо большего врага, и сам он это почувствовал и оглянулся назад – далеко ли Шотландия? Так мне в середине августа рассказывал Джон Ламберт, один из лучших моих генералов.

Парламент задерживал жалованье и обмундирование, и уже триста миль шесть тысяч моих воинов шли на север босыми и в оборванных мундирах. От них, моих героев, опять зависели судьбы трех британских королевств. Если бы герцог Гамильтон дошел до Лондона…

Он не дошел. А мы, голодные, в изношенных дырявых башмаках, утомленные большими переходами, давя очаги роялистов по дороге и оставляя гарнизоны с больными и ранеными, упрямо шли вперед и вперед, свято веря в то, что спасаем страну.

Мне доложили, что 2 августа в парламент поступил донос из якобы моего родного Хантингдонского полка. Меня обвинили в государственной измене, в том, что лейтенант-генерал Кромвель хотел низложить короля и вместо парламента править страной единолично. Однако по обычаю клевету следовало прочитать вслух в Палате, чтобы дать ей ход. Никто из лордов и пресвитериан не решился этого сделать – они боялись меня даже на расстоянии.

12 августа мы соединились с Ламбертом, и на двоих у нас было девять тысяч против двадцати пяти тысяч шотландцев и роялистов. Мы стояли на холмах между Лидсом и Йорком, а шотландцы от Ланкастера уверенно шли к Галифаксу, чтобы оттуда быстрым маршем обрушиться на Лондон. Несмотря на огромное неравенство сил, мы ринулись наперехват.

Мы могли встретить Гамильтона на южном берегу Риббла, но я сделал по-другому. Нам нужен был полный разгром неприятеля. Мы открыли дорогу на Лондон и зашли в тыл армии Гамильтона и Лесли, отрезав ее от Шотландии. Уже сейчас эту трехдневную битву при Престоне называют «военным искусством высшего класса».

В этой битве я впервые был главнокомандующим. Три дня мы рубились на пространстве в тридцать миль, в кромешной болотистой грязи, и это была настоящая бойня. На третий день это уже была просто травля и избиение, и если бы не наши изморенные лошади, остановившиеся как вкопанные, мы перебили бы всю армию вторжения, этих наглых любителей ультиматумов Британии.

Утром 17 августа 1648 года над равниной у Престона шел дождь и, слава Богу, висел густой туман, скрывавший наши малые силы. Шотландцы и роялисты, увидев нас с севера, остановили переправу через Рибал и пошли в атаку.

Я тут же увидел, что они атакуют рассыпным строем, и фланги их растянуты, а разведки наших полков нет и в помине. Сомкнутой колонной мы ударили прямо в центр, где стояли роялисты Лонгсдейла. Четыре часа мы рубились с ними в страшной грязи, под дождем, и я водил своих божьих воинов в атаки.

Наконец оставшиеся в живых роялисты бежали, оставив нам лес пик и знамен. Шотландская кавалерия Монро, не выдержав страшного удара железнобоких, бежала на север, домой, бросив пехоту Гамильтона. К вечеру мы разнесли пехоту лорда Бейли и взяли Престон. Только ночь помешала нам сокрушить врага. Враг потерял четыре тысячи мушкетов и горы амуниции. Мои герои, не евшие весь день падали на траву и спали под дождем как мертвые.

Утром 18 августа мы бросились за неприятелем, который рвался в Северный Уэльс, где оставались еще два невзятых замка с роялистами. По дороге мы опрокинули отряд Миддлтона, спешивший им на помощь. Я в жизни не скакал по такой дороге, в болотистой грязи, и этот проливной дождь, казалось, не собирался заканчиваться никогда.

19 августа утром мы настигли Гамильтона в трех милях от Уоррингтона. Мы навязали им бой, и шотландцы укрепились в ущелье у Винвика, которое с большим упорством удерживали несколько часов. Многочисленные атаки доходили до рукопашной. В какой-то момент наш фронт был прорван, но мы закрыли брешь и выбили врага с позиции. Тысяча их была убита, и две тысячи мы взяли в этом ущелье в плен. Мы гнали их дальше, когда лорд Бейли решил сдаться. Три тысячи кавалеристов во главе с Гамильтоном бежали в Чешир. 25 августа мы загнали их в угол, и они сдались.

