Читать книгу "Свидетель"

Надежда Гамильнот, Илья Пивоваров
Красное лето

«Альбом „Кино“ девяносто седьмого года – настоящий шедевр», – вертелось в голове Михаила Калинина.

Проблема была в том, что Цой погиб летом девяностого. На его последний концерт шестнадцатилетний Миша не попал. Родители в Москву не пустили: «Тебя в толпе задавят или в отдел заберут, а нам тут переживай. Приедут в Ленинград – сходишь, не в последний раз выступают». Оказалось, в последний. Красный «Икарус» оборвал жизнь музыканта, а вместе с ней – Мишину мечту.

Про альбом девяносто седьмого года рассказал Даня Туманов, коллега. Поначалу Калинин предположил, что речь идет об очередном «сборнике неизданных песен», которых после смерти Цоя развелось немало. Но Туманов утверждал, что все взаправду. «Цой записал его после Первой чеченской. Умер, говоришь? Да Цой живее всех живых. Только не в этом мире».

В кармане завибрировал мобильник.

– Слушаю.

– Ми-и-иш, привет. Я Игорька на выходные привезу? Мы с коллегами на корпоратив едем.

– Опять? А две недели назад куда каталась?

– Куда-куда, на Кудыкину гору. Лето скоро кончится, не с бутылкой же дома сидеть. Игорек по тебе соскучился.

– Во сколько привезешь? – Шпильку Калинин пропустил мимо ушей.

– После работы. Чмоки-поки.

Голос бывшей жены вернул в реальность, где были развод, редкие свидания с сыном и одиночество. Где существовали только семь альбомов группы «Кино», и ни одним больше.

Калинин прибавил шагу, миновал железнодорожные пути и оказался на Удельном рынке. Под ногами хрустел песок. Несмотря на жару, в деревянных палатках и на земле вовсю шла торговля. Горы поношенных джинсов на длинных прилавках, персидские ковры, футболки с группами его молодости. Мимо прошуршали платьями женщины в хиджабах. Двое парней примеряли ковбойские шляпы под дружный хохот подружек. Чайные сервизы, елочные игрушки, печатные машинки…

Продавец, будто вышедший из сказок «Тысяча и одной ночи», зазывал покупателей в музыкальную лавку. Взгляд скользнул по логотипу Joy Division на его черной футболке. «После двухтысячных Кертис скатился, – услышал Калинин, как сейчас, слова друга. – Ушел в Голливуд, но куда там, ничего не достиг. Правда, до этого записал еще один крутой альбом». Это прозвучало бы пьяным бредом, если б не та песня.

Туманов ценил Йэна Кертиса, а «Кино» называл не иначе как подражанием Joy Division. Без конца крутил два альбома группы. Вчера вечером, во время очередной попойки, друг разоткровенничался и достал из глубин серванта пластинку, которую держал, словно сокровище. Калинин пьяно хихикнул, мол, ты бы еще восковой валик достал. «Фигалик», – ответил Туманов и запустил проигрыватель. Динамик характерно затрещал, а Калинин, порывавшийся отпустить новую шуточку, проглотил язык. Неповторимый баритон Кертиса разливался по комнате. Со дня смерти звезды появилось немало подражателей, но каким-то шестым чувством Калинин понимал, что пластинка подлинная. Этот голос, эту атмосферу утонченной безысходности он бы не спутал ни с чем. «Как?» – только и мог вымолвить он. «Многого рассказать не могу, – Туманов снял пластинку с проигрывателя, – но есть один продавец, дядей Гришей звать…»

Нужный магазин Калинин нашел через полчаса. Если бы не Данины инструкции, просто прошел бы мимо, уж очень непримечательным было здание. Из дешевых динамиков над входом пел Высоцкий, окна смотрели выцветшими постерами. Калинин взялся за ручку двери, в голове пронеслось: «Чушь, не может такого быть». И вошел.

* * *

Вдоль стен на стеклянных стеллажах выстроились ряды дисков. От пестроты обложек рябило в глазах. Скрип половиц соперничал по громкости с голосом Высоцкого. Калинин вспомнил, как захаживал в молодости в подобные магазинчики за музыкальными новинками. Он подошел к прилавку, на котором стоял кувшин с арабской вязью. Стена за прилавком была обклеена концертными афишами. Живые и мертвые музыканты смотрели на Калинина, изучая.

