Читать книгу "Свидетель"

– А и мог, – согласно кивнул Качур. – Говорил же тебе, в доме оставайся. Не послушал. Ладно еще, что тут укрытие нашел. Считай, повезло.

– Не объяснишь, что за чертовщина тут творится?

– Нет. Сам дойти должен.

– Ладно, – сказал Фомин, поднимая рюкзак. – Дорогу хоть покажешь?

– Конечно. Затем с тобой иду.

При свете деревня как будто съежилась. Дома приникли к земле, придавленные низким тяжелым небом. Вся улица просматривалась из конца в конец. И как тут можно было заплутать, уму непостижимо…

Они ненадолго остановились возле столба с рогатым черепом.

– А это здесь зачем? – спросил Фомин, не особенно рассчитывая на ответ.

– Чтобы чужие не прошли, – ответил Качур. – Те, кому не положено.

– Опять загадками говоришь, – попенял Фомин.

Качур только пожал плечами.

Они спустились по косогору в овраг. Ручей был узкий, Качур его просто перешагнул, а Фомин отчего-то замешкался. Ноги приросли к месту, словно требовалось шагнуть в бездну.

Качур, повернувшись спиной, стоял на той стороне. Просто ждал молча.

Фомин крепко зажмурился, сделал шаг. Это оказалось совсем нетрудно. На следующем шаге он открыл глаза. Качур неторопливо поднимался вверх по склону, ступая боком, как лыжник. Фомин двинулся следом.

Почти сразу за оврагом начинался лес. Не просто лес – жуткая, сказочная чаща. Качур вел Фомина по едва заметной тропе, вероятно, протоптанной неведомым зверьем. Совсем не похоже, чтобы в эту чертову глухомань захаживали люди. Разве только хтонические твари с непарным числом конечностей…

– Может, по нормальной дороге стоило пойти? – спросил Фомин.

– По нормальной дороге только до КПП дойти получится, – ответил Качур. – А там – охрана с оружием. У всех пропуска спрашивают. Есть у тебя пропуск?

– Нет.

– И у меня нет.

Они пробирались все дальше. Лес дичал, цеплялся крючковатыми лапами, грозил выцарапать глаза, содрать кожу, переломать ноги. Качур непреклонно пер вперед, словно лось. Фомин механически тащился следом, отставая на пару шагов. Ощущение пройденного расстояния он давно потерял. И другие ощущения, кажется, тоже. Обронил, как бумажник в метро, и сам не заметил когда…

Качур остановился. Внезапно, Фомин едва не уткнулся ему в спину.

– Потише, – негромко сказал Качур. – Мы уже рядом.

Фомин посмотрел поверх его плеча. И впрямь, лес впереди редел, в просветы между деревьями виднелся забор из сетки-рабицы.

– Значит так, – проговорил Качур, – поясняю диспозицию. Я тебя к дальнему углу привел. Вон там, под забором, лаз есть, через который звери на территорию пробираются. До бывшего офицерского дома, где теперь лаборатория, отсюда примерно километр. Живые есть только там. На территорию они обычно выходят раз в день, для контрольных тестов. А так в основном через камеры наблюдают.

Бегло глянул на Фомина, опять не задержавшись взглядом.

– Готов? Тогда скинь рюкзак под елку, и пошли.

Чем ближе они подходили к забору, тем сильнее морщился Качур, и Фомин не сразу сообразил почему. Остановившись возле забора, Качур указал Фомину на прорытый зверями подкоп.

– Полезай.

Опустившись на четвереньки, Фомин протиснулся в узкий лаз. Выбравшись из ямы по другую сторону забора, он не стал дожидаться провожатого, пошел дальше. Что-то влекло его вперед. Натурально тащило. Любопытство? Нет, нечто иное…

Наконец он был там, куда так стремился попасть. На таинственной ферме трупов. В зловещем царстве распада.

Повсюду, насколько хватало глаз, лежали мертвые тела. Много тел, десятки. На бывшем плацу, на спортплощадке, на полосе препятствий. В разных позах – навзничь, ничком, на боку. Разной степени разложения. Кишащие червями, сочащиеся гнойной жижей. Почерневшие, раздувшиеся – и иссохшие до скелета. С обглоданными лицами, с выеденными внутренностями. У некоторых недоставало конечностей.

