Текст книги "Роль морских сил в мировой истории"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rol-morskih-sil-v-mirovoy-istorii-48095.jpg)
Автор книги: Алфред Мэхэн
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 22 (всего у книги 40 страниц)
Между тем на полуострове Индостан Дюпле формулировал широкие идеи и закладывал широкую основу для утверждения французского преобладания. Поступив вначале на службу в компанию на незначительный пост канцелярского служащего, он быстро поднялся, благодаря своим способностям, до главы торговой службы в Чандернагоре, которую значительно расширил и сделал влиятельной настолько, что, как говорят, вытеснил некоторые секторы английской торговли. В 1742 году он стал генерал-губернатором и в качестве такового переместился в Пондишери. Здесь он повел политику, направленную на подчинение Индии французским властям. Он считал, что благодаря прогрессу и распространению европейских народов по заморским территориям всего мира наступило время, когда народы Востока должны быть поставлены в условия расширяющегося общения с европейцами. Он полагал, что Индия, которая раньше так часто подвергалась завоеваниям, стоит теперь перед лицом скорого завоевания европейцами. Он подразумевал, что обладателем такого приза должна стать Франция, и считал Англию единственным соперником французов в этом предприятии. Его план состоял в выполнении посреднической роли в политической жизни Индии: во– первых, как главы независимой колонии иностранцев, кем он уже был в действительности, и, во-вторых, как вассала Великого Могола, которым он намеревался стать. Его цели заключались: в осуществлении принципа «разделяй и властвуй», в расширении французских владений, в приобретении влияния посредством расчетливых альянсов, призванных склонить колеблющиеся чаши весов в ту или иную сторону путем прибавления французской отваги и умения. Пондишери, хотя и располагал неудобной бухтой, тем не менее весьма соответствовал реализации его политических планов. Город находился на удалении от Дели, столицы Могола. Агрессивная экспансия могла вестись здесь незаметно, пока не становилась излишне вызывающей. Поэтому ближайшей целью Дюпле было создание вокруг Пондишери обширного французского княжества на юго-востоке Индии при сохранении завоеванных позиций в Бенгалии.
Следует заметить, однако (и это замечание необходимо сделать в целях оправдания связи между перечислением этих планов и темой книги, связи, возможно, на первый взгляд неочевидной), что суть проблемы, стоявшей теперь перед Дюпле, заключалась не в том, как создать колониальную империю из индийских провинций и народов. Она состояла в том, как избавиться от англичан, причем окончательно. В своих самых фантастических мечтах о верховной власти, которые, возможно, вынашивал Дюпле, он не мог и предположить того, чего добилась Англия через несколько лет. Свойства одних европейцев проявлялись в противоборстве со свойствами других европейцев, и результат такого противоборства зависел от господства на море. В климате, столь губительном для белых людей, немногочисленные их группы, которые героически выносили тяготы борьбы в исключительно опасных условиях и во многих сферах, должны были постоянно обновляться. Как всегда и везде, действие морской силы здесь проявлялось тихо и неощутимо. Доказывать решающее влияние этой силы приходится, несмотря на непрофессионализм английских морских офицеров, впервые участвовавших в боях, и отсутствие определяющих результатов в морских битвах, которые велись. Но это вовсе не означает преуменьшения, даже в малейшей степени, выдающихся качеств и профессионализма Клайва (Роберт Клайв (1725–1774), один из самых бессовестных и жестоких колонизаторов. Награбил крупное состояние в 1744–1748 годах, в 1760 году благодаря подкупам и взяткам получил титул лорда. В 1765–1767 годах был генерал-губернатором Бенгалии. Присвоил английской Ост-Индской компании функции непосредственного сбора податей в Бенгалии, установил монополию на соль и опиум. Благодаря политике Клайва финансировались военные действия в Индии (за счет индийцев), умерли от голода десятки миллионов бенгальцев. – Ред.), который был кумиром англичан в то время и основателем Британской империи[85]85
«Несмотря на экстраординарные усилия, предпринятые французами в связи с посылкой в прошлом году М. Лалли со значительными силами, я уверен, что еще до окончания этого (1759) года они окажутся на последнем издыхании в Карнатике, если какое-нибудь весьма непредвиденное событие не сыграет им на пользу. Превосходство нашей эскадры, а также большие суммы денег и поставки разного рода, которыми будут снабжаться наши друзья на побережье из этой провинции (Бенгалия), в то время как противник нуждается буквально во всем без видимых средств возмещения расходов, являются преимуществами такими значительными, что, если умело ими воспользоваться, не могут не способствовать его полному краху в этой, а также в любой другой части Индии» (Письмо Клайва в адрес Питта, Калькутта, 7 января 1759 г. // Gleig. Life of Lord Clive). Следует помнить, что контроль и использование Бенгалии, на которые рассчитывает Клайв, были приобретены англичанами лишь позднее. Во время правления Дюпле они еще не владели этим. Как обнаружится позднее, предсказания Клайва в письме полностью оправдались.
[Закрыть]. Если бы в течение двадцати лет, последовавших за 1743 годом, не английские, а французские эскадры контролировали побережье полуострова Индостан и окружающие моря, связывающие его с Европой, то можно ли было поверить в окончательный провал планов Дюпле? «Отставание в морской мощи, – справедливо пишет французский историк, – было главной причиной, сдерживавшей начинания Дюпле. Французский королевский флот не показывался в Ост-Индии» в его время. Остается коротко досказать ход событий.
В 1745 году англичане готовились к осаде Пондишери, где королевский флот должен был поддержать сухопутные силы. Но сразу же обнаружилось влияние политических планов Дюпле. Набоб Карнатики пригрозил нападением на Мадрас, и англичане отступили. В следующем году на политической сцене появился Ла Бурдонне. Состоялся бой между его эскадрой и эскадрой под командованием коммодора Пейтона, после которого, хотя это был затянувшийся бой, английский офицер покинул побережье, укрывшись на Цейлоне и предоставив французам возможность господствовать на море. Ла Бурдонне бросил якорь в бухте Пондишери, где вскоре поссорился с Дюпле, причем их ссора усугубилась из-за противоречивого характера инструкций, полученных ими из метрополии. В сентябре он отбыл в Мадрас, атаковав город с моря и суши, взял его, но поставил губернатору условие, что город может быть выкуплен. Соответственно, ему выплатили выкуп в 2 миллиона долларов. Когда Дюпле узнал об этом, то пришел в ярость и потребовал аннулировать условия капитуляции на том основании, что город, раз уж взят, переходит под его юрисдикцию. Ла Бурдонне отверг это требование, как недостойное себя, поскольку им уже было дано обещание губернатору. Пока происходила ссора, сильнейший ураган разбил два его корабля, а остальные корабли лишил мачт. После возвращения вскоре во Францию, где за свою активность и рвение Ла Бурдонне получил три года тюрьмы, он вследствие такого обращения умер. После отбытия Ла Бурдонне на родину Дюпле аннулировал условия капитуляции Мадраса, захватил город, выгнал из него английских поселенцев и продолжил сооружение фортификаций. Из Мадраса он двинулся к форту Святого Дэвида, пытаясь захватить его, но приближение английской эскадры вынудило его снять в марте 1747 года осаду форта.
В течение этого года несчастья, обрушившиеся на французский флот в Атлантике, о которых уже говорилось, сделали англичан бесспорными хозяевами моря. В следующий зимний сезон