Читать книгу "Свидетель"

Саша Герцберг
Пальцы дьявола

Просыпаюсь рывком.

Сажусь на кровати. Мокрые смятые простыни комком валяются на полу, я остаюсь на пропахшем табаком и потом матрасе. Его тушу украшают выцветшие полосы. Тру пальцами глаза в надежде избавиться от кошмара, но он оставляет липкие нити на моем лице, и я бросаю это занятие.

С тумбочки мне подмигивает автоответчик, но я не хочу знать, кому понадобился, – я все равно не помню имен. Никого не помню и никого не узнаю по утрам – у меня провалы в памяти.

Это я знаю очень точно, потому что одна стена в моей комнате – это цельная пробковая доска, которую сплошным слоем укрывают надписи. Фото почти нет, только записки, записи, только факты из моей (ох, как я надеюсь, что моей) жизни. Стою у «доски памяти» (название написано прямо на побелке под потолком) и чешусь. Зуд начинается с пальцев, я с силой тру между ними, возникает ощущение, что у меня растут перепонки. Вглядываюсь – ничего подобного, мне суждено до скончания времен топтать землю, а в воду меня не пустят (на доске написано, что я не умею плавать, помечено «важно»). Потом эта странная, почти нервическая чесотка распространяется дальше, и я, вчитываясь в свой мелкий почерк, расцарапываю до кровавых потеков шею. Понимаю, что сегодня среда («проверь календарь в телефоне, он в тумбочке») и что мне нужно встретиться с доктором. И позвонить маме.

Надеюсь, она знает, что я не помню, как звучит ее голос, не помню ее лица и даже не представляю, как ее зовут. Я помню только свое имя – Саймон. Сай-мон. Почти как «salmon» – «лосось». Странно, что я помню это, но не умею плавать. Улыбаюсь своей шутке.

Стягиваю мокрую, холодную от пота футболку через голову и осматриваю грудь и живот. Честно – думал, что у меня есть татуировки. Нет – пара шрамов на ребрах (на доске не сказано, откуда они, так что насчет них у меня нет догадок) и красные, горящие и саднящие полосы от моих ногтей, потому что зуд теперь охватил спину и грудь. Кажется, знания обо мне самом вливаются в мое тело, но это просто нервное, я полагаю.

«Нужно переодеться», – мысль еще не успевает оформиться в моем ноющем и воющем мозгу, а на доске уже есть для меня подсказка. Стрелочка с надписью «одежда» указывает на стенной шкаф. Надеваю чистую футболку, беру свежее белье и носки и иду по стрелкам в душ. Если бы за дверью был вход в склеп, я действительно удивился бы – «доска памяти» не может меня обманывать.

Уже из кухни слышу, как снова срабатывает автоответчик. Я помню про доктора и маму – уже хорошо. Наверное, если вся квартира – это не одна большая «доска памяти», значит, все не так уж плохо, и я могу прожить свой день. День рождения у меня теперь ежедневно. Снова улыбаюсь своей шутке и допиваю кофе. Кофейная смесь 345, два сорта бразильской арабики. Почему я помню это, но не помню, где живет моя мама? Где моя семья? Кто я, черт подери?

Внезапная горькая тоска охватывает меня целиком. «Доска памяти» сообщает мне все необходимые факты, но тот, кто ее составил, не может ответить на самые важные вопросы. Без этого человек сможет выжить, но не будет жить. Ее составил я? Наверняка с чьей-то помощью. Неловко переставляю ноги, чтобы не испачкать светлый ковролин, шагаю по квартире на пятках. «Да, это все написал ты, Саймон. Меня зовут доктор Роуз, я жду тебя на Окланд-стрит, двенадцать, в двенадцать десять».

Надеваю пальто, машинально проверяю ключи в кармане и закрываю дверь. На ней номер – 12, цифры металлические, выглядит дорого и надежно. Я удивлен. Неужели ожидал увидеть дешевый мотель или коридор из типичного гетто? Не знаю, я ничего не знаю. Я не помню.