Здесь должен был стоять адский смрад, здесь даже трава пожухла от пропитавшего землю трупного яда. Но странное дело – Фомин не ощущал гнилого запаха падали. Ни запаха, ни отвращения – ничего. Абсолютно ничего. Все чувства притупились, причем уже давно.

Мимо Фомина прошагал Качур, его лицо скрывала маска респиратора. Он спустился в низину, где прежде был стрелковый полигон. Теперь там рядами стояли продолговатые короба из мелкой проволочной сетки. Качур остановился возле крайнего, жестом поманил Фомина ближе. Когда Фомин подошел, Качур ногой опрокинул короб набок, явив взору разлагающийся труп.

– Смотри, – велел Качур глухим, утробным голосом. – Ведь за этим сюда шел.

Фомин не мог ослушаться. Смотрел на страшное лицо в багровых отеках, на оскаленные зубы, на промятый с левой стороны череп. В пустой глазнице что-то шевелилось. Белесое, гадкое…

Фомин вскинул руки, схватился за голову, закрываясь. Но поздно, слишком поздно. Тяжкое осознание обрушилось на него могильной плитой. Нет, завопил он безмолвным криком. Не может быть. Такого просто не может быть. Вот же он я. Стою прямо тут, смотрю в лицо смерти…

Качур приладил короб обратно.

– Вот как оно бывает, – молвил он, ненадолго стащив с лица маску, как снимают шапки на кладбище. – Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются.

Теперь Качур смотрел на Фомина прямо, взгляда не отводил.

– Ну что, нагляделся? Тогда пошли-ка отсюда, пожалуй. Не то сейчас набегут эти, некроманты новоявленные, объясняйся еще с ними. А мне, понимаешь, не с руки.

Фомину было все равно. Он покорно побрел вслед за Качуром обратно к звериному подкопу. За забором провожатый направил Фомина на тропу.

– Тебе в ту сторону. Иди по тропе, никуда не сворачивай, она прямо к реке выведет. На берегу найдешь лодочника. Отдашь ему в уплату свой рюкзак и все, что в рюкзаке. Лодочник перевезет тебя на другую сторону. Все понятно?

– Разве ты со мной не идешь? – спросил Фомин. – Ты же вроде как мой проводник.

– Куда было надо, я тебя довел, что требовалось – показал, – сказал Качур. – Дальше уж как-нибудь сам. А мне в тот край пока не надо, у меня еще тут дела есть.

– И у меня есть.

Качур покачал головой:

– Нет. Теперь уже нет.

Фомин и сам понимал, что никаких дел у него здесь больше не осталось. Финальный гештальт закрыт, задерживаться незачем.

И все-таки он медлил.

– Не робей, – ободрил Качур. – Ступай, тебя там уже заждались.

– Ладно, – сказал Фомин. – Бывай тогда.

И пошел по тропе, которую указал проводник.

Кто его ждет на другой стороне, Фомин не спросил.

Догадывался.

Саша Нефертити
Тишенька

Хозяйка вся дрожит и снова плачет.

Часто плачет она сейчас. Беспокоится Тиша: вьется, вьется вокруг, топочет по кровати, перебирает толстыми лапами.

– Серёженька, вызови мне скорую!

Этот заглядывает, вносит с собой дурной луковый запах, и Тиша застывает не мигая, готовый задать стрекача: руки у этого тяжелые, а уж от ног только успевай уворачиваться.

– Что, опять? Сколько можно уже? Ты недавно из больницы.

– Серёженька… Серёжа… Бха-быхх-быхх…

Хозяйка снова издает тяжелые звуки. Тиша не вздрагивает – привык. Сидит и смотрит на всех глазами желтыми.

– Тебе надо – ты и вызывай!

– Не могу я! Знобит – пальцами не попасть. Пыталась. Кхы-кхы-быхх… И говорить тяжело.

– Задолбала уже со своими болячками! Ночь на дворе. Сначала звонить, потом ждать незнамо сколько. Ляжешь – разбудят. Нет уж, терпи до утра! Авось не помрешь.

Этот гремит на кухне посудой, двигает, булькает, снова в комнату заглядывает:

– Я – спать! Опять твой Огрызок на кровати! Даже кота воспитать не можешь!

Бурчит зло, утаскивается из комнаты.

Хозяйка дергает ручку на тумбочке рядом с кроватью. Дергает, дергает. Тумбочка старая, поскрипывает, а все не отдает ящик.