– Извините.

– Слушаю.

Дверь в подсобное помещение открылась, впуская, по всей видимости, того самого дядю Гришу. На миг Калинин лишился дара речи, увидев шипы пирсинга в седых бровях, кольца в ушах и в носу. С футболки ухмылялся Эдди, маскот Iron Maiden.

– Ищете конкретную группу? – Продавец положил на прилавок татуированные руки.

– Да. «Кино».

– Ди-ви-ди? Полное собрание песен?

Калинин кивнул и, когда продавец принес нужный диск, жадно вперился взглядом в список. К его разочарованию, коллекция заканчивалась «Черным альбомом».

– Что-то не так?

Показалось – или продавец лукаво улыбнулся? Калинин решил, что если это очередная Данина шуточка, то тому несдобровать. Но любопытство было сильнее страха выглядеть дураком.

– Друг сказал, что у вас есть редкий альбом «Кино». В девяносто седьмом году вышел, после Чеченской… Понимаю, звучит как бред, Цой к тому времени уже погиб, но…

– Да, в аварии разбился.

Сердце Калинина упало. Продавец уже не скрывал улыбку.

– Рассказать, как это произошло?

– Нет, спасибо, я в курсе.

– Я все-таки расскажу. – Продавец порылся в ящике и выудил бежевую потертую кассету. – Итак, представьте. Погожий летний день. Трасса Слока-Талси – вернее, тогда еще сельская дорога. Цой едет с рыбалки на темно-синем «Москвиче». В машине, заметьте, нет магнитолы. Вместо этого приходится слушать музыку на кассетнике Sanyo. Не кассетник – кирпич кирпичом! Играет альбом, – продавец помахал кассетой перед носом Калинина, – японской группы Southern All Stars. Такой слащавый поп-рок.

Дядя Гриша вытащил сборник Высоцкого из магнитофона и вставил бежевую кассету. Мелодичный тенор заполнил помещение. Калинину стало не по себе, но все его внимание было приковано к словам продавца:

– Последняя песня на стороне А называется «Bye, Bye, My Love». Символично, не так ли? Когда трек заканчивается, Цой отвлекается от дороги, чтобы перевернуть кассету. – Дядя Гриша отпил из кувшина. – Из-за поворота выезжает красный «Икарус». «Москвич» теряет управление и вылетает на встречную полосу. Бабах! Свидетели утверждают, что звук был похож на взрыв.

Калинин словно перенесся в тот погожий летний день. Нагретая солнцем приборная панель, табачный дым в салоне, орущий кассетник… Как тут услышать рокот приближающегося автобуса? Треск разбитого стекла, лязг металла. Боль и темнота.

Кассетник щелкнул, вырвал из лап кошмара.

– От удара правая половина головы Цоя превратилась в разбитое яйцо, – не унимался продавец. – Лоб всмятку, представляете? Правый глаз вытек, были переломаны ребра, рука и голень, а еще…

– Спасибо, с меня хватит.

Калинин двинулся к выходу, но следующие слова пригвоздили его к месту.

– Альбом «Кино» девяносто седьмого года называется «Красное лето».

– Что вы сказали? – Калинин медленно обернулся. Привычный мир трещал по швам.

– Ровно то, что вы услышали. После «Кукушки» – на самом деле «Черный альбом» назывался именно так – Цой записал еще немало песен. Не все из них хороши, но «Красное лето» – это шедевр.

– Шутите?

– Отнюдь. Пятнадцатого августа Цой все-таки заметил «Икарус», после чего сбавил скорость, проехал мимо и вернулся ко второй жене без происшествий. «Кукушка» имела оглушительный успех. В девяностом году прошли концерты в Ленинграде, Москве и Токио, в девяносто первом – в Европе и США. Следующие пластинки не получили широкую известность. Не до музыки людям было, страна разваливалась. До поры до времени о Цое не вспоминали. А потом грянули те события в Грозном. Так вышло «Красное лето». Десять песен о войне. Один из лучших альбомов за всю его карьеру.

– Я не понимаю, – к Калинину медленно возвращался дар речи.

– Тут не понимать надо, а слушать. Подойдите.

Продавец отлучился в подсобку, а когда вернулся, в его руках была пластинка темно-бордового – кровавого – цвета. Словно во сне, Калинин протянул ладонь, но старик покачал головой.