Когда я выхожу из подъезда, в глаза мне бьет свет теплого, но уже осеннего солнца. Машин на парковках почти нет, наверняка сегодня будний день. Листья платанов, шурша, падают мне под ноги, и я трачу почти двадцать минут на то, чтобы загнать носками ботинок платановые орехи в канализацию. Ласковые раньше лучи начинают слепить, и я роюсь во внутреннем кармане, достаю темные очки. Машинальные действия даются мне лучше осознанных.

Опоздал – головная боль ошпаривает, будто кипятком. Хватаюсь за лоб, словно пытаюсь втолкнуть пульсирующий и ноющий мозг подальше, к затылку. «Нужен аспирин. Наверняка…» – кто-то трогает меня за плечо, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Передо мной стоит девушка в спортивных штанах и ярко-желтой курточке. Ее кудрявые рыжие волосы светятся на солнце, точно янтарь, и я щурюсь даже сквозь темные очки.

– Вам плохо?

Я оглядываю ее сверху донизу. Когда я замечаю, что она в домашних тапочках, мое лицо разрезает виноватая улыбка:

– Голова болит, но это ничего. Спасибо.

Она достает из кармана куртки пару блистеров с таблетками и протягивает мне:

– Держите, это аспирин. Вы каждый день обещаете мне, что сходите к врачу с этими болями. Так и не сходили?

Я пару секунд смотрю на блестящие прямоугольники на своей ладони, а потом поднимаю глаза на девушку:

– Я обещал?

Она удивленно смотрит на меня в ответ. Ее глаза цвета молодой листвы, но она серьезно сводит брови, и взгляд становится мрачен:

– Да, вот уже пять дней подряд я встречаю вас тут. Третий день выношу аспирин. И вы обещали мне, что обратитесь к доктору, Саймон.

Я отшатываюсь от нее, острые края блистеров врезаются в ладонь.

– Спасибо… Полагаю, я уже спрашивал, как вас зовут?

– Мари.

Она глядит теперь испуганно, и мне от этого становится тошно.

– Ничего, все хорошо… Саймон?

«Мари».

Я разворачиваюсь и почти бегу вниз по улице, на ходу глотая таблетки. «Мари. Мари. Мари», – ее имя бьется в моей голове, гремит набатом, пока мозг наконец не остывает, а я не оказываюсь на Окланд-стрит. Оставшиеся таблетки я сую в карман пальто и замираю: пальцы находят кроме старой пачки пастилок от кашля и пары центов горсть чего-то. Отделяю часть от целого и извлекаю ее наружу.

В зудящих пальцах с обломанными и объеденными ногтями я держу черный продолговатый камушек. Он гладкий и прохладный, с одной стороны я нахожу небольшое отверстие. Заглядываю внутрь, но меня там никто не ждет – просто Черная дыра под микроскопом.

И внутри моей головы взрывается сверхновая, а мир перед глазами гаснет. Остаюсь лишь я, взрослый мужчина. Невысокий и худощавый, в хорошем осеннем пальто, черных джинсах и ботинках, я стою на песке. Передо мной плещется океан, а посреди дюн и выброшенных на берег бревен сидит мальчуган в полосатых брючках и панаме и собирает черные вытянутые камушки в ведерко.

К нему подходит женщина. Ее длинные каштановые волосы подвязаны голубым платком. У нее изящные руки. Она поправляет панамку на голове мальчика и спрашивает:

– Опять «пальцы дьявола»?

Малыш поднимает голову и счастливо кивает:

– Да, мамочка! Я собрал все!

– Все? И сколько же было нужно, чтобы Дьявол разрешил нам уйти отсюда?

– Двенадцать, мамочка. Мы свободны. Мы можем идти.

Мальчик смотрит на меня. Радужки у него почти белые, он не моргает и улыбается.

Я резко открываю глаза. В потной ладони все еще зажат «палец дьявола». Я пячусь и подпрыгиваю от громкого автомобильного гудка и визга тормозов. Возвращаюсь на тротуар. Пока я иду к Окланд-стрит, двенадцать, и быстро пересчитываю в кармане черные дырявые камушки, мне в спину летит отборная брань. Кажется, у этого парня ирландский акцент.

Офис доктора Роуз находится на втором этаже. В коридорах висят картины, я мельком оглядываю их и достаю из глубин сознания фразу «тест Роршаха». Правда, тут же ее забываю. Доктор встречает меня в приемной. Высокая темнокожая женщина, чуть за сорок, белый жемчуг на шоколадной блузе – я подмечаю странные детали и сочетания цветов и одежды.

