Читать книгу "Синар. Морские рассказы"

В окно, как и тогда, в Инчхоне, когда она уезжала от меня с «Леди Белла», виднелось её грустное лицо.

Она махала, так долго, насколько это было возможно, пока машина не скрылась за ближайшим поворотом.

Глубоко вздохнув и чувствуя громадную утрату в душе, я так и остался стоять на причале, глядя вслед уже уехавшей машины. В душе я чувствовал полное опустошение.

Я не знал, что мне сейчас делать и как себя вести, на этом темном и пустом причале.

Больше по привычке, я прошелся вдоль судна. Посмотрел марки осадок, но не запомнил их. Что делать, я не знал.

Воспоминания о только что уехавшей Инночке, ощущение её тепла, которое растворилось так быстро и мимолетно, всё не покидали меня. Как трудно переносить одиночество, свалившееся на тебя в одночасье.

Стараясь избавиться от этих чувств и стряхнуть их с себя, я поднялся на борт судна.

Слышался равномерный гул работающего дизель-генератора и вой вдувных вентиляторв в машинное отделение.

Поднявшись к себе в каюту, я сел на диван, который, казалось, всё ещё хранил Инночкино тепло и тупо смотрел в телевизор, где продолжалась та же музыка, которую мы слушали с Инной.

В бутылке оставалось немного вина, я вылил его в фужер и залпом выпил.

Тут раздался стук в дверь и вошёл Андрей Сергеевич:

– Что, Владимирович, тяжело? – тоже не весело поинтересовался он.

– Если честно сказать, то да. Какая-то тяжесть на душе лежит, – сознался я, постучав себя по груди.

– Да… – протянул капитан, – так всегда бывает, когда теряешь что-то очень хорошее. Ты особо не переживай. Сейчас окунемся опять в нашу жизнь и два месяца до конца твоего контракта пролетят как один день, – бодро начал он. – Пошли лучше ко мне, – предложил он и похлопал меня по плечу

Мы зашли к нему в каюту. Он достал из холодильника уже початую бутылку «Johnnie Walker Black Label» и поставил на стол стопки. Я сходил в себе каюту за орешками и, прихватив тарелку с фруктами, вернулся к капитану.

Устроившись за журнальным столиком, Андрей Сергеевич плеснул по стопкам виски и достал «Кока-Колу».

– Ну, – подняв стопку, с торжественными нотками в голосе, пожелал он, – давай выпьем за то, чтобы ей легко добраться до дома.

Выпив и закусив фруктами, я, зная местные законы, с сомнением сказал:

– Сначала ей придётся пройти таможню.

Но капитан уверил меня:

– Таможню она пройдет. Фарид побеспокоиться обо всём. Он, когда приедет на наш завтрашний утренний отход, расскажет, как она прошла таможню, – и ещё раз усмехнувшись добавил: – Давай лучше выпьем. Что голову забивать тем, что мы не в силах изменить?

Подняв стопки ещё раз, мы чокнулись и снова выпили.

Потом ещё долго сидели, разговаривали о жизни, о прошедшем месяце, Новом годе, Рождестве, о том, как произошло воровство, об обещаниях Мета и Амардипа.

Со смехом вспоминали о путешествии в Карачи и о том, как Андрей Сергеевич всё-таки купил шубу. Об этой шубе. Потом он вытащил её и показывал мне, что это за шуба, и мы вновь всё это обсуждали. На душе стало немного легче, время приближалось к часу ночи:

– Хватит, наверное, – я кивнул на бутылку, – завтра, – я посмотрел на часы, – вернее уже сегодня, надо рано вставать.

Капитан согласился со мной, потому что на семь часов утра планировалась перешвартовка к причалу, на котором предстоит испытывать уже поставленную стрелу.

Так оно и получилось, что утром подготовили машину, перешли к другому причалу, испытали стрелу и «Синар» поставили под погрузку.

Впереди нас ждали те же самые рейсы, та же самая напряженная жизнь моряков контейнеровоза.

Владивосток

Апрель 2016 г.

«Cинар Риау»
Жизнь судового механика

Глава первая.
Прилёт, приёмка дел

В салоне самолета раздался голос стюардессы, предупреждающий пассажиров, чтобы они пристегнули привязные ремни. Самолёт начал снижение при подлёте к аэропорту Дубай.