– А посовременней носителя у вас нет? Диска хотя бы.

– Может, вам его на флешку скинуть? – усмехнулся продавец. – Нет уж. Альбом имеет ценность только в таком виде.

Калинин скользнул взглядом по списку песен, по выходным данным. «Мороз Рекордс», Георгий Гурьянов – ударные, Юрий Каспарян – гитара, Виктор Цой…

– Попахивает фейком.

– Грандиозным. – Дядя Гриша отпил из кувшина. – Только это правда.

Он отсоединил CD-плеер от сети. Сходил в подсобку за проигрывателем, водрузил на табурет рядом с собой. Включил в сеть, воткнул аудиоразъем, поставил пластинку. Калинин как будто наблюдал за шаманским ритуалом. Игла легла на дорожку.

В колонках затрещало.

Заиграли барабаны, и сердце Калинина забилось быстрее. Подключилась гитара – простая, но запоминающаяся мелодия, которую мог сочинить только Каспарян. «Не может быть», – пронеслось в голове, но мыслей не осталось, когда к аккомпанементу присоединился знакомый голос.

 
А за порогом война,
Седлают красных коней.
Внутри меня тишина,
Горит как пламя свечей…
 

Глаза защипало. Буквы на обложке расплылись, и Калинину стало тяжело дышать. В шестнадцать лет, поругавшись с родителями, он сбежал из дома – жил в палаточном лагере на Богословском кладбище. Там же лишился девственности с полноватой неформалкой, а народ снаружи распевал «Последнего героя». Это была свобода, и это была его молодость. «Цой жив!» – горланил он вместе с остальными фанатами, пока не сорвал голос.

Голова закружилась. Дядя Гриша нажал на «стоп». Калинин навалился на прилавок и произнес:

– Откуда она у вас?

– Цой жив, – ответил продавец. – Только не в этом мире. Скажем так, существуют реальности, где он отвлекся от дороги, и другие – где заметил автобус. Они развиваются параллельно. Но иногда сходятся в так называемых «перекрестках». Попасть туда способны единицы. Я в их числе. Собираю раритеты, наподобие… – он помахал пластинкой, – …«Красного лета».

– Она продается? – Калинин уже прикидывал, где взять проигрыватель.

– Сдается в прокат. И стоит недешево. Расходы на дорогу, надбавка за риск… сами понимаете. – Старик назвал цену. Калинин присвистнул. – Вот еще что: альбом можно прослушать только один раз.

– Нашли дурака! За такую цену я буду слушать его хоть до упаду.

– Только упадете не вы. У вас наверняка есть родные, они пострадают первыми. Не перебивайте! Дело вот в чем: альбом не должен звучать в этом мире. Здесь Виктор Цой умер, и «Красное лето» нарушает законы реальности. Поэтому, если прослушать пластинку больше одного раза, миры начнут сходиться. Как я и сказал, пострадают близкие вам люди. Вы понимаете?..

– Хорошо, – перебил Калинин. – Где у вас ближайший банкомат?

* * *

– Миша-а-а-а, – бывшая жена вылезла из «ауди», манерно растягивая слова.

Калинин остановился, не дойдя до подъезда. За время, прошедшее после их развода, Света превратилась из неформалки в кукольную инстаграм-диву. Променяла ирокез на длинные волосы, в которые мечтал зарыться не один мужчина. Носила не фенечки и кожаные напульсники, а изящные браслеты. Коктейльное платье подчеркивало изгибы фигуры, но Калинин полюбил Свету другой: расклешенные джинсы, куртка с нашивками, дерзкий язычок и наплевательское отношение к правилам.

Сын стоял рядом с матерью, засунув руки в карманы.

– Игоре-е-ек, иди поздоровайся с папой. Че как не родной? Ну, подумаешь, куревом несет за версту, главное, не пивом же, – хихикнула Света и продолжила, обратившись уже к Калинину: – Ой, мы такие номера сняли, закачаешься. Карелия, свежий воздух, до озера рукой подать. Как приеду, в инстаграм выложу, посмотришь. А, забыла, ты же не зареган. Ми-и-иш, когда ты себе смарт нормальный купишь? Ходишь с «нокией», как пещерный человек.

Калинин встретил растерянный взгляд Игоря. Сын подошел к нему и буркнул:

– Пошли уже.