«Нужно спросить ее об этом. Кто я? Дизайнер? Модельер? Гей?»

– Здравствуйте, Саймон. Нет, вы не дизайнер. Вы инженер. – Роуз окидывает меня взглядом, легко улыбается, но я чувствую, как она словно просвечивает меня рентгеном. Видимо, выгляжу я так себе, и она спрашивает:

– Опять кошмары?

Морщусь и виновато жмурюсь.

– Я все забыл, доктор.

Она кивком приглашает меня войти в кабинет. Там много света, и я решаю не снимать очки. Видимо, я делаю так постоянно, потому что она не настаивает и устраивается в кресле напротив.

– Головные боли? Хуже, чем вчера?

Я хмурюсь и перебираю камушки в пальто. Их монотонные скрежет и пощелкивание успокаивают меня.

– На моей «доске памяти» про боли ничего не было сказано. Сам я не помню, так что, скорее всего, как вчера.

Роуз что-то быстро записывает на маленьком розовом бланке и протягивает бумажку мне:

– Так я и думала. Ничего, мы с вами неплохо продвигаемся, Саймон. Здесь рецепт… Я увеличила дозу аминалона, на аспирин вам рецепт не нужен. Боюсь, от ваших головных болей поможет только он.

– Или пуля.

– Или пуля.

Мы вместе смеемся. Я насчитал восемь «пальцев дьявола».

Когда я выхожу от доктора Роуз, шум машин и гул человеческих голосов на улицах становятся громче – время обеда. Для всех, кроме меня, – я не чувствую голода, не чувствую усталости, кажется – еще чуть-чуть, и я перейду границу своей Вселенной, превращусь в бестелесное создание и наконец обрету покой.

Я бреду вниз по улице и вижу вдалеке синюю, рябящую на солнце полоску.

«Океан!»

Перед глазами плывет эта голубая полоска, словно дракон из японских легенд, что режет облака своим мощным чешуйчатым хвостом на мелкие кусочки, оставляя за собой лишь бумажно-белые клочья пены. Головная боль до конца еще не прошла, я знаю, что бег мне противопоказан – чувствую, как от каждого толчка череп раскачивается на слабой шее, как китайский болванчик. Но я быстро перебираю «пальцы дьявола» в кармане и пускаюсь бегом. Вниз, к океану, меня ведет не асфальт, а мрамор. Мраморные узоры, застывшие под ногами, мелькают и сбивают с толку, но я продолжаю бежать. В мозгу простреливает, разливается огнем и болезненно стекает лавой по шее, но я не сбавляю шаг, пока не оказываюсь на пляже.

Передо мной расстилается бесконечный ковер из песка и воды. Я знаю, что под ногами окажутся окурки, использованные презервативы, бревна и пивные крышки, но это чувство – ожившее внутри чувство причастности и узнавания – дороже неприглядной правды. Песок чистый, белый, он пахнет морем и водорослями. Я сажусь у воды и рассматриваю серую пену, что съеживается и шипит на зеленоватых волнах. Через час, кажется, я вспоминаю, почему бежал сюда, и принимаюсь бродить по пляжу. Я ищу «пальцы дьявола». Уговариваю судьбу или какое-то провидение послать мне знак. Тогда я был слишком мал, когда собрал все двенадцать камушков. Или то был не я? Не знаю, я не помню. Не помню!

Хватаюсь за голову, которую снова простреливает мощная, невероятная, ослепляющая боль. Я глотаю аспирин и пару секунд всматриваюсь в белое полотно перед собой. Это всего лишь песок, но краем глаза я вижу… То ли горлышко пивной бутылки, то ли…

Бросаюсь вперед, морщусь от боли, но вытаскиваю из-под пустой пачки крекеров черный камушек. Подношу его ко рту, слизываю соль с гладкого бока и пытливо вглядываюсь в дыру на одном конце. Там снова никого нет, но я улыбаюсь – теперь у меня девять «пальцев дьявола», осталось всего три!

Я брожу по пляжу до темноты. Когда солнце превращается в красный металлический диск, я замечаю, что у кромки воды стоит женщина. Она смотрит на меня. На ней холщовый комбинезон и куртка, на голове голубая косынка.