Мы были грязны и измучены как никогда. Если бы у меня была хоть тысяча лошадей, способных пройти рысью тридцать миль, то я бы покончил с ними. Мы выбились из сил, но все же взяли десять тысяч пленных.

Я докладывал в парламент, что это совсем не гражданская война, а защита от чужеземного вторжения:

«Господу было угодно даровать нам силу для их поражения. Мы его (кого?) разбили. Мы перерезали и рассеяли его пехоту, а затем пленили кавалерию».

В Англии стали говорить, что Престонскую битву выиграл гениальный полководец во главе храбрых, выносливых и дисциплинированных солдат. Битва при Престоне второй Гражданской войны имела такое же значение, как битва при Нейсби первой. Гедеонов меч Господа был с нами. Самая сильная армия, которая когда-либо была у Карла, была стерта в порошок.

Приведя в спокойствие Бервик и Карлайл, мы пошли к Эдинбургу. Я объявил, что вторая Гражданская война – более громадная измена, чем бывшая ранее, ибо прежняя ссора состояла в решении проблемы, кто должен править Англией, а вторая война могла подчинить нас иностранцам. «Хватит снисходительности к авторам возобновления войны», – сказал я на всю Англию, и все поняли, о чем это. Теперь великую победу следовало закрепить политически, и это было новое, бескровное сражение за Британию!

Мы не теряли ни одной минуты. Заключив мирное соглашение в Эдинбурге с врагом герцога Гамильтона маркизом Аргайлом, который быстро расправился в Шотландии с его сторонниками, я вернулся в Лондон.

В битве при Престоне у нас погиб один полковник, пять капитанов и четыреста двадцать солдат, а двадцатитысячная шотландская армия перестала существовать. Опять лучшие сыны Англии отдали свои молодые жизни из-за этого Кровавого Человека. Терпеть это дальше – значило искушать Господа. Я писал брату Оливеру Сент-Джону: «Сэр, наша победа – это ничто иное, как рука Господа. Не будем заботиться о том, как люди поймут эти дела. Хотят они или не хотят, они должны исполнить волю Иеговы, а мы – мы должны служить нашим потомкам. Отдых ожидает нас в другом месте, и это будет прочный отдых!»

Введение королем в Англию шотландской армии – наиболее чудовищная из всех когда-либо совершенных измен, это повторение того же самого греха против всех свидетельств Божьих. Этот страшный разгром – это явное знамение Его гнева. Все офицеры понимают это, и все они требуют приговора главному виновнику.

Карл наконец доигрался. Он вел бесконечные переговоры с парламентом, не уступал ему ни пяди и договаривался о новой интервенции в Англию из Франции, Испании и Ирландии. Он дошел до того, что предложил мне высший пост лорд-канцлера и орден Подвязки и тут же писал в перехваченном моей секретной службой письме, что «хочет наградить Кромвеля, чтобы было чем подвязать его к виселице». Это двуличие уже никого не удивляло. Прошли те времена, когда Стюарт своим видом мог обсахарить и черта.

По дороге я написал в Вестминстер послание, не скрывая его зловещее знамение:

«Очень жаль, что мы видим измену некоторых людей в Англии, которые подвергли опасности наше королевство и которым следовало бы краснеть. Господь, не допускающий ни издевательств, ни обмана над собою и не терпящий, чтобы Его именем пользовались для осуществления нечестивых целей, уже отомстил за такое кощунство к изумлению и восторгу людей. Я до глубины души желаю, чтобы это вызвало ужас и раскаяние тех, кто поступал подобным же образом, готовя гибель Божьему народу, и чтобы они отныне не осмеливались на подобные вещи».

Никакого раскаяния не было и в помине. В Парламенте заправлял вернувшийся Холлис, и Палата лордов стала готовить против меня судебное дело. Пресвитериане явно потеряли ощущение реальности.