– Чмоки-поки, мальчики. – Света забралась в машину. – Игорек, рюкзак не забыл?

– Нет, мам.

Слова сына заглушил звук мотора. Бывшая жена помахала ручкой, вдавила педаль газа. Машина скрылась за поворотом. Игорь посмотрел на отца и достал смартфон. Калинин хлопнул сына по плечу:

– Ко мне пойдешь или с друзьями погуляешь?

– Они разъехались, кто по деревням, кто за границу.

Калинин ощутил укол совести. Когда он выбирался с сыном куда-либо? В последний раз они ездили на рыбалку лет пять назад. Игорек не подавал виду, но чувствовалось: он не в восторге ни от посиделок на берегу, ни от комаров, ни от любимой музыки отца.

– Может, и мы съездим когда-нибудь? Хотя бы в Карелию сгоняем. Ты и я. А?

– Мы с мамой и Егором Васильевичем ездили туда в начале лета. У него там дача.

– Кто такой Егор Васильевич? – Несмотря на то что они с женой не жили вместе, сердце Калинина сдавила ревность.

– А… – ответил Игорек, заходя в квартиру. – Мамкин… начальник. Ну, на работе.

Калинин запнулся на ровном месте. Не будь рядом сына, впечатал бы кулак в стену. Ему до последнего казалось, что Светка перебесится и вернется. Не может ведь человек так измениться? По всему получалось, что может.

Переодевались молча. Калинин гадал, не стыдится ли Игорь квартиры, в которой вырос? Он словно бы увидел ее со стороны: жесткие советские кресла, старый шифоньер с коллекцией дисков, гитара «Гретч» битловской эпохи, на которой Калинин так и не научил играть сына, – к занятиям музыкой тот был равнодушен.

– Ужинать будешь?

– Угу, – Игорек нырнул в комнату, оставив отца в одиночестве. Через минуту за закрытой дверью раздался однообразный бит, сопровождаемый матерным речитативом.

Калинин закатил глаза и отправился на кухню готовить. Спустя час постучался и вошел к сыну.

– Что слушаешь?

– «Студень». Новый альбом «Кровостока». Тебе не понравится.

– А включи.

От новомодного исполнителя у Калинина уши трубочкой сворачивались, но он честно дослушал одну песню. И чему такая музыка учит нынешнее поколение? Цой выступал против войны, вкладывал смысл в тексты, а вокалист «Кровостока» рассказывал душещипательную историю про коробок с травой, забытый в старой куртке.

– Игорь, я тут редкую пластинку купил, группы «Кино». Может, послушаем вместе?

– Ну пап…

– Я шестнадцать лет как «пап». Давай хоть к хорошей музыке приобщишься.

– Меня моя устраивает, – набычился сын.

В кармане у Калинина запиликал телефон.

– Слушаю.

– Так откуда взялась печа-аль, – раздался хриплый баритон Туманова. – Мишаня, как сгонял? Нашел дядю Гришу?

– Да. Целое состояние отдал.

– Не сомневайся, оно того стоит.

– Будем надеяться.

– Без меня не включай, лады? Завтра днем подъеду, пивчанского захвачу.

– Не бери. У меня Игорек.

– Да он, поди, больше нас бухает. Ты-то в шестнадцать вообще из дома сбежал.

Калинин хмыкнул. Мысль о том, чтобы выпить за прослушиванием любимого исполнителя, была заманчивой. Он покосился на Игорька, тот был поглощен смартфоном. «Воскресный папа, вот кто я ему». Калинин почувствовал горечь и отчуждение. Шумная незнакомая Света, угрюмый угловатый сын. Корабль их семьи разбился о скалы времени. От прежней жизни осталась только музыка.

– Ну что? – не унимался Туманов. – У меня в доме обалденная пивнуха открылась. Темное, светлое, медовуха, лагер – все что хочешь. Так я беру?

– Да бери уже. И мертвого достанешь, – ответил Калинин и отключился.

На ужин было фирменное блюдо – картошка с курицей, обильно сдобренные сыром и майонезом. Впрочем, сын сидел в смартфоне и еле жевал. Калинин включил телевизор и стал бездумно щелкать каналы. В конце концов, остановился на одном. Симпатичная ведущая рассказывала про теракты в Афгане и смерть фантаста Гарри Гаррисона. Сплошная чернуха.