Мама.

Я бреду к ней, а она не делает ни шагу мне навстречу. Интересно, сколько раз она находила меня здесь, у океана, вот так? В дорогом пальто, полном камней, в хороших ботинках, полных песка, копающимся среди мусора цивилизации, о которой я завтра и не вспомню?

– Саймон, милый…

Она осторожно берет меня за руку, а я смотрю в ее прекрасное лицо и говорю:

– Одиннадцать, мамочка. Скоро мы будем свободны. Еще один «палец дьявола», и мы сможем уйти!

Я замечаю, как в «гусиных лапках» на ее лице блестят капли. Эти капли собираются воедино и стекают вниз, катятся к губам и подбородку. Мама смотрит на меня и ласково гладит по волосам. Она шепчет:

– Я кое-что приберегла для тебя, сынок.

Я опускаю глаза. Мама кладет сухую теплую ладонь в карман комбинезона. Я слежу за ее движениями, затаив дыхание. Она быстро утирает слезы и, улыбаясь, протягивает мне черный полый камушек:

– Иди, мой милый. Теперь их двенадцать.

Неверие. Счастье. Страх. Тоска. Я не знаю, какие эмоции наполняют меня, но чувствую себя так, будто в колодец посреди пустыни хлынула ледяная вода. Я волен убраться с этой планеты, зная теперь точно, что один-единственный человек, способный отпустить меня восвояси, всегда будет ждать моего возвращения. Я смотрю на маму, потом на последний необходимый мне «палец дьявола». Он манит меня, становится совсем черным в сгущающихся осенних сумерках. Плеск волн вдалеке не долетает до моих ушей – слышу лишь биение собственного сердца.

– Мамочка… Я должен это записать на «доске памяти»?

– Нет, милый, нет.

Когда мы едем в такси домой, я вспоминаю.

«Мари!»

И пока мама вытряхивает все камни до единого из карманов моего пальто, пока ни она, ни единая душа на этой планете меня не видит, я быстро нацарапываю в уголке пробковой доски имя.

Мари.

Засыпая, я пока еще помню. Это ненадолго, но я помню копну ее медных волос и восхитительные живые глаза. А «пальцы дьявола» исчезают из моей квартиры вместе с поворотом маминого ключа в замке.

Станислав Романов
Хмарово

Под вечер небо накрылось стариковским одеялом низких серых облаков. Грязная вата была напитана влагой, сочилась мелким гадким дождем. Фомин оступился, едва не подвернув ногу. Негромко чертыхнулся и понял, что едва различает дорогу во внезапно подступивших сумерках.

– Не падай только, – сказал Качур, не оборачиваясь и не замедлив своего размеренного шага. – Почти пришли уже.

– Что, в самом деле? – вяло удивился Фомин. – Как-то слишком скоро. Я думал, нам еще топать и топать.

– Да нет, – ответил Качур, как бы разом подтвердив и опровергнув сказанное. – Тут рядом, сразу за перелеском, деревня пустая стоит. Ночь под крышей переждем, а утром дальше двинем. Не знаю насчет тебя, а мне вот роздых нужен.

По прикидкам Фомина, сухощавому, невысокого роста проводнику было за пятьдесят, однако его верблюжьей выносливости оставалось только позавидовать. Отставной вояка, судя по выправке, из каких-нибудь реально специальных войск. Привык, видать, кочкой прикидываться, а у самого рюкзак чуть не вдвое больше. Одет в болотного цвета штормовку, мешковатые штаны, видавшие виды «егеря». В сравнении с ним Фомин в своей парке цвета морской волны, джинсах и «рейнджерах» выглядел типичным столичным пижоном, зашедшим в лесочек попинать мухоморы. А в провинции столичных пижонов не любят, если не сказать хуже. В этом Фомин убедился на собственной шкуре. Черт, не стоило садиться к привокзальному бомбиле, ясно же было – такая уголовная харя, некуда клеймо ставить…

Он осторожно коснулся левого виска, чуть повыше брови. Опасался повторной вспышки пронзительной боли, однако не почувствовал ничего. Вообще ничего. Голова была как чужой, посторонний предмет. И рука тоже.