11 сентября в Палату общин было передано «Смиренное прошение благонамеренных граждан Лондона, Вестминстера, Саутворка и окрестностей», подписанное ста тысячами людей. Они требовали свободы веры, торговли и наказания Карла, «чтобы обеспечить верховенство народа от притязаний короля и его лордов». Парламент на него не отреагировал.

Я читал черновик готовившегося Ньюпортского договора с королем. Он превращал в ничто наши достижения с 1640 года, стоившие так много крови. Лживый король одновременно договаривался с парламентом и хотел бежать в Ирландию, откуда вторгнуться в Англию с наемниками из Франции и Испании. Он писал Руперту в тайном письме, что «все уступки, которые я делал парламенту сегодня, ведут только к облегчению моего положения и организации побега.

Наивный Карл! Он думал, что я позволю ему убежать из Керисбрукского замка!

18 ноября 1648 года Совет армии принял написанную Айртоном «Ремонстрацию», требовавшую суда над королем и чистки парламента. Впервые на бумаге были записаны главные преступления Карла: война против своего народа, ввергнувшая страну в кровопролитие, заключение изменнических союзов, нарушение своих обязательств, бесконечные попытки сделать свою власть абсолютной. Только народ является верховной властью в стране и может избирать короля. Продажный, как портовая шлюха, парламент должен распуститься, или это сделает армия.

20 ноября «Ремонстрация» армии была передана парламенту.

22 ноября парламент объявил о роспуске армии, назвав ее «сборищем вооруженных сектантов».

Железнобокие действовали по четко разработанному мною плану, предусматривавшему все и вся. По общему согласию я осаждал неприступную твердыню Понтефракт, последнее убежище роялистов на севере Англии. По решению Военного совета я должен был прибыть в Лондон позднее, по его вызову.

Англия, потрясенная второй Гражданской войной, говорила о том, что Карл виновен в таких поступках, которые невозможны для его сана, и поэтому вместе со всеми соучастниками подлежит суду.

25 ноября армия вошла в Виндзор, в четырех часах езды от Лондона.

28 ноября я открыл конверт с приказом вернуться в Лондон, куда и выехал. В тот же день полковник Ивер в грозу высадился с моими железнобокими на остров Уайт. В сумерках мои офицеры вошли в спальню Карла, заставили его спешно одеться, перевезли на берег и доставили в Херст-кастл, уединенный замок в Хемпшире, откуда его уже не смог бы освободить никто. Карла посадили в мрачную тюремную камеру, оставив ему одного слугу. С этим обреченным Кровавым Человеком больше никто не разговаривал.

Начался смертный и бескровный бой армии с парламентом.

2 декабря, в холодный дождливый день, армия вошла в Лондон и заняла все его ключевые пункты, включая Уайтхолл, и встала лагерем в Гайдпарке.

5 декабря, прозаседав всю ночь, парламент объявил захват короля незаконным, армию – мятежной и что Ньюпортский договор с Карлом будет подписан.

Утром 6 декабря железнобокие полковника Рича и полковника Прайда окружили Вестминстер-холл. В семь часов утра здание парламента было окружено. У главных дверей встали полковник Прайд со списком депутатов и член Палаты пэров лорд Грей, называвший ему имена подходивших депутатов. Пресвитерианам Прайд холодно говорил: «Вы не пройдете», – и загораживал вход. Рьяных недовольных крикунов солдаты с хохотом заталкивали в соседние комнаты, и их набралось несколько десятков. На вопрос, по какому праву их не пустили в парламент, полковник Питерс ответил, что по праву меча. Пресвитериан вывели из Вестминстера и посадили под охраной в ближайшую таверну, называвшуюся «Ад».

За два часа из парламента были исключены 144 пресвитерианина. В Палате общин осталось восемьдесят индепендентов, и ничто теперь не мешало суду над королем и продолжению революции.

6 декабря 1648 года я торжественно въехал в Лондон и в Уайтхолле, ставшим ставкой армии, заявил: «Дело свершилось, и я этому рад».

Величайшее умение государственного деятеля – умение считаться с фактами и не противиться неизбежному. Народ, носитель верховной власти в лице своих лучших сынов-героев, решил, как жить королевству, и мы, вожди, должны выполнить это решение, ибо именно для этого на нашем боку висит боевая рапира.