В иллюминатор уже виднелось зарево этого огромного, яркого города. Создавалось впечатление, что самолёт летит на восток, а не на запад и, как будто там, именно на востоке, всходит новое солнце и, возможно, начинается новый день.

Самолет должен пролетать над портом, над контейнерными терминалами, где сейчас стоял мой «Синар Риау».

Много раз такие же самолёты пролетали у меня над головой, когда «Синар» стоял на рейде Дубая. Мы, задрав голову, провожали их завистливыми взглядами, мечтая о том, что когда-нибудь окажемся на борту одного из этих самолётов и, покинув уже порядком надоевшее судно, вернёмся домой. Вернёмся туда, где нас ждут наши любимые и родные.

А сейчас я опять возвращался на свой «Синар» и смотрел, как самолет проходит над портом, где у причалов стояло несколько контейнеровозов. Над портом, который никогда не спит и в котором, сейчас стоит мой контейнеровоз.

Фирма всегда рассчитывала мой приезд так, чтобы я не жил в отеле, а напрямую из аэропорта ехал прямо на судно. Экономия! Даже и в таком незначительном случае, как приезд старшего механика на борт судна.

Самолет пролетел порт и начал снижение. Пролетев над сияющим городом, он сделал круг над аэропортом, выровнялся, и под колёсами завибрировала долгожданная взлётная полоса. Пассажиры захлопали в ладоши, знаменуя удачное, счастливое приземление и окончание полета.

Достав портфель с багажной полки, я вместе со всеми пассажирами приготовился к выходу из самолета.

В трубе, соединяющей самолёт с аэропортом, сразу почувствовалось, что мы находимся именно в Эмиратах. В Москве, откуда я сегодня улетел, на улице было плюс восемь градусов тепла, хоть и светило солнышко. Зато здесь, даже несмотря на то, что сегодня двадцать пятое сентября, температура зашкаливала далеко за тридцать. Из трубы пахнуло жаром и духом горячего города. Но это было только первое мгновение.

Войдя в здание аэропорта, где кондиционерами поддерживалась нормальная температура, я сориентировался куда идти. По указателям нашёл путь, ведущий к выходу, и пошёл на таможенный контроль. Зарядил телефон дубаевской симкой и набрал номер Фарида.

Фарид, как всегда, был весел и в хорошем настроении:

– Хэллоу, чиф! Не жди меня у входа. Я ещё должен встретить филиппинского кадета, который поедет на судно вместе с тобой. Выходи, бери багаж, сиди и жди меня в зале отлёта. Я там тебя сам найду, – протараторил он в телефон.

Ну, и что делать? Хорошо. Пройдя в зал получения багажа, я нашёл свою сумку и пошёл на таможенный контроль. Там мне поставили печать в паспорте и, выйдя в зал ожидания, где толпились встречающие, перешёл в здание отлёта, как и сказал мне Фарид.

Время было уже далеко за полночь. Особенно если учесть, что во Владивостоке сейчас восьмой час утра, то меня, естественно, клонило в сон. Я сел и через пять минут почувствовал, что куда-то уплываю. Скорее всего, так и случилось, что заснул, а проснулся только от того, что Фарид толкал меня в плечо. Рядом с ним стоял маленький, щуплый филиппинец.

Фариду я был очень рад – жизнерадостный, вечно улыбающийся пакистанец. Круглое лицо обрамлено чёрной бородой. Он не носил никаких атрибутов, подчеркивающих, что он мусульманин, – ни шапку, ни брюки, – а одевался по-европейски.

Фарид, как всегда, улыбался и над своими шутками сам смеялся громче всех. Мы поздоровались за руку и он, по-прежнему также лучезарно улыбаясь, показал на щупленького мальчишку:

– Знакомься. Это твой кадет.

Я посмотрел на пацаненка, который стоял рядом с ним. Мама дорогая! Им оказался худенький, тщедушный мальчишка, на вид лет четырнадцати, ростом с метр и, примерно, пятьдесят пять сантиметров сверху. Не скрывая своего разочарования, я поинтересовался у Фарида:

– И он будет работать в машинном отделении?

– Да. Он будет учиться. У него есть все документы, позволяющие ему работать на судне. Он хорошо окончил мореходное училище в Маниле.