Ладно. Раз не болит – это, наверное, хорошо.

Плохо, что в памяти провалы. Даже не отложилось, как все-таки сумел добраться до Качура. Ну, добрался – а толку с того? Без камеры, без денег, без телефона. Без нихрена, короче. Странно, но о том, чтобы вернуться обратно, речь даже не заходила. Качур отнесся с пониманием. Поглядел сочувственно, покряхтел, а затем выкроил Фомину кое-что из собственных запасов. И отправились, как было условлено…

Они наконец вышли из сумрачного осинника в пустое голое поле, и Фомин увидел в отдалении серые крыши приземистых домов, уныло мокнущих в бурьяне. Деревня была небольшая, десятка полтора дворов. Во взорах черных окон не виднелось и проблеска жизни.

В начале улицы, в чепыжах, чернел исполинский гусеничный трактор, похожий на сожженный танк. Качур миновал два крайних дома, направился прямиком к тому, где в затейливый узор наличников были вплетены пятиконечные звезды. Этакая колхозная эклектика. Не иначе, председательский дом. Качур поднялся на крыльцо, уверенно отворил дверь. Пронзительно взвизгнули петли – Фомин непроизвольно поежился.

– Мир вам, хозяева, – сказал Качур, переступив порог. – Заночуем мы у вас. Утром дальше пойдем.

В избе никого не было, разве что мыши, забившиеся в щель при появлении незваных гостей. Фомин, вошедший следом, тихонько хмыкнул, покрутил головой.

– Какие хозяева? Ты вроде говорил, что деревня заброшена.

Качур пожал плечами.

– Дом старый, хозяев помнит. Значит, считай, они по-прежнему тут.

Чудной он все-таки был дядька, себе на уме.

Качур скинул рюкзак, примостил его на лавку в углу. Достал фонарь, переключил в режим ночника, поставил на стол. Затем сел и принялся расшнуровывать ботинки. Буркнул, не глядя на Фомина:

– Ну, что встал, располагайся. До света еще долго.

– Где располагаться? – озадачился Фомин.

Из всей обстановки тут были стол да лавка, которую уже облюбовал Качур. И холодная туша русской печи, занявшая треть помещения.

– Да хоть на печи прикорни, – сказал Качур. – Или посмотри, может, в горнице что найдешь.

– Где?

– Ну, в другой половине.

Фомин прошел за загородку. Там оказалось совсем пусто, только увечный колченогий стул возле окна, и тут же, на подоконнике, – жестянка, полная истлевших окурков и обгорелых спичек.

М-да, скудно у деревенских было с досугом…

Так, а там что у нас такое?

В окне дома поодаль, через улицу, мерцал тусклый огонек, словно кто-то неведомый украдкой запалил свечку.

– А ты говорил, никто здесь не живет, – упрекнул Фомин.

– Не живет, – подтвердил Качур.

– А там кто? – Фомин указал на окно. – Туристы? Тоже как бы случайно сюда забрели на постой? Или прежние хозяева вернулись?

– Нет там никого, – сказал Качур ровным голосом. – Морок это.

Фомин ему, конечно, не поверил.

– Пойду гляну.

Он было поднял свой рюкзак, но Качур его остановил:

– Не ходи. Ночь на дворе. Не стоит тут в потемках по чужим домам шастать.

– Не страшно, у меня фонарь есть, – отмахнулся Фомин. – Или случится чего?

– Может, и ничего, – сказал Качур. – Но лучше не надо.

– Темнишь ты, дядя, чего-то.

– Не я темню, ночь темная.

– Притомил уже загадками говорить.

Качур бросил на упрямого спутника короткий косой взгляд, смиренно вздохнул:

– Ну, как знаешь, держать не стану. Но я тебя предупредил.

– Ага, – сказал Фомин. – Ты предупредил, а я принял к сведению. Есть что добавить?

– Нет.

– Ладно.

Фомин достал из рюкзака фонарик, вышел за дверь.

Дождь перестал, над землей стелился туман, серебристый в свете выкатившейся из-за облаков луны. Было безветренно, тихо, лишь трава шелестела под ногами. Темные силуэты домов замерли в угрюмом ожидании.