Она падает на подушку, дышит, стонет, снова: «Бха-бху-быхх…» Шепчет:

– В больницу бы… Тишенька…

Тиша рядом ластится, тычет головой в подмышку, уговаривает:

«Не надо туда хозяйка, не надо. Когда ты в прошлый раз так говорила, понаехали белые люди, чужие, вонючие. Увезли тебя, оставили меня одного с этим. Этот злой, он еды не дает, он швыряет так, что долго потом болит внутри, лижи не лижи ударенные места. Да и ты худая оттуда пришла, все отлеживаешься, мало ласкаешь Тишеньку.

Ах, как хорошо было до этого! Жили мы с тобой, милая моя, душа в душеньку, сидели вечерами смирно, добро, ты бока мои шерстяные гладила, я тебе песни пел мурлычные. И звуки эти странные ты не издавала».

Хозяйка приподнимается, снова ящик дергает. Тот выдвигается чуть, на ладошку, а хозяюшке того и надо: чтобы ладошка пролезла и шуршащие штуки оттуда достать. Хочет она белые горошинки из них выдавить и проглотить, да дрожат руки, горошинки не выскакивают.

– Серёжа… Серёжа… – слабым голосом зовет она и снова на подушку падает.

Плачет бессильно.

Тиша шершавым языком ее щеку лижет:

«Не надо нам Серёжу, не надо больницу, не надо тебе штук этих белых. Лежи моя хорошая, отдыхай, песни кошачьи слушай».

Всхлипывая, хозяйка тянет руку к шнурку от лампы. Хороший шнурок, шишка на конце железная, ее так приятно лапой бить туда-сюда. Но сейчас хозяйка дергает шишку и свет гаснет.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая в платок густое и пахнущее кровью.

Тиша в темноте мигает, ложится ей на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

– Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! – выдает хозяйка, трясется вся.

– Урр-мырр-мырр-мрр, – запевает Тиша.

– Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! – громко звучит в ночи.

– Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, – вибрирует в ответ.

– Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! – Грудь у хозяйки ходуном ходит.

– Мур-урр-мур. Мыррр. – И лапами мнет под ключицей.

– Гха-бхым! Кха-пхум. – Глаза у хозяйки закрываются.

– Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. – Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.

– Кхм! Кхм. Кхм. – И грудь слегка вздымается.

– Мыррррр-ырррррр-ыррррр. – Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.

– Гых. Кхм.

– Мыррррр. Мыррурррррр. – Котовья песня негромкая.

– Кхх, – колышется воздух.

– Муррк.

Тихо в ночи, спокойно.

Спит-поспит хозяйка, дремлет и Тиша на ее груди.

Утром белого человека позвали, да одного, нестрашного, не того, который увезет в неведомую «больницу», а того, что часто сюда захаживает. Запах неприятный от него, а сам добрый, знает его Тиша, встречает, хвост вверх держит.

Сидит белый человек, улыбается, трубки к хозяйкиной груди прикладывает, кивает.

– Надо же, какое у вас улучшение!

– Ох, и не говорите, Семён Иваныч! А вчера думала, что все: такой приступ страшный был, аж скорую не вызвать, так знобило, такой кашель, да с кровью. Весь платок измазала.

– А в легких чисто, как никогда! Видно, вы кризис перенесли, и дело резко на улучшение пошло. А там, надеюсь, и на ремиссию повернется.

В дверь заглядывает этот, зыркает злобно:

– Здрассьте. Ну, оклемалась?

– Да, нормально все, спасибо, Серёжа.

– Угу.

Этот уходит и шепчет за стеной: «Оклемалась, зараза. Я уж надеялся…» И плевок.

Хозяйка с белым человеком ничего не слышат, а у Тиши слух тонкий, кошачий.

Дверью пришлый не хлопает, закрывает за собой вежливо. Лежит хозяйка в кровати, улыбается, щеки румянятся. Чуется, что вскочить ей хочется, проверить легкость ног, да боится пока.

Плохо Тише, медленный он, лапами с трудом перебирает. Вымурлыканная болезнь внутри змеей сидит, травит потихоньку. Ну да ничего, ничего, выдавит он ее, только потерпит чуточку. Плетется к этому, о штаны его боками трется.

– Ты чего это, Огрызок, переметнулся?