– Двадцать два года исполнилось со дня гибели вокалиста группы «Кино» Виктора Цоя. На нашем канале специальный выпуск. Что случилось в тот роковой день? Почему «Москвич» ударился левым бортом, а глаз вытек справа, глаз вытек справа, глазвытексправа, вытексправасправасправасправасправасправа…

Калинин поперхнулся и воззрился на экран. Изображение зациклилось, бегущая строка ездила вправо-влево, на экране мелькали помехи цвета песка. Калинин утопил кнопку пульта, но безрезультатно. Половина лица ведущей оплыла, словно восковая болванка в огне. Калинин встал и выдернул шнур питания. Воцарилась тишина.

– Игорь… – он обернулся к сыну, но того не было. На столе осталась почти нетронутая тарелка, за окном было темно, вдалеке лаяла собака. Часы показывали два ночи.

Калинин побежал в комнату сына, распахнул дверь. Игорек спал на диване, свернувшись под одеялом. Вздохнув с облегчением, Калинин отправился к себе.

* * *

Звук гитары выдернул из сна.

Калинин открыл глаза. Стены сдвинулись под углом, лежать было неудобно. Света посапывала рядом, волосы разметались по подушке. Он дотронулся до ее плеча, не веря. Жена вздохнула и прошептала:

– …кто-то попадет под машину.

Стены еле заметно вздрагивали, и Калинин понял, что находится в палатке. Нужно было проветрить голову. Он вышел в жаркую августовскую ночь. Кладбище встретило пением цикад. Вокруг, вповалку между могилами, лежали живые, не видя снов. Калинин двинулся на звуки гитары, огибая тела и надгробия. Ноги вязли в песке.

Одна могила выделялась среди прочих: она была доверху завалена цветами. Рядом стоял высокий парень и настраивал гитару. Свет свечей выхватывал из темноты черные спортивки и красную гимнастерку. Лица было не разглядеть.

– Скоро кончится лето, – при каждом вдохе у паренька внутри что-то надсадно хрипело. Гитара играла невпопад. Приглядевшись, Калинин понял, что правая рука музыканта изогнута под неестественным углом. – Больше надежд…

– С тобой все в порядке?

Парень умолк, и свечи погасли. В груди Калинина разлилась тоска, будто он оборвал не песню, а нечто большее. Следом пришло изумление, потому что в наступившей темноте раздался знакомый по песням голос:

– Теперь она твоя.

В руки легла гитара. Калинин опустил взгляд и понял, что это «Гретч», на котором он играл уже более двадцати лет.

Утренний свет заливал комнату. На улице гудели автомобили, ругались люди. Донеслось пронзительное «иу-иу-иу». Калинин подошел к окну. По спине пробежал холодок. На перекрестке «поцеловались» две машины. Неужели одной из них был синий «Москвич»? Калинин моргнул, и наваждение рассеялось. Две иномарки, только и всего. Он отправился умываться.

* * *

Друг пришел около полудня. Разулся в коридоре, передал Калинину тяжелый пакет. На пол опустился рюкзак с проигрывателем.

– Ща, Мишаня, вдарим по одной!

– Ага.

Из комнаты выглянул Игорек и скривился, как от кислого, при виде гостя.

– Молодежи салют-привет! – громыхнул Даня и полез обниматься. – Ого, какой вымахал. Весь в папу. Армреслингом занимаешься, а? Вон мышцы какие. Шварценеггер! Пойдем, малой, к папке в комнату, дядю Витю слушать.

С утра Туманов успел накидаться, и спиртом от него разило так, что глаза щипало. Игорек высвободился из объятий и буркнул, опустив взгляд в пол:

– Па, я гулять.

– Осторожнее там. Телефон взял?

– Угу.

Калинин проводил сына до лестничной клетки. В руках позвякивал злосчастный пакет. На миг что-то вроде стыда шевельнулось внутри. Но голос Туманова выдернул из раздумий:

– Мишаня, черти тебя дери, долго ты там? Исторический момент, ну!

– Баранки гну. Иду.

Шесть полторашек пива, кальмар, сухарики со вкусом сыра и три упаковки вяленой рыбки расположились на столе. Рот наполнился слюной.

– За дружбу!

Калинин открыл темное нефильтрованное и сделал внушительный глоток. До чего же жарко! Холодное пиво ухнуло в желудок. Под подначивания друга достал из ящика пластинку, на обертке которой красовалась надпись: «Красное лето». Туманов присвистнул, изучая список песен.