Вот бы сюда GoPro, таких криповых кадров можно было бы наснимать – не хуже, чем у топовых Youtube-сталкеров, исследующих всякие глухие и жуткие места. Да хоть бы смартфон, на худой конец…

«Нету камеры, – сказал он себе, – забудь. Да и все равно – не за этим пошел. Это так, попутный сюжет бонусом…»

Дом оказался дальше, чем представлялось при беглом взгляде из окошка. Фомин брел по колено в тумане, звук шагов странным образом двоился, доносился то сбоку, то сзади. Будто кто-то крался по пятам. Может, Качур? Не усидел на месте, отправился следом?

Фомин стал на месте, оглянулся, поведя вокруг лучом фонаря.

Никого.

Он повернулся обратно, сделал шаг – и остановился опять. Огонек, привлекший его внимание, погас.

Так, и что теперь? Фомин напряженно таращился в темноту, раздумывая, не следует ли вернуться. Потом представил себе усмешку, которой его встретит Качур – мол, а я тебе говорил… Да к черту.

Он зашагал вперед.

Дом, в окне которого ему привиделся свет, оказался заколочен. Три широких доски надежно прибиты поперек входной двери. Фомин посветил фонарем на окна – стекла были целы, за ними стояла непроглядная чернота.

Может быть, не этот дом? Может, другой – дальше по улице?

Нет, вряд ли…

Фомин все-таки пошел к следующему дому. Обнаружив, что и у того двери забиты, нисколько не удивился. Конечно, так оно тут и должно быть…

Он заходил все дальше вглубь деревни, пока глиняная колея не вывела его на край оврага, обнесенный изгородью. Улица кончилась у покосившегося столба, имевшего вид заглавной буквы «А». На обрывке провода, почти касаясь горизонтальной перекладины, висел здоровенный рогатый череп. Коровий, наверное. Суровые, однако, тут жили колхозники.

Фомин постоял у изгороди, завороженно пялясь в провалы пустых глазниц. Затем все-таки повернул обратно. На ходу он придумывал, что станет отвечать Качуру, если тот вздумает отпустить какую-нибудь колкость. Сам не заметил, как дошагал до ржавых останков трактора в начале деревни.

Помедлил, соображая, как так вышло, что проскочил мимо нужного дома. Должно быть, всему виной этот треклятый туман. Здесь туман сделался гуще, уже в трех шагах ничего нельзя было разглядеть, луч фонаря увязал в клубах плотной хмари.

Фомин снова повернулся и пошел, стараясь держаться направления. Дорога, как назло, совсем испортилась в тумане, под ноги то и дело подворачивались кочки, комья сухой глины. Фомин сбивался с шага, терял дорогу, мотался из стороны в сторону, утыкаясь то в заборы, то в колючие кусты. Почти ощупью нашел какой-то дом, на удачу – не заколоченный. Но не тот, где остался Качур.

Да и пофиг.

Фомин отворил дверь, оборвал занавеску пыльной паутины в сенях, прошел в чистую половину. Осмотрелся, выхватывая пятном света отдельные предметы скудной обстановки. Печь, стол с парой табуретов, дощатая лежанка, застеленная сомнительной дерюгой. На полочке в красном углу стояла икона в жестяном окладе – лик святого, потемневший от лампадочной копоти, сделался совершенно неразличим. Рядом лежала сильно потрепанная книжица. Фомин подошел ближе, взял книгу в руки, раскрыл на титульном листе. Там значилось: «Псалтирь въ русскомъ переводѣ, С.-Петербургъ, Синодальная типографiя, 1913». Букинистический экземпляр. Но сохранность аховая, в руках рассыпается. Один лист вывалился, кружась, спланировал на пол.

Ну вот…

Фомин положил книгу на стол, затем подобрал выпавший лист. Текст на странице был на церковнославянском, смысл некоторых слов угадывался весьма приблизительно.

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит.

На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.

Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего.

Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста.

Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна.

И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.

Надо же, как витиевато и глубокомысленно… И как будто даже в тему.

Фомин присел к столу, сверился по нумерации страниц, приладил недостающую на положенное место. Может, еще кому-то послужит.

Он посмотрел в окно. Там, снаружи, колыхался туман, в нем блуждали неприкаянные тени, нашептывали бесплотными голосами тоскливые колыбельные.

И когда же, наконец, развиднеется?

Фомин сунул руки в карманы парки и привалился к стене. В который уже раз спросил себя, а что он тут, собственно, делает? Зачем приперся в эту глухомань? Ради невероятного сюжета, который порвет интернет? Или за чем-то иным?

Вот бы кто подсказал…

Прошлой осенью Фомина в конце концов выперли из редакции, потому что, ну ладно, коллега, мы все понимаем, такое горе, но сколько можно, надо бы и совесть иметь… Он даже не сильно огорчился, неприязнь взросла обоюдная, самому надоело. Решил попытать удачи на фрилансерской стезе. Удача, впрочем, не спешила проявлять взаимность, как и все последние годы. В общем, быстрого взлета к успеху не случилось, дела шли ни шатко ни валко. Нынешнюю искушенную аудиторию сложно чем-либо удивить, знаете ли. Фомину требовался шанс, какой-нибудь поистине уникальный сюжет.

Шанс ему подкинул Шатун, совершенно неожиданно. Месяц назад добрые знакомые зазвали Фомина в гости, отметить день рождения главы семейства. Там же оказался бывший сокурсник Фомина, Матвей Шацкий. В годы студенчества он с гордостью носил прозвище Шатун, полученное за любовь к походам по разным диким местам. Фомин с ним и в институте тесной дружбы не водил, а после выпуска виделся буквально пару раз. Но тут, после отгремевших тостов и именинного торта, они сели рядом, выпили, вспомнили былые времена, разговорились за жизнь. Семья, работа, всякое такое.

Шатун поинтересовался про семью без задней мысли, просто так, из вежливости. Но угодил этим заурядным вопросом в самое больное место. Фомин помрачнел, опрокинул сразу полстакана, залпом, даже слезы выступили. Жена и малолетняя дочь Фомина летели из Египта тем самым злополучным рейсом № 9268, что был взорван над Синаем фанатичными игиловцами.

– Прости, – сказал Шатун. – Я не знал…

– Да ты тут ни при чем, – угрюмо буркнул Фомин. – Просто, понимаешь, они же в Турцию сперва собирались. А я им в Египет тур купил, хотел как лучше. Теперь постоянно думаю: ну на хрена? Ну, слетали бы еще разок в Анталию, разницы, по сути, никакой. Зато все было бы хорошо…

– Соболезную, – сказал Шатун. Он явно испытывал неловкость от разговора.

– Ага, спасибо, – сказал Фомин. – Ты уж извини, что я вот так на тебя это вывалил. Сам-то как? Женат?

– В разводе.

– А дети?

– Сын. В третий класс перешел.

Помолчали. Хозяева дома приглушили освещение, включили музыку. Плейлист был ностальгический, в стиле дискотеки восьмидесятых. Заметно нетрезвая блондинка, сидевшая напротив, посылала какие-то двусмысленные сигналы – то ли ему, то ли Шацкому. Томно закатывала глаза, надувала губки, вздыхала, хихикала. Губки у хмельной нимфы были что надо – пухлые, яркие, словно она уже выпила всю кровь и все соки из по меньшей мере двух мужей. Фомину нисколько не улыбалось стать третьим, он решил не обращать на хищную красотку внимания. Продолжил разговор с Шацким, сменив тему:

– По-прежнему в походы ходишь?

– А как же, – кивнул Шатун. – Каждое лето по новому маршруту. Куда-нибудь подальше от хоженых троп. По северу в основном. Такие интересные, а то и реально жуткие места попадаются – в кино не увидишь.

– Правда? – спросил Фомин. Он просмотрел добрую дюжину походных роликов на Youtube, ни одним не впечатлился. – Например?

Шатун помедлил с ответом.

– Да вот хоть этим летом было у меня приключение. Только не уверен, стоит ли тебе про это рассказывать…

– Давай, раз уж обмолвился, – подбодрил Фомин. – Не томи.

Рассказчик из Шатуна оказался так себе. Парням с Youtube он был явно не конкурент. Зато в его истории был потенциал, хотя Фомин понял это не сразу.

Шатун завел издалека:

– В общем, на лето начальник дал мне всего две недели отпуска. А другие две обещал дать на Новый год. Сказал, хочешь целый месяц – бери в ноябре. Пришлось соглашаться на две недели, на хрена мне отпуск в ноябре – пойти некуда, сплошная слякоть, и темнеет уже после обеда. Так что в этот раз я слишком далеко не забирался, решил по Глебовскому району пройтись, у меня там дед с бабкой когда-то жили…

– Это где такой Глебовский? – спросил Фомин.

– Город Глебов, – уточнил Шатун. – От Усть-Шексны километров семьдесят на север, в сторону Череповца. Натуральный медвежий угол, деревень вымерших без счета. А ведь там, возле Хмарово, до конца девяностых военная часть размещалась, потом ее оттуда вывели.

В военной части Фомин побывал один-единственный раз – на сборах. Одно из самых унылых воспоминаний в жизни.

Шатун, похоже, заметил, что собеседник теряет интерес к рассказу, и это его задело.

– Короче, военную часть вывели, а после организовали на территории некий охраняемый объект.

– Секретный президентский бункер, – не удержался Фомин.

– Не угадал, – криво усмехнулся Шатун. – Круче. – Он наклонился ближе к Фомину и, понизив голос, спросил: – Слыхал что-нибудь про ферму трупов?

– Чего? – Фомин даже подумал, что ослышался. – Какую ферму?

– Ферма трупов, – повторил Шатун громче. – По-другому еще называют лабораторией тафономии. Или судебным кладбищем. Хотя какое, к херам, кладбище, никого там не хоронят. Трупы прямо на земле раскладывают, под открытым небом. Некоторые, правда, накрывают проволочными коробами, чтобы зверье не добралось. А другие – наоборот, оставляют ничем не прикрытыми. И наблюдают, что происходит. Как мертвые тела разлагаются, как их падальщики дербанят. И все детально фиксируют во имя науки. Эксперты, курва мать, патологические, – прибавил он с чувством.

– Я вроде про что-то такое читал, – сказал Фомин осторожно. – А может, в кино видел. Или в сериале. В этом, как его, «Место преступления».

– Ты, может, в кино, а я – в натуре, – сказал Шатун. – Эти фермы трупов на самом деле существуют. В Америке их штук пять, запросто можешь сам адреса найти в интернете.

– Так то в Америке.

– А мы чем хуже? У нас только все засекречено, как обычно, поэтому никто не знает.

– И где они трупы берут?

– Говно вопрос. В моргах бесхозных покойников до хрена. Бомжи, старики одинокие…

– Вот честно, в голове не укладывается, – признался Фомин. – Как ты туда попал?

– А я и не попал, слава богу, – сказал Шатун. – Только малость сторонкой походил, посмотрел из лесу в бинокль. Один хороший человек из местных меня остерег близко соваться. Объект под охраной серьезного ЧОПа, те парни совсем отбитые, из ветеранов горячих точек. К тому же там вонь страшная до небес. В общем, до сих пор пробирает, как вспомню…

Фомину подумалось, что история сильно смахивает на выпуск передачи одного известного телеканала, посвященный ужасным и загадочным тайнам. Пару раз он и сам писал для них сценарии, водился такой грех.

– Может поделишься контактами того хорошего человека, – попросил Фомин. – Ну так, на всякий случай.

Шатун посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

– Ладно. Только если вдруг он с тобой дела иметь не захочет, лучше тогда и не настаивай. Мужик он особенный, клиническую смерть пережил, с того света вернулся. И стал после этого вроде как экстрасенс и где-то даже медиум. Людей насквозь видит.

– Это нестрашно, – сказал Фомин. – Экстрасенсов с медиумами я, знаешь ли, всяких встречал. Имею представление, как с ними общаться.

– Нет, – мотнул головой Шатун. – Таких, как он, не встречал точно…

Качур вывел Фомина из сумеречного забытья, демонстративно бросил под ноги его тощий рюкзак.

– Поднимайся, – сказал он, глядя куда-то мимо Фомина. – Надо дальше идти.

В окошко сочился жидкий серый свет, туманная хмарь развеялась.

– Ты где был? – спросил Фомин. – Я вчера в оба конца по улице прошел, а дом как сквозь землю провалился. Такой туман был, я чуть совсем не потерялся.