Кадет улыбался во весь рот, изображая радость от встречи на своём маленьком, миловидном жёлтом личике. Протянув мне руку, он важно поздоровался:

– Доброе утро, чиф. Я – Джон.

Доброе утро, так доброе утро. Я поздоровался с ним. Ручонка была маленькая и тоненькая. Она утонула в моей ладони и я, опасаясь, что сейчас раздавлю или оторву её, только слегка прижал эту нежную ладошку.

Мне представилось, как мы будем отдавать гайки на крышке главного двигателя. Кувалда весила двадцать пять килограммов, ключ – килограммов пятнадцать. А в этом кадете от силы килограммов сорок. Я даже представить себе не мог, как он будет махать кувалдой, чтобы ударить ею по ключу для откручивания гаек. Тут же представилось, как он полетит вслед за этой кувалдой после первого замаха. Вот это проблема. Ну, ладно. Если хозяин разрешил, значит, будем учить этого кадета работать.

Вообще-то Питер Борчес (по-русски Петя Борщёв, как мы его в шутку называли) тщательно набирал команду для своих судов. Перед тем, как послать очередную замену, он тестировал каждого филиппинца у себя на острове.

***

Недавно Питер купил небольшой островок на Филиппинах. Там у него было ранчо. Раз в неделю он летал на этот остров на собственном самолёте и контролировал тех, кого он отобрал для работы на судах. Там он их проверял и дополнительно обучал. От него всегда приходили исполнительные и старательные моряки. Конечно, их приходилось доучивать. И это предстояло делать нам, моей машинной команде, в которой были только я, как старший механик, второй механик, третий механик и электромеханик. Из рядовых – фиттер (это по-русски – токарь-сварщик в одном лице) и два моториста филиппка. Значит, сейчас одного моториста уберут, а вместо него будет этот кадет.

Долго же я добивался, чтобы у нас был электромеханик, потому что в предыдущем рейсе было очень много поломок на грузовых кранах на выгрузках в Индии. Хозяин потерпел большие убытки из-за простоя и ремонта этих полностью электрических кранов и, чтобы избежать в дальнейшем таких расходов по вызову крановых специалистов из Франции или Дели, он расщедрился на электромеханика. Но одной рукой он дал, а другой рукой загрёб. Вместо моториста он прислал кадета. У того зарплата в три раза меньше, чем у моториста. Этим и компенсировалась зарплата электромеханика.

Ситуацию на судне объяснил мне Вова (Он был из Кривого Рога). Сейчас он исполнял обязанности второго механика. Мы с ним постоянно переписывались по e-mail во время моего отпуска.

Третьим механиком был Славик (Из Мариуполя). Славик – это было нечто! Когда он впервые появился в ЦПУ, то у меня пропал дар речи. Высокий худющий парень с длинными волосами, и косичкой, перехваченной резинкой. В джинсах в облипочку и из ворота, широко распахнутой рубахи, виднелась огромная серебряная цепь толщиной в палец. На ногах остроносые ковбойские сапоги на высоком каблуке из кожи какого-то экзотического животного. Увидев это чудо, я невольно сел и долго разглядывал этот феномен. А парень, ничуть не стесняясь, отрекомендовался:

– Славик, ваш новый третий механик.

Если судить по его виду, то можно было предположить, что его главной задачей на контракте будет не ремонт и обслуживание механизмов, а исполнение роли главного поп-певца ансамбля металлика, который он собирается создать на судне. Это было год назад.

Дядя Саша – электромеханик и пасечник (дядя Витя) – фиттер стояли, тоже открыв рты, наблюдая за этим чудом. Видя фурор, который он произвёл, Славик извиняясь проговорил:

– Чемодан ещё не прилетел, где-то потерялся, но агент обещает привезти его до отхода. Поэтому переодеться не во что.

Увидев его, дядя Саша с пасечником тут же подскочили ко мне:

– Владимирович, не переживай, да справится он со всеми делами. Он же наш, мариупольский. Мы его хорошо знаем, – при этом пасечник, достав свою знаменитую баклажку, немного плесканул в мой чай её содержимое. Я отпил глоток, встал и протянул руку Славику:

– Ну, посмотрим на твой вид, когда ты получишь чемодан, – дядя Саша с пасечником тоже были рады, что ситуация разрешилась и баклажка опять пошла по кругу.