Мурчит Тиша, натужно, громко. Добрый, смирный. Погонит этот – убегает быстро, пока не ударили, позовет – возвращается. Суп кислый налили – съел и тарелку вылизал, смотрит с благодарностью. Рыбу сухую соленую с хохотом в миску кинули – тоже съел, косточками захрустел.

– Я ж говорил, что ты кота зазря балуешь: курочки ему, печенки, корма хорошего. Вон, вишь, жрать по-настоящему захотел – так все слопал, не поморщился.

Рот у Тиши дерет от соли, пить охота, в лапах силы почти не осталось, но он все ластится.

– Ой, и правда, Тишенька, ты сегодня совсем меня забыл что-то.

Семенит Тиша украдкой, белым лбом под хозяюшкину руку тычется – и снова к этому под ноги.

А этот гладить не умеет, уши треплет, дергает больно, по носу щелкает:

– Что, Огрызок, признал, наконец, хозяина?

Терпит Тиша, жесткую ладонь в ответ лижет.

– А чего это ты на кровать ко мне полез? Нечего зверью по постели шастать!

Прыгает Тиша вниз послушно, бродит вокруг, намурлыкивает: «Пусти, пусти, добрый хозяин! Тепленький я, мягонький, убаюкаю тебя ласково, дорогого моего человека».

– Ладно, лезь. Но один раз, слышишь? У-у-у, Огрызок, морда наглая!

«Слышу-слышу, добрый хозяин. Конечно, один раз. Да я так, бочок погрею. Ну, вот лапку тебе на грудь сложу, лапку же можно?»

Этот бьет по выключателю рядом. Только кончик вонючей палки его светится красным. Потом и он гаснет. Темно, совсем темно. Лежит этот, пыхтит. Задремывает.

Тихо в ночи, спокойно.

Тиша глазами в темноте мигает, ложится весь на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

– Муррк.

– Кхх, – колышется воздух.

– Мырр. Мррур. – Котовья песня негромкая.

– Гых. Кхм.

– Мыррррр-ырррр-ыррр. – Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.

– Кхм. Кхм. Кхм! – И грудь слегка вздымается.

– Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. – Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.

– Гха-бхым. Кха-пхум! – Глаза у этого плотно закрыты.

– Мур-урр-мур. Мыррр. – Тишенька лапами мнет под ключицей.

– Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! – Грудь ходуном ходит.

– Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, – вибрирует в ответ.

– Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! – громко звучит в ночи.

– Урр-мырр-мырр-мрр, – запевает Тиша.

– Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! – выдает этот и трясется весь.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая на пол густое и пахнущее кровью.

Мурлычет Тишенька.

Саша Нефертити
Приобретение

– Валерий Саныч, а вы уверены, что не хотите его восстанавливать? Как-никак историческое строение.

Виктор с сожалением оглядел старинную дачу. Деревянные башенки «под русский терем» казались пьяными шатунами, которые склонились друг к другу, решив пообщаться, а покоцанные окна с резными наличниками многоглазо смотрели кромками битых стекол. Молодой архитектор с надеждой повернулся к заказчику.

– Не стоит, Виктор, не стоит, – ответил тот.

– Может, как-то частично?

– Комиссия признала этот дом не имеющим исторической ценности.

Архитектор кивнул с почти бесшумным вздохом.

– Умм… Понимаю. Жаль, жаль…

Валерий заправил пальцы за ремень брюк, туго натянутый на животе, покачался на мысках сапог.

– Виктор… Я понимаю вашу профессиональную любовь к старине. Но, между нами… Люди, владевшие этой дачей, не оставили следа в истории – ни области, ни поселка. И… – рядом никого не было, но новый землевладелец понизил голос, – …администрация просила меня побыстрее застроить участок. У них нет средств и возможностей, чтобы в этом глухом углу восстанавливать старинный особняк. Даже не особняк – деревянную дачу. Да и состояние какое!

– Нууу… – протянул архитектор. – Фундамент кажется крепким. Видимых разрушений нет.

– Вот именно – видимых! А что там внутри конструкции? А стены? Да эти несущие стены могут вынести разве что мозг новому владельцу.

– Это да… Ну, тогда на завтра заказываю бригаду и экскаватор, будем разбирать! И я, Валерий Саныч, аккуратно наличники и конек с этим петухом сниму, их тут в музей зодчества пристроить можно, хорошо?

Постояли, покурили, мысленно провожая щербатое деревянное кружево в последний путь. Потом развернули план будущего загородного дома – минималистичного, с плавными линиями, вписанного в ландшафт. Потыкали в бумагу пальцами, покрутили-примерили, крепко пожали руки, и Виктор уехал.

Валерий Саныч же по-хозяйски двинулся по немаленькому участку, бормоча: «А вот здесь баньку поставим. Сейчас в моде барнхаус. Будет у меня бань-хаус! А вот эту березку, – он попинал тощее деревце, – спилим. У дома что за кусты? Крыжовник, что ли? По старой дворянской традиции? На фига мне крыжовник? Экскаватор не проедет. Тоже спилим!»

В доме что-то затрещало и ухнуло.

Валерий Саныч был человеком, пуганным жизнью, закаленным, потому даже не вздрогнул. Цокнул языком:

– Дааа, совсем домина разваливается, по швам трещит! – И продолжил обход, бурча под нос: – Так, скважина, говорят, на участке потенциально неплохая. Почистить, кольца поменять. И даже примитивный водопровод!

Домохозяин потоптался вокруг колодца, потрогал огромный ржавый насос. Поплевал на руки, крякнул, нажал на рычаг. Посыпалась ржавая крошка. Попробовал дожать.

– Вхыыыы… Вхыыы, – скрипуче и безрезультатно заныл механизм.

Валерий Саныч сдался, обтер ладони о джинсы, пробурчал:

– Да, этого и стоило ожидать. Интересно, как водопровод в доме устроен? Бочка под крышей?

Мужчина принялся подниматься на крыльцо. Доски тут же заскрипели, пошли волнами. Перила под мясистой ладонью заходили ходуном, и домовладелец отдернул руку. Крыльцо обрело голос: казалось, ступени пытаются сказать какое-то слово.

«Высст, высст», – пело при каждом шаге.

«Оооо-виии!» – дополнила дверь.

Внутри неожиданно оказалось просторно и светло, даже в наступающих сумерках. Валерий Саныч очутился в большой зале с остатками росписей: вдоль потолка лентой вились, затейливо сплетаясь, усики гигантской земляники, а в простенках красовались сказочные птицы. Потемневшие витые деревянные колонны держались прямо и гордо, прикидываясь гигантскими косами от пола до потолка. Валерий Саныч погладил одну, и тут же, ойкнув, поймал занозу. Вытащил зубами.

Перед глазами возникло странное мельтешение: фантазия подкидывала то барышень в светлых платьях, играющих между этими колоннами в салочки, то ухмыляющегося художника, со стремянки выводящего земляничный узор, то семейство в обширной столовой, лакомящееся из хрустальных розеточек крыжовенным вареньем. Валерий Саныч потряс головой. Придумается же! Ну да, неудивительно, в этакой-то старине…

С сомнением подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, покачал столбики перил, посмотрел на темнеющий проем и решил от греха подальше не лезть. Нашел помывочную. Чугунная ванна даже сейчас выглядела добротно, лишь покрытие посерело от времени и покрылось мельчайшей паутинкой, но все еще держало форму. Попытался покрутить краны, но они приржавели насмерть. Постучал, слушая тягучий звук.

В сливе что-то булькнуло. Валерий Саныч удивился – неужели его попытки прокачать насос подействовали? Снова стукнул. В сливном отверстии надулся водяной пузырь, лопнул, еще один, и еще. Забурлило фонтаном, выплевывая звуки:

– Брлвосст… тан… вииии!

– Воооост… анннн… вииии! – загудело в трубах.

– Чо?!

Валерий Саныч шлепнулся на затертый кафель.

– Чо? Ну здрассьте, глюки подъехали! Какое «восстанови»?

Зашкворчало в лампе под потолком. Свет неожиданно включился, несмотря на разбитую колбу. Замигал, погас, снова зажегся. От железной обрешетки светильника на стены легли клетчатые тени. Хлопнула дверь, осыпавшись чешуей старой краски.

Валерий Саныч тут же подскочил, дернул – безрезультатно.

– Вооостаноооовииии! – снова загудели трубы.

– Да ну тебя на хрен! – заорал мужчина.

Два раза дал по двери ногой, затем, отшагнув для разгона, все-таки выбил плечом из трухлявого косяка, вывалился в пространство коридора, залитое электрическим светом и ходившее ходуном. Вспомнив молодость, грузно кувыркнулся, кубарем докатился до входной двери, тоже закрытой, повторил фокус с плечом и рухнул с крыльца. Отбежал, оглянулся.

Особняк, казалось, нависал над новым хозяином, кренился вперед. Везде на первом этаже мигал яркий свет. Хлопала дверь, внутри гудело все то же:

– Вооос-ста-нвииии!

– Ты ошалел? – заорал владелец в ответ. – Какое «восстанови», трухлятина? Это ж сколько деньжищ на тебя уйдет? Я что теперь, на твои доски жизнь работать буду?

Дом затрясся, но Валерий Саныч уже взял себя в руки. Смачно плюнул, развернулся и, поглядывая назад, торопливо ушел в машину. Отъехав на триста метров, остановился на дороге. Выглянул, не выходя. Особняк смотрелся шипастым силуэтом на фоне темного неба. Стоял мертво, огни на первом этаже погасли. Вдруг одна из башенок медленно начала поворачиваться, зажигая в верхних окнах недобрый оранжевый свет.

– Да тьфу на тебя! Хрена теперь догонишь! – закричал владелец, показал спятившему терему неприличный жест и дал по газам.

Если бы психика Валерия Саныча была постройкой, то арматура внутри оказалась бы из железа с двадцатым сечением. Посему, приехав домой, он еще поругал жене оборзевшую собственность, составил подробный алгоритм сноса, после чего плотно и с удовольствием поужинал, принял дежурную стопочку и выкинул происшествие из головы. На боковую отправился спокойно и с засыпанием проблем не имел. Но все же, поскольку сон его был сном живого человека, случившееся пробралось-таки туда.

Снова он стоял на участке, изучая свое многострадальное приобретение в сумерках. Зеленоватые облака наслаивались друг на друга, теснились от горизонта. Дом, выросший вдвое по сравнению с реальностью, опять зажег в окнах злые оранжевые огни. Потом зашатался, наклонился, выдернул отмостку вместе с прилипшими за века каменными кусками фундамента из-под одного угла, из-под другого, сзади и быстро зашагал вперед. Неторопливо обошел нового хозяина по кругу. А потом принялся напрыгивать, клацая дверью. Крыжовниковые кусты выстроились шеренгой, окружили хозяина плотным колючим кольцом.

Валерий Саныч попятился раз, другой. А потом как-то остро осознал ирреальность происходящего и подумал: «Дом? А что дом? Собой-то я во сне могу управлять как хочу, это ж главное!» Сунул руку в правый карман джинсов, извлек оттуда большой серебристый топор. Прикинул, что одного маловато, и тут же вытащил второй из левого.

– Хааааа! – заорал он, присев и бросаясь на кусты. – Хааа, вот вам, вот!

Завращал тяжелым оружием во все стороны. Прореженные кусты скачками бросились наутек. Валерий Саныч, потрясая двумя топорами, развернулся к дому с диким криком:

– Я! Я твой хозяин! Слышишь, ты, домина старая!

Терем наскакивал, но Валерий вертел топорами, отбивая щепки с углов и руша перила крыльца. А потом его начали мелко трясти за плечо, женский голос разорвал сон: «Валера, Валера, ты чего? Ты что же так кричишь?» И все рассеялось, осталась только боль в предплечьях, как будто натруженных.

После ночных кошмаров Валерий бессовестно проспал до полудня. Кажется, первый раз за последние десять лет. Разбудил его настырный звонок.

– Валерий Саныч, прошу прощения, но сегодня мы ничего не сделали. И я на некоторое время выбыл из строя, – раздался в трубке какой-то придушенный голос.

– Виктор? Вы? Что случилось?

– Да глупость. Тут, понимаете, как вышло… Я залез сам откручивать наличники, а бригаду на конек послал. И, понимаете, все как будто ходуном заходило. Двое с конька упали на леса, где был я и еще один работник. В общем, все мы сейчас в травме. У меня – рука, у рабочих – у кого нога, у кого – лодыжка. На четверых три гипса и одно растяжение.

– Тьфу, пропасть! А экскаватор?

– Экскаватор я пока отменил. Все-таки надо разбирать под моим присмотром. Объект я доведу, не волнуйтесь. С завтрашнего дня буду на такси приезжать. И еще… Там, кажется, кто-то повандалил ночью: крыльцо обрушено, зарубки на углах. Охрану бы?

Валерий Саныч мерил шагами квартиру, ругался, плевался, заказал на завтра уже два экскаватора и до вечера искал рабочих на замену выбывшим, что в пик сезона оказалось нелегко.

Ночью сон вернулся. И все продолжилось с того места, где окончилось вчера: дом наскакивал, Валерий Саныч, в сновидении поджарый и мускулистый, махал топорами и орал:

– Я главный! Я твой хозяин! Я хозяин этого куска земли! Стоять! Стоять на месте, я сказал! Фу, плохой дом!

Тут он принялся выуживать из бездонных карманов огромную цепь с ошейником. Терем прыгал, выл, с каждым прыжком с него сыпались труха, щепки, он становился все меньше, меньше, пока не превратился в какую-то мелкую домообразную шавку, отчаянно пытающуюся укусить своего новоявленного хозяина за ноги острыми обломками крыльца.

На следующий день Валерий Саныч приехал на участок в крайне решительном настроении, самолично привезя и Виктора. Но сразу не задалось: как только на участок заехал один экскаватор, за ним обрушились старые ворота, обвалив кусок земли в канаву. Вторую машину пришлось развернуть.

И понеслось: падали на головы куски черепицы, под ноги прыгали кочки, при попытке зайти в дом вваливались ступени. Подъехавший экскаватор, еще только поднимая ковш, задел окно и оттуда вылетел кусок стекла – с такой силой, что перебил гидрошланг, оставив машину парализованной. Особняк только охал по слогам: «Восст… Аннн… Виии…» – и плевался собственными частями.

Красный от злости Валерий Саныч дал приказание разбирать вручную, но при попытке срубить конек щепки с него разлетелись шрапнелью. Двоих рабочих снова повезли в травму, на этот раз к окулистам. Виктор таращил глаза:

– Валерий Саныч… Дом как будто обороняется! Первый раз вижу такое!

Покоцанная бригада отчалила зализывать раны. Команда, приехавшая выручать экскаваторщиков, почесала в головах, поохала, потребовала заказать кольца в канаву, чтобы вытащить машину завтра, и тоже убралась восвояси, прихватив архитектора.

Оставшись один, Валерий Саныч встал на середину участка, вынул из кожаной сумки заранее заготовленные топоры, набычился и заорал на дом:

– Я все равно разберу тебя, скотина! У меня ресурсов – во! Цену положу тройную, пять экскаваторов привезу! Я аккуратно хотел, а ты?

Строение грозно зашаталось, как в первом кошмаре, попыталось выдернуть из земли правый угол. Валерий Саныч поднял топоры. Не такие красивые, как во сне, – обычные, правый покрупнее, левый поменьше.

Встал наизготовку:

– Ну, давай, попробуй! Ты – больше, я – изворотливей, да еще с оружием. А добьешься ты, предположим, чего? Пожрешь меня чутка? Покалечишь? Тоже в травмпункт отправишь? Ну, так, на худой конец, продам я этот участок – и что дальше? Тебя местная администрация разберет быстрее моего, им тут митинги защитников старины не нужны.

Дом замер, осел.

– Ви-ии! – жалобно скрипнули ступени.

Они с Валерием застыли друг напротив друга. Заморосило. Мелкие брызги на доме превращались в крупные капли, срывались с осколков стекол с жалостным звуком. По стенам потекли золотистые струйки смолы. Владелец опустил топоры, пожал плечами.

– Нуу… Ты в целом-то молодец, сопротивляешься. Уважаю такое. Можно сказать, достойный противник.

По крыше прошла черепичная рябь.

– Ладно. Я – домой. Отдохну, просохну. А завтра подумаю, что с тобой делать.

– Вии?

– Тьфу ты, сказал же – завтра!

Во сне они так и стояли, уставившись один на другого. На этот раз – одного роста, оба мокрые. Потом дом заскулил, ткнулся коньком человеку в плечо, задрожал.

– Пфф, хорошо еще тебе вилять нечем! – фыркнул Валерий Саныч и положил ладонь на черепицу.

А наутро опять приехал на участок один. Упер руки в боки. Оглядел вытянувшееся по струнке строение хозяйским взглядом.

– Ну что, халупка моя скотинистая… Будем тебя восстанавливать!