Нужно было готовить суд над Стюартом, отмену монархии и установление республики. Англия уже понимала, что Карл I – не только военный преступник, но и великий грешник. С этой затянувшейся драмой надо было кончать. Армия героев говорила: «Кровь оскверняет землю, и ее можно очистить только кровью того, кто ее пролил». Участь короля – любителя смерти и грабежа подданных ради своих никчемных прихотей и фаворитов – была решена. Или голова Карла – или голова лучших сынов Отечества. Тут нечего было и выбирать.

В начавшейся всеанглийской бурной дискуссии о будущем Англии я писал:

«Я молюсь и с нетерпением жду того дня, когда все народы Божьи – англичане, шотландцы, язычники, индепенденты, пресвитериане, анабаптисты – поймут наконец друг друга и сойдутся. Наши обязанности наложены на нас Тем, от Которого идет всякое благо, для нашего совершенствования в вере. Посмотрите, что привело короля в наши руки, и будьте уверены, что Провидение ничего не делает без благих намерений.

Да, власть и ее сила идут от Господа, и в Англии то и другое сосредоточено в парламенте и короле. Но они не могут поступать как им вздумается и при этом требовать от нас повиновения. Есть случаи, когда противодействие им становиться обязательным. Не таков ли и наш случай? В этом, собственно говоря, и весь вопрос!

Указания Провидения до такой степени ясны, точны и последовательны, что в них нельзя ошибиться. Чем больше затруднений, тем более следует полагаться на веру».

Враги говорили, что я всегда преднамеренно высказываюсь туманно, осторожными недомолвками, с тонким ядом и волчьими когтями, прикрытыми лисьим хвостом. Им было за что меня ненавидеть. Осуждение короля уже не было актом земного правосудия, а священной обязанностью. В течение восьми лет Англия заливалась кровью, охватывалась разрухой и смятением, и именно Карл Стюарт был виновником десятков тысяч смертей. В «босом походе» против шотландцев я понял, что эта устарелая абсолютная монархия абсолютно несовместима с новым парламентом. Сейчас, в 1658 году, я могу уверенно говорить, что за двадцать лет изменил мир. Англия теперь навсегда станет великой страной, справедливой и свободной. За это меня уже сейчас консерваторы называют узурпатором, либералы – тираном и все вместе – лицемерным фанатиком. Они не понимают, что герой – это могучая личность, олицетворяющая смысл мира, и он всегда гений, с огромным даром воображения и мастер открытия новых путей в мире. Великим правителем становится тот, кто не стремится стать господином своей страны, а исполняет национальную миссию, воплощенную в воле народа, тот, кто жертвует личными амбициями ради общего блага.

15 декабря Карла перевезли из Херста в Виндзор. К нам, в Уайтхолл, со всей Англии шли петиции, требовавшие возмездия виновнику Гражданской войны.

1 января 1649 года Палата общин приняла билль о суде над Карлом из ста пятидесяти комиссаров. Палата лордов из двенадцати оставшихся членов не утвердила его, и 4 января Палата общин объявила, что верховная власть в парламенте принадлежит ей, и ее решения имеют силу закона, независимо от короля и палаты лордов.

8 января в Вестминстере, охраняемом моими железнобокими, пока еще в отсутствие короля, начался суд, на который из ста пятидесяти комиссаров пришли пятьдесят три. Карлу было предъявлено обвинение:

«Карл Стюарт задался целью полностью уничтожить древние и основные законы и права нации и ввести вместо них тираническое правление произвола. Ради этого он развязал ужасную войну против парламента и народа, которая опустошила страну, истощила казну, остановила полезные занятия и торговлю и стоила жизни многим тысячам людей.

Названный Карл Стюарт – вдохновитель и является виновным во всех изменах, убийствах, грабежах, пожарах, убытках и бедствиях нашего народа, которые были произведены и совершены во время названных войн и были вызваны ими».

Суд над королем был открытый. Любой человек мог присутствовать на заседаниях. Вестминстер-холл был переполнен лондонцами и солдатами, требовавшими возмездия Стюарту.

Все знали, что флот принца Руперта подошел к Херст-кэстлю 16 декабря, опоздав на несколько часов, чтобы попытаться отбить Карла. Обстановка в Лондоне была напряженная. Я работал в Совете Армии, парламенте и суде, и дел было невпроворот.

Среди интриг, страха реставрации, споров, предательств, карьерных расчетов я провел суд над Карлом железной рукой, и он потряс всю Европу, всех ее монархов. В январе 1649 года в Англии впервые в истории народ в лице парламентского суда открыто судил помазанника, обманувшего его доверие и поправшего законы королевской чести для установления в стране произвола и тирании.

26 января шестьдесят два комиссара признали короля тираном, изменником, врагом общества и приговорили его к смертной казни. Моя подпись стояла третьей в приговоре, после председателя Бредшоу и главы Палаты пэров лорда Грея.

30 января 1649 года Карл I Стюарт был казнен. С символом павшей монархии, вызвавшим реки крови, было покончено. Правда, 5 февраля на севере Шотландии высадился приплывший из Франции сын казненного короля, объявивший себя Карлом Вторым. Совсем скоро мои железнобокие гоняли его, как зайца по полям, но он опасности не представлял, а у Англии в январе 1649 года были дела и поважнее. Парламент объявил государственным преступником каждого, кто поддержит любого из потомков Карла Стюарта. Миф о неприкосновенности монарха был развеян навсегда. 7 февраля парламент принял знаменитый билль: «Доказано опытом, и Палата общин объявляет, что королевское звание в нашей земле бесполезно, тягостно и опасно для свободы, безопасности и блага народа. Отныне оно отменяется». 17 марта, как бесполезная и опасная, была упразднена Палата лордов.

В январе 1649 года была проведена великая черта между старым и новым миром. Ничего изменить уже было нельзя. Если реставрация в Англии и произойдет, то только на одного монарха, от короны которого останется только фасад.

Настал день мертвых – день мести! Создание Британии

Начало 1649 года было заполнено работой без конца и края. Споры о том, следовало ли казнить Карла I, затихли, и я абсолютно уверен, что важнейшим результатом войны следует считать казнь зачинщика междоусобия. Это заставит других тиранов остерегаться беззакония, а их устранение заставит всех добрых христиан радоваться. Если Господь допустил казнь короля, значит, он ее действительно заслужил.

В Европе пишут, что не было никогда такого благородного правителя как я, который после победы не стал устраивать резню своих противников. Это действительно было так.

Если бы без всеобщей смуты я мог установить лучшее для Англии правление без монархии и даже парламента, я бы это сделал. Если бы я хотел установить тиранию, я бы это сделал и без парламента. Если бы я стремился к королевской власти, то не рисковал бы так часто жизнью, идя в атаку впереди своих железнобоких.

Во время революции недовольные есть всегда и во всех слоях общества. В ней всегда множество тайных замыслов. Настоящую власть получает только духовный авторитет, потому что это символ всеобщих сокровенных устремлений.

В марте Англия была объявлена республикой, управляемой законодательным парламентом и исполнительным Государственным советом из 41 члена, избиравшихся на один год. Расходы на сорокатысячную армию и новый, современнейший военно-морской флот достигали огромной суммы в три миллиона фунтов, которые по-прежнему собирались налогами, акцизами, займами, таможенными пошлинами, конфискациями, которые значительно уменьшились. В стране был хаос, дороговизна, безработица, к которым добавились неурожаи 1647 и 1648 годов. Даже в богатом Лондоне не хватало дров и угля, которые продавались по огромным ценам. Англия стояла на краю голода. Лорд-мэр Лондона отказался присягать республике, и мне пришлось посадить его в Тауэр с половиной олдерменов и городского совета. Нужно было заниматься всем этим, но меня атаковали левеллеры, чей вождь Джон Лильберн был настоящим порождением революции. Его называли прямолинейным догматическим ритором, несговорчивым и бестолковым крикуном, либералом-деспотом, лишенным не только государственного ума, но и здравого смысла. С такими как он и многими другими, которых не приемлет Англия, уверенными в своей правоте для всех, я борюсь до сих пор.

Джон Лильберн организовал оппозицию, которая из армии, слава Богу, ушла в города и деревни. 23 марта я выступил перед армией: «Главное, чтобы между нами не случилось разногласия. Если мы выдержим, не разделимся, то мы увидим, что Господь будет как стена вокруг нас до тех пор, пока мы не завершим работу, которая у Него для нас есть».

В этот же день Государственный Совет назначил меня Главнокомандующим армии парламента в Ирландии. Я сказал: «Если мы не успеем поддержать там наши интересы, то ирландцы, того гляди, сделают высадку в Англии. Я скорее бы согласился подчиниться кавалерам, чем шотландцам, и скорее им, чем ирландцам. Их я считаю самыми опасными».

Внешнее состояние Англии весной 1649 года было даже хуже, чем внутреннее. Перепуганные монархи Европы нас не признавали, а отношения между Ирландией, Шотландией и Англией были разорваны смутой. У берегов католической Ирландии курсировал принц Руперт со своей эскадрой, и Зеленый остров, перерезавший до этого наших колонистов, был опасным врагом, от которого постоянно исходила угроза. Новое покорение Ирландии было религиозной войной, и мы начали готовиться к ней. Однако поход в Ирландию пришлось отложить до августа.

Джон Лильберн, подполковник моей армии выпустил несколько памфлетов под скандальным названием «Новые цепи Англии, или основательные опасения части народа за республику». Лильберн писал, что «члены парламента поступают с нами, как в старое время епископы с честными пуританами. Народ низведен до ничтожества, а ему льстят, уверяя, что он – единственный источник справедливой власти».

Левеллеры требовали всеобщего равенства, и армия опять выходила из повиновения. «Земля – она должна принадлежать всем, ибо мы все одинаково рождены от Адама и Евы», – говорили левеллеры. Большая часть Англии, все джентльмены, купцы, промышленники – никогда не приняли бы их идеи. Победа, с таким трудом добытая, уплывала в никуда. Роялисты опять поднимут головы, и все вместе быстро покончат с республикой и посадят себе на шею нового короля. В этом у меня не было никаких сомнений.

Масла в огонь подлили диггеры, вскапывавшие чужую землю в Сери, со словами, что пора уничтожить частную собственность, и назвав своим главой Иисуса Христа. Диггеров разогнали, а в Лондоне солдаты отказались подчиняться офицерам.

Я объявил на Совете армии, что «у нас нет иного способа разделаться с левеллерами, как разбить их на куски, иначе они разобьют нас самих». Лильберн и остальные вожди уравнителей были посажены в Тауэр, а я собрал волновавшихся солдат двух полков в Гайд-парке. Я смог достучаться до их сердец, объяснив, что мятеж в Армии погубит страну. Выплатив жалованье полкам из денег, которые были предназначены на флот, без которого страна не могла дышать, я арестовал 11 зачинщиков. Пятерых приговоренных к смерти я помиловал, расстреляв только одного, который не стал раскаиваться. Не хватало нам сейчас только третьей Гражданской войны.

В Солсбери и Оксфордшире 6 мая восстали пять полков во главе с братом Джона полковником Робертом Лильберном. Вся Англия была завалена их памфлетами: «Пусть будет известно всему миру, что мы объединились, чтобы с мечами в руках избавить Англию от рабства и угнетения».

Я поскакал в Оксфордшир, и за мной скакали пять тысяч железнобоких, не предавших своего командующего.

Полки из Бедфорда шли на соединение с полками в Солсбери. Этого еще не хватало. Я оглянулся – за мной были мои божьи воины. 14 мая к вечеру, совершив немыслимый марш в сорок пять миль, мы окружили мятежников в Бедфорде.

Мы расстреляли трех зачинщиков-капралов прямо на кладбище, и я обратился к остальным, говоря, что происходит сейчас в разрушенной стране. После того как я помиловал остальных зачинщиков, солдаты разрыдались вместе со мной и вернулись к исполнению своего долга. Успокоив Солсбери, мы посадили всех зачинщиков на коней задом наперед, провезли их перед фронтом, сломали над их головами клинки и изгнали из армии. Весь мятеж пяти полков был потушен расстрелом четырех смутьянов.

Все поняли, что я спас Англию в очередной раз. По церквям шли благодарственные молебны, Лондон ликовал и объявлял нам благодарность. Оксфорд, недавно стоявший горой за Карла, присвоил мне степень почетного доктора права. Мои железнобокие были осыпаны почестями с головы до ног, и вся страна пела благодарственные псалмы.

Расколотый недавно Сити был теперь мой! Он назвал меня спасителем нации и победителем смуты. 7 июня он устроил грандиозный банкет в честь армии, которая была осыпана золотом.

Не имело никакого значения, правы левеллеры или нет – главное, что их правоту не принимала Англия, а я был ее слугой.

На банкете я сказал, что Британия будет единой и Англия не получит двойной удар с запада и севера. Помолчав и посмотрев на главных людей Англии, ее финансовых командиров, я произнес:

– Сити получит выгодные вложения капиталов, новые рынки сбыта, укрепление в Ирландии и Шотландии, увеличение морской помощи Британии, которая станет владычицей морей.

С этого момента лондонский Сити был на моей стороне целиком и полностью. Я видел, что только эта разумная программа могла ликвидировать ужасные последствия Гражданской войны. От этого зависело, смогут ли мои индепенденты удержать республиканскую Англию в своих руках, или мы все последуем за Карлом…

Интуиция говорила, что в этой программе надо начинать одновременно со всего. А в первую очередь – с Ирландии, где английские интересы отсутствовали. Пока.

Получив для армии жалованье и провиант даже вперед, чего не было никогда, я стал делать свое солдатское дело. Англичане массово принимали присягу: «Я заявляю и обещаю, что буду верным и преданным Республике Англии в том виде, в каком она установлена ныне, без короля и Палаты лордов!»

Мне нужна была еще большая популярность, ибо я отчетливо видел, что будет дальше. Ее могли дать только внешние победы. В Ирландии и Шотландии мои железнобокие побеждали с августа 1649 до сентября 1651 года. Этого хватило.

Начало нашей революции, сопровождавшейся резней англичан в Ирландии, привело к тому, что третье королевство Британии на восемь лет оказалось предоставлено само себе. Католическая Ирландия всеми силами помогала обоим Стюартам и в ближайшее время ждала прибытия Карла Второго.

Лильберн, выпущенный из Тауэра на поруки и купивший за три тысячи фунтов, выданных ему парламентом за королевские гонения, конфискованное у роялистов поместье в Дургеме, опять начал писать свои памфлеты, и его опять отправили в Тауэр.

Двадцатитысячная армия Маркиза Ормонда осаждала единственный оставшийся в наших руках Дублин, подчинив уже девять десятых Ирландии.

2 августа пять тысяч солдат полковника Джонса сделали удачную вылазку и отбросили ирландцев, которые отошли к Дрогеде на севере и Уэксфорду на юге. Без взятия двух этих крепостей в Ирландию прорваться было нельзя.

13 августа я во главе эскадры в сто кораблей, на которые, кроме своих железнобоких, посадил все недавно бунтовавшие полки, на флагмане «Святой Джон» отплыл в Ирландию, где высадился через два дня. Вместе с солдатами полковников Джонса и Монка у меня было около пятнадцати тысяч воинов.

Тянуть больше было нельзя. Голландия, воспользовавшись нашей войной, разрешила эскадре Руперта из десяти судов атаковать наши купеческие корабли, прежде чем ее флот займется тем же, вышибая Англию с морских дорог.

В радостном Дублине я объявил, что «мы пришли потребовать отчета за пролитую невинную кровь и привлечем к ответу всех вооруженных, кто даст к этому основание». Услышав это, Карл II отменил свое отплытие в Ирландию и спрятался на острове Джерси у берегов Бретани.

Я обратился к армии: «Обязываю всех офицеров и солдат под моей командой не чинить никаких обид населению и иным людям, если они не участвуют в вооруженной борьбе против нас или не состоят на военной службе у противника.