У этой баклажки тоже была своя история.

***

В том рейсе капитан-австрияк решил объявить на судне пьянству бой. Судно тогда ходило только по Персидскому заливу. В каждом порту захода обязательно был магазин duty free. И мы этим пользовались с успехом. Но капитан запретил приносить спиртное на борт. Один раз он даже отобрал у третьего механика и второго помощника водку, и заставил их отнести её обратно в магазин и сдать там. Сам же он стоял у трапа и проверял каждого, кто приходил с берега.

Мы были очень расстроены этим вопиющим решением. Пасечник сидел на корточках, понурив голову в ЦПУ, опершись спиной на ГРЩ. У него от горя даже пропал дар речи. Почему пасечник? Да потому что в свободное от работы время, он говорил только о своей пасеке, мёде, пчёлах и обо всём остальном, что было связано с его пасекой. О работе он тогда абсолютно забывал и пел свою песню про пасеку, что тот глухарь на току. Иногда стоило большого труда, чтобы вывести его из транса песен о пасеке.

Я с интересом смотрел на расстроенного и огорчённого фиттера. Тяжко вздохнул, он поделился воспоминаниями с, пристроившимся рядом с ним дядей Сашей:

– У нас на заводе один раз ой как вохра злобствовала по части алкоголя. Но мы надевали под телогрейки ремни и вешали на них, на груди плоские фляжки с водкой, которую покупали в магазине за проходной. Никого не поймали. А вохра даже и не догадывалась, что у нас под телогрейками были фляжки.

– Да… – протянул дядя Саша. – Но где же ты возьмёшь сейчас такие плоские фляжки? – печально качал он головой.

Я держал в руках банку вишнёвого компота и ложкой выковыривал оттуда ягодки.

– Да вот же вам фляжка. Возьмите, сожмите её, приварите новые донышки. На верхнем донышке сделайте крышку с резьбой. Сбоку сделайте крючок и вешайте себе под комбез, как хотите. Ни одна собака не унюхает, не то, что мастер.

От простоты решения проблемы дядя Саша с пасечником подпрыгнули и моментально исчезли из ЦПУ. К концу рабочего дня в ЦПУ с гордым видом заходит пасечник и протягивает мне готовую фляжку.

– На, Владимирович, зацени, – гордость за совершённую работу так и фонтанировала из него. – Так что бутылочка «Столичной» нам уже обеспечена.

Взяв в руки это произведение искусства, я повертел его в руках, и огорчил пасечника:

– Классная работа, только вот семьсот граммов твоей «Столичной» сюда не войдёт.

– Как не войдёт? – возмутился пасечник. – Ещё как войдёт! Смотри, вот на ней же написано – восемьсот грамм. Даже запас ещё останется.

– Не войдёт, – повторил я ему. – Ты же площадь дна уменьшил? Уменьшил. Значит, и объём уменьшил.

Я повертел фляжку в руках и вернул её пасечнику. Но тот не понимал, о чём я ему толкую.

– Да не войдёт туда твоя бутылка, – ещё раз повторил я, посмотрев в его, ничего не понимающие глаза.

Затем, видя, что он меня вообще не понимает, я взял мерный стакан, налил туда семьсот пятьдесят миллилитров воды и начал переливать её во фляжку. Перелилось миллилитров четыреста, а остальное так и осталось в стакане. Пасечник вновь, ничего не понимая, стоял с разинутым ртом. Но тут в ЦПУ влетает дядя Саша, хватает фляжку в руки, вертит её в руках и с недоумением смотрит на понурого фиттера:

– Что произошло? Чего ты такой недовольный? – он с тревогой посмотрел на своего друга.

– Не влезет в неё бутылочка, – чуть ли не плача пожаловался несчастный дядя Витя.

– Конечно, не влезет, – безапелляционно подтвердил дядя Саша. – Ты же площадь основания уменьшил? Уменьшил. Значит, и объём уменьшил, – но над пасечником не надо было смеяться, поэтому он, не выдержав стресса от полученной информации, заорал:

– Ты мне тут не умничай со своими формулами, ты мне лучше скажи, куда эти триста грамм делись?