– Уникальный экземплярище. Это тебе, братан, не восьмидесятые, где Витька под Кертиса косил. Другой уровень, честно тебе говорю.

– Не начинай. Сыт по горло твоими спорами. Технику подключил?

– Обижаешь.

Калинин вытащил пластинку из обертки. Пальцы заметно подрагивали. Словно в полусне, шагнул к проигрывателю, поставил пластинку. Потянулся к звукоснимателю, но на месте того оказался скорпион. Желтые ножки застучали по винилу, жало вонзилось в палец. Калинин вскрикнул, отдернул руку, изумленно воззрился на иглу. Конечно же, это была игла.

– Мужик, – Туманов ничего не заметил. – Присаживайся.

Заиграли первые аккорды песни. Из головы испарились все мысли, кроме одной: все взаправду. Слова пролетали мимо ушей, мешались друг с другом, но это такие мелочи. Единственное, что имело значение – Цой был жив.

Калинин слушал, смежив веки, по лицу струились слезы. Он напитывался музыкой, летел вместе с ней, купался в знакомом тембре. Никто не мог так спеть. Никто, кроме самого Цоя.

Игла зажужжала, щелкнула, и время вернулось в привычное русло. Сколько прошло? Час, больше? Калинин не знал. Он обнаружил себя на диване с сигаретой в зубах. Вытер влажные щеки, повернулся к Туманову и произнес:

– Спасибо.

Друг молча передал ему бутылку лагера. Какое-то время сидели в тишине. Калинин пытался выудить хоть пару строчек из прослушанных песен, но на память словно пыльный мешок надели. Только на границе сознания зудела неуловимая каспаряновская мелодия. От этого Калинину было почти физически больно. «Пластинку можно прослушать всего один раз». Издевательство да и только!

– Поставим снова? Потом можно на комп копирнуть, я переходник принес. – От расслабленного голоса Туманова стало совсем тошно.

– Нельзя. Я договор заключил. Дядя Гриша сказал, что реальности сойдутся и тогда…

– Мишань, ты ему веришь? Я этого очковтирателя как облупленного знаю. Думаешь, мне он такого не говорил? Соловьем распевался, ага. Запугивает, всего делов-то.

Внутри затеплился луч надежды. Калинин отхлебнул пива и спросил:

– Уверен?

– Ну конечно! Не знаю, что там с реальностями, но у меня ничего не столкнулось. Слушаю на компе как нормальный человек. Ты чего, один раз послушать за такие деньги! С ума сошел…

– Ладно, доставай переходник.

Туманов рассмеялся, чокнулись бутылками. Впервые за очень долгое время Калинин почувствовал себя счастливым.

* * *

– Вы пили? – старческие глаза внимательно изучали Калинина.

Что-то изменилось в магазинчике. Колонки молчали, в косых лучах солнца танцевали пылинки. Может, дело в выпитом алкоголе, но казалось, что края постеров чуть трепыхаются, словно от дуновения ветра. Калинин расстегнул пуговицу на рубашке. Ох и жарко здесь!

– Было дело, – буркнул он. Пластинка лежала между ними на прилавке, но дядя Гриша не притронулся к ней.

– Альбом один раз послушали?

– Все-таки объясните, – Калинин начал вышагивать из угла в угол, но вскоре понял, что это плохая затея. Пол показался зыбким, неустойчивым. – Что значит «миры могут столкнуться»?

Дядя Гриша взял в руки знакомый кувшин. Потер татуированными пальцами, хмыкнул. Показалось – или среди арабской вязи проступило чье-то лицо?

– Понимаете, Михаил, мир держится на правилах. Соблюдайте их – и будете счастливы. Подумайте о том, какая уникальная возможность вам выпала.

Калинин скривился. Когда он успел представиться дяде Грише? Хотя какая разница? Не верил он ни единому слову продавца, но спорить не хотелось. По лбу стекал пот, знойный воздух обжигал ноздри. Дядя Гриша улыбнулся. Он взял пластинку и открыл дверь подсобки. Оттуда дохнуло жаром. Калинин сказал:

– Вы-то сами соблюдаете правила?

– Я их создаю.

Калинин махнул рукой и побрел к выходу. Нужно было глотнуть свежего воздуха. Он распахнул дверь ларька – и по пояс провалился в песок. Уделка исчезла. До самого горизонта тянулись барханы, по ним погонщики вели под уздцы верблюдов. Солнце таращилось с неба так, словно мечтало испепелить все живое. Калинин барахтался, пытаясь выбраться, но с каждым движением зарывался все глубже. Воздуха почти не осталось, песчинки хлынули в рот, и тут Калинин понял, что лежит на пороге ларька. Из колонок играла скорбная восточная музыка, голова раскалывалась. Жара доконала? Не хотелось даже разбираться. Он зашагал прочь.

* * *

В голове поселился пчелиный улей. Калинин сел на кровати, спрятал лицо в ладонях. Вспомнил Даньку Туманова, посиделки под музыку… Испуганно подбежал к компьютеру, включил. Все в порядке, на рабочем столе заветная папочка Krasnoe Leto, в ней десять дорожек. Поставить, что ли, проверить, как записалось…

В дверь позвонили. В спальне завозился Игорек.

На площадке стояла Света. Позади нее улыбался мужчина в дорогой одежде.

– Миш, приве-е-ет. Как там Игорек, проснулся? Знакомься, это Егор. – Калинин пожал руку, чувствуя, как в груди ворочается холодная змея. – Мы пройдем?

– Проходите.

Гости вошли. Игорек протопал из спальни в ванную. По пути пожал руку Светиному начальнику, улыбнулся.

– Как съездили?

– Круто. По реке сплавились, на квадроциклах погоняли, в веревочный парк зашли, твоя мама чуть не сорвалась, – прогудел Егор. По коридору разливался запах его одеколона.

– Круто! – впервые Калинин увидел, как у сына горят глаза.

– Но тебе еще рано так отрываться, небезопасно. Подрастешь – возьмем с собой.

– Заметано, – сын скрылся в ванной.

– Миш, может, мы пока чайку попьем? – Прежде чем Калинин успел возразить, Света сняла туфли. Егор с натянутой улыбкой проследовал за ней. Калинин поплелся за гостями, стыдясь старых обоев, скрипучих половиц, но главное – терпких запахов табака и сивухи, воцарившихся на кухне. Поленился вчера, не прибрался. В раковине возвышалась гора немытых тарелок, из мусорного ведра торчали бутылки, с пепельницы на столе валились бычки.

– Как голова, не болит? – Света зажгла конфорку, поставила чайник.

– Да я выпил-то…

– Я вижу. Не при Игорьке хоть? Узнаю, что он с тобой тут… – в голосе жены на мгновение прорезались стальные нотки.

– Да что ты. Он как Даньку увидел, сразу на улицу драпанул.

– Даньку?

– Ну да, Туманова. Ты его не знаешь, мы с ним недавно познакомились.

– Быстро же ты друзей заводишь. – Света с Егором обменялись усмешками. Калинин сжал зубы. К чему эта экзекуция? – Кстати, Миша музыкант.

– Неужто?

– Правда-правда. Он столько песен знает, Цоя, Кинчева, Шевчука. Только поет в основном по пьяни.

– Наверное, круто, если этим увлекаешься, – Егор пожал плечами. – Я как-то к музыке никогда не горел. Фон и фон. Мне интереснее в бассейне поплавать, мышцы после офиса размять.

– Умница! Игорь, ты там скоро?

– Сейчас, мам, – сын шмыгнул в комнату, через пять минут вышел одетый, накидывая рюкзак. Еще через пять минут квартира опустела.

Калинин сел за стол, спрятал лицо в ладонях. Надо бы убрать в доме, но не хотелось, не было смысла. Вот выкинет он мусор, отдраит квартиру до блеска, а что потом? Останется завод, на который он будет ходить год за годом. Пьяные дружки вроде Дани Туманова. И музыка – десятки исполнителей, многие из которых нужны только ему. И даже если сменить работу, окружение, то Свету и Игоря уже не вернешь. Это не предательство, просто они выбрали лучшую жизнь.

Мысли метнулись к пластинке, как к спасательному кругу. Музыка всегда остается с тобой. Она не заставит платить алименты, не сделает больно, но будет петь, когда ты захочешь. Калинин открыл морозилку, достал «неприкосновенный запас» – две бутылки, покрытые инеем. И направился к компьютеру, словно на плаху.

* * *

На ночной Уделке кипела жизнь.

Калинин шел между торговых рядов и не узнавал их. Пахло благовониями и восточными пряностями. Горячий ветер швырял в лицо песчинки.

Палатки работали. Калинин подошел к одной. Бирка на джинсах гласила: «Подтянут попу, уберут жирок, приворотят любого». На трусиках: «От нежелательной беременности». На пиджаке: «Одежда для успешных и влиятельных. Все конкуренты умрут». Показалось – или такой же был на Егоре сегодня утром?

– Что-то присмотрел, сынок? – Старуха с лицом, напоминавшим печеное яблоко, вынырнула из-под прилавка.

– Да я так…

– У меня для тебя специальное предложение…

– Спасибо, ни в чем не нуждаюсь, – Калинин побрел дальше.

Он почти прошел мимо книжной лавки, из глубин которой доносился непонятный стрекот, но взгляд зацепился за название: «Мертвые души, том второй, с комментариями автора». Что еще есть? «Талисман 3», «Гарри Поттер: 20 лет спустя», «Демонъ». Суровый лик, взиравший с обложки, привлек внимание.

Калинин взял книгу в руки, пролистал пару страниц.

– Если купите, нужно будет через три дня перепродать, – сказал человек аристократичного вида, возвышавшийся по ту сторону прилавка. Говорил он громко, чтобы заглушить стрекотание. – И другой пусть тоже перепродаст.

– Нет, спасибо, у меня мало читающих друзей.

И все же что там стрекочет? Калинин обошел лавку, заглянул в заднюю дверь. Увидел длинное помещение с рядами столов. За ними сидели согбенные фигуры. Сотни пальцев бегали по клавишам пишущих машинок и ноутбуков.

– Здесь вам не цирк, нечего глазеть, – охранник в серой форме загородил проход. Пришлось ретироваться.

Калинин пошел вдоль изнанки рынка, заглядывая в окна палаток. В целом ничего особенного – люди разных возрастов и национальностей что-то изготавливали.

В одном из павильонов висел телевизор, который показывал мультик «Аладдин». Калинин остановился посмотреть. Сюжет отличался от диснеевского. В этой версии багдадский воришка призвал джинна из фильма «Исполнитель желаний», пусть и мультяшного, но очень похожего на оригинал.

– Желаю выбраться из пещеры!

– Исполнено, – ухмыльнулся демон.

То, что произошло дальше, нельзя было показывать детям. Челюсть Аладдина широко раскрылась, открыв двойной ряд клыков. Суставы вывернулись под неестественными углами, на пальцах выросли когти. Из-под лопаток выпростались два кожистых крыла. Чудовище, обезумевшее от боли, ворвалось в город, разрывая на куски невинных жителей. Калинин сглотнул желчь, подкатившую к горлу.

– Заходите, сейчас начнется самое интересное, – позвал голос из глубины павильона.

Присмотревшись, Калинин увидел плюгавенького старичка. В темноте глаза продавца казались черными пуговицами.

– Нет уж, я люблю оригиналы, – Калинин направился дальше.

– Не сейчас, так в другой раз, – раздалось вслед. – Сюда все возвращаются.

Нужно было выбираться из этого чертового места. Калинин пошел обратно, но дорога издевалась, заводила в дебри рынка. Ноги вязли в песке, которого было хоть отбавляй. Мимо проплывали палатки, продавцы провожали Калинина голодными взглядами.

Вместо выхода перед ним вырос знакомый магазин. Внутри было темно, только из подсобки лился красный свет. Калинин зашел внутрь, прищурился.

Помещение, в котором он оказался, было звукозаписывающей студией. Сиденье звукорежиссера пустовало, лампочки на микшерном пульте тускло светились. Окошко в рубке звукозаписи было темным. Калинин подошел к нему, щелкнул выключателем.

Загорелся свет, выхватил из темноты провода, развешанные по стенам, микрофонные стойки у дальней стены. В середине помещения сидел привязанный к стулу человек. Что тут происходит? Калинин дернул за ручку, но дверь не поддалась.

Странный блеск привлек его внимание. Калинин вперился взглядом в стол, который не замечал раньше. Тот располагался в углу рубки. Свет отражался от инструментов, лежавших на нем неровными рядами – щипцов, скальпелей, пил. Они были в засохшей крови; бурые брызги покрывали пол и стены. Внутренности Калинина свернулись в тугой комок.