Глядя на эту сцену, я захлёбывался от смеха, а расстроенный пасечник махал руками и изрыгал маты. Вежливый и интеллигентный дядя Саша пытался на бумаге рисовать эскиз новой фляжки и формулами пытался доказать пасечнику, куда делись триста граммов.

В конце концов, я не выдержал напряжения этого концерта и выпроводил двух ожесточённо жестикулирующих друзей в токарку.

А на следующий день пасечник сделал уже две фляжки и продемонстрировал мне их вместительность с помощью того же мерного стакана. Вмещалось в них по семьсот пятьдесят миллилитров. Так что мечта о проносе на борт бутылочки «Столичной» становилась осуществимой.

***

Да, баклажка тогда сгладила остроту ситуации со Славиком. Но за этот год Славик оказался полной противоположностью вида, с которым он появился на судне.

Волосы он, конечно, не остриг. Цепи, конечно, не перестал носить. Но работал изумительно. Он был прирождённым механиком, грамотным и думающим специалистом. Поэтому через пару лет я выдвинул его во вторые механики, а потом он уже и сам добился того, чтобы стать старшим механиком.

У Славика было две мечты – построить дом в Севастополе и посадить для его охраны во дворе двух гепардов. Сейчас я точно знаю, что первую свою мечту он выполнил, а вот про вторую – сомневаюсь. Да и что это за мужчина без мечты? Она обязательно должна быть у каждого из нас. Если её не будет, так о чём же мечтать тогда? К чему стремиться?

Вова очень подходил к должности второго механика. До любой, даже самой незначительной мелочи, он всегда докапывался сам. Его не надо было ни от чего отвлекать. Он был полностью самостоятельный механик, которому лишняя опека не нужна. В трудных ситуациях, конечно, нужен был совет и помощь, но свою работу он всегда делал сам и не позволял никому влезать в его дела. Меня стиль его работы устраивал. Мы с ним жили очень дружно. Я потом рекомендовал его в старшие механики, и мы с ним в дальнейшем так и работали на «Синаре» четыре месяца через четыре, пока Нейтзель (хозяин судна) не продал «Синар» индонезийцам.

Вова мечтал купить себе крутой джип и переехать в Одессу. И это у него вскоре получилось.

***

А на судне меня ждал Иванов, который подменял меня на время моего отпуска. Я возвращался на судно в ужасе, потому что Вова сказал мне по телефону, что Иванов сидит целыми днями в каюте, играет в карты и ждет, когда я приеду его менять. Подошли моточистки двух цилиндров на главном двигателе, а он не собирается их делать. Моточистку динамке тоже делать не хочет. Всё откладывает на меня. Ждёт, что я приеду, как штатный старший механик и начну это делать сам. Я это знал и был готов работать, но мне очень не хотелось вновь увидеть этого Иванова. Но что же делать? Я решил возвращаться, поэтому это будет мой третий рейс на «Синаре».

Перед новым назначением я подумал и решил:

– Ладно. Поеду, поработаю. Зачем искать журавля в небе?

На «Синаре» мне было нормально. Зарплата неплохая. Хозяин, немец, мистер Нейтзель – нормальный мужик. Хоть ему и было около семидесяти, но это был живой, бодрый, понимающий механик. В своё время он долгое время работал старшим механиком на немецких судах. Сколотил небольшой капитальчик и исполнил свою мечту. Купил собственный пароход, который теперь числился за компанией «Лубека».

Высокий седой немец, очень жизнедеятельный и доброжелательный. Я никогда его не спрашивал, что он делал во время войны и как он перенес её, потому что это, наверное, было бы неудобно. Во всяком случае, этот вопрос, между нами, никогда не поднимался. Мы его всячески избегали и очень благожелательно, относились друг к другу. Он был доволен моей работой, потому что всё, что ни делалось, всё делалось с его разрешения и согласия. Я ему предлагал решить возникающую проблему. Допустим, надо было делать моточистку. Он подтверждал:

– Да, хорошо. Всё ясно. Делайте.

Мы делали работу, я ему докладывал результат, посылал фотографии и отчеты. Он был доволен, и поэтому он согласился взять меня на этот контракт снова. Тем более, я договорился, что буду работать четыре месяца через четыре, начиная с этого контракта и компания с этим согласилась.

***

Но тут, когда я подержал в руках ручку этого филиппинчика, Фарид увидев мои расстроенные глаза, ободрил меня:

– Ничего, чиф, не смотри, что он маленький, зато он юркий, он во все дыры сможет залезть. Ты не волнуйся, он сам желает работать как можно больше, – на что я, пожав плечами, ухмыльнулся:

– Ну, ладно. Будет работать, так будет работать. Поехали. Нас, наверное, уже ждут.

Я посмотрел на часы – да, поспал я в ожидании Фарида часа два. Был уже четвёртый час ночи. Если бы я спал так на одном из наших вокзалов, то точно, остался бы и без сумки, и без денег. А тут ничего. Всё моё – при мне.

С Фаридом мы вышли из аэровокзала и, спустившись на лифте, покатили чемоданы на стоянку, где он оставил машину.

На стоянке стоял его служебный «Мираж», в который мы сложили вещи.

Тишина улиц ночного Дубая поражала. Если днём здесь все кипело, особенно в вечернее время или в ранее утреннее, то сейчас, ночью, ехать можно было свободно и легко, поэтому Фарид нёсся по пустынным улицам города.

Но тут, когда на светофоре загорелся красный свет Фарид, как и положено, остановился. Увидев это, я рассмеялся и рассказал Фариду анекдот о джигите.

– Кто такой джигит? – не понял меня Фарид.

– Храбрый молодой человек, типа ковбоя, – попытался объяснить я.

– Ну-ка, расскажи, – попросил Фарид.

Я ему рассказываю, что вот едет на машине джигит по улицам, видит на светофоре зеленый свет и останавливается. Пассажир его спрашивает: «Почему Вы остановились? Там же зелёный свет. Значит – можно ехать» – «Подожди, может быть, какой-нибудь джигит сейчас проедет, поэтому надо его пропустить». Но когда загорается красный свет, водитель начинает ехать. Пассажир его опять спрашивает: «А почему Вы сейчас поехали? На светофоре же красный свет?». «Так я же джигит», – с гордостью ответил водитель непонятливому пассажиру.

– Ну, тогда я тоже считаю себя джигитом, – рассмеялся Фарид над анекдотом.

Заехали в таможню, где нас быстро оформили, а заспанные арабы в белых балахонах поставили печати в наши паспорта. Если эту процедуру можно назвать быстрой, то тут надо начинать смеяться, чтобы не задохнуться от злости.

Фарид после долгих поисков, еле-еле разыскал таможенника. Из одной из многочисленных комнат таможенного зала он вышел вместе со здоровенным, пузатым арабом в белых просторных одеждах. На голове у араба красовался криво уложенный бублик, удерживающий головной платок. Лицо блюстителя приграничных правил было заспанное, абсолютно безразличное ко всему окружающему и полностью отрешённое от мира сего. Со сна он с трудом понимал, что ему надо делать или предстоит сделать, если он вообще хотел что-либо делать. И только из-за настойчивости и суеты Фарида, таможенник вытащил печать из складок своей непомерно просторной белой одежды и пропечатал бумаги, подсунутые ему Фаридом. После такой процедуры Фарид облегчённо вздохнул. Вытерев пот со лба и проводив меня с кадетом к выходу из таможенного зала, он заехал в ворота порта. Дождавшись, пока мы вновь положим в багажник свои чемоданы, он быстро проехал к причалу, возле которого стоял «Синар».

Погрузка шла полным ходом.

– Вечером погрузка закончится, и вы уйдёте на Кандлу, – проинформировал меня Фарид.

С палубы нас заметил знакомый мне матрос. Он стоял вахту у трапа.

Альберто обрадованно замахал руками и, спустившись вниз по трапу на причал, радостно пожал мне руку.

– Чиф, я так рад, что ты вернулся. Без тебя тут вообще жизни нет, – улыбался он.

– Я тоже рад видеть тебя снова, Альберто. Как вы тут? – обняв его я, почувствовав жар его тела и стойкий запах пота, а он, подхватив мою сумку, легко вскинул её на плечо и пошёл вверх по круто идущему вверх трапу.

Альберто, от дубайского солнца вообще стал черным, а был, когда я уезжал домой, слегка смугловатым. У него были правильные испанские черты лица. Его любимым героем, которому он поклонялся, являлся Че Гевара. Он всё время носил футболки с его изображением на груди. Вот и сейчас он был в одной из этих футболок. Как-то в порыве откровенности, он рассказал мне, что и жену его зовут Че.

Вслед за Альберто я поднялся в карго-офис, где сидел полусонный старпом. Он поднялся и поприветствовал меня.

– Ждём, ждём, – еле ворочая спросонья языком, попытался он изобразить радость.

Фарид остался со старпомом обсуждать план дальнейшей погрузки контейнеров, который привёз с собой, а я, не став им мешать, пошёл в каюту. Альберто легко шёл впереди с сумкой на плечах.

До каюты, по крутым ступеням трапа, надо было взбираться аж на пятый этаж. Конечно, на пятую палубу. Но я почему-то привык называть палубы этажами. Наверное, по-английски у меня одинаково уложились в голове desk and flor.

Альберто к каюте подошёл первым и ожидал меня у закрытых дверей. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы унять отдышку я, для приличия стукнул пару раз в дверь каюты стармеха. Конечно, никто мне не ответил на мой стук и тогда я приказал Альберто:

– Заноси, – и мы с матросом ввалились в каюту.

Услышав нас, из спальни вышел заспанный Иванов:

– Ну, ты что-то рано приехал, – он недовольно поглядел на меня.

Мне на этого Иванова было вообще-то наплевать. Как сказал Нейтзель перед его назначением:

– Я тебе нашёл достойную замену. Это один из лучших украинских старших механиков.

Какой он лучший, Вова мне уже рассказал. И поэтому, я особо перед этим Ивановым не рассусоливал.

– Что? Рано приехал? Ну, этого ничего. Главное, что не поздно, – мимоходом ответил я, стараясь не смотреть в сторону сонного Иванова. – Ты тогда укладывайся, готовь акты, а я пойду в машину. Осмотрюсь, тогда предметно и поговорим.

– Иди, иди, – недовольно бурчал Иванов. – Ты там всё знаешь, вот сам и смотри на своё хозяйство. А я буду собираться.

– Ты хоть акты то приготовил? – не отставал я от него.

– Да вот они, эти акты твои долбаные, – показал он пальцем на несколько листов на столе. – Все, которые Нейтзель приказал приготовить, – всё так же недовольно бурчал он, как будто, я его чем-то обидел, задавая вопросы.

Иванов изображал из себя сильно уставшего человека. Он был выше меня ростом сантиметров на пять и старше года на два. Всё он делал не спеша. Движения его были медленными, а от каждого из них так и сквозило важностью и чванством. Такой, весь из себя важный господин, сибарит, которого кто-то, видите ли, соизволил потревожить среди ночи.

Чтобы не смотреть на это неприкрытое недовольство, я быстро спустился вниз.

Помощник повара, тоже знакомый мне филиппинец, тут же сделал лично для меня яичницу.

Такую, которую, если я делал дома по воскресеньям, то от неё все оставались довольными. Туда режется лук, болгарский перец, то есть паприка, помидоры. Всё это жарится, парится, потом заливается яйцом и сверху засыпается сыром.

И вот такую яичницу он мне тут же сварганил, пока я готовил себе чай.

Услышав о моём приезде, в кают-компанию спустился Вова.

Мы сидели и разговаривали с Вовой, с чувством, как будто я никуда и не уезжал и не было этого расставания на долгие полгода.

Как он мне перед этим говорил по телефону, что всё нас ждало впереди.

То есть работы было навалом. Судно сегодня в ночь должно выйти на Кандлу.

«Синар Риау» так же работал на линии Дубай – Кандла, иной раз, заворачивая в Джабель-Али. Поговаривали, что скоро Дубай вообще отменится и он будет ходить только на линии Джабель-Али – Кандла, а возить будет те же контейнеры. Ходили слухи, что порт в Дубае вообще закроют и он станет только туристическим городом с новыми кварталами и строениями, которые будут строиться на насыпных островах в море. Правда, сейчас в это с трудом верилось. Но, у арабов денег немеряно, поэтому, куда они их денут и как обустроят свой мир, об этом было известно только Господу Богу.

Стоянка в Кандле будет, как и прежде, три – четыре дня. В Дубае – меньше суток, от двенадцати до двадцати двух часов. На этом же контейнерном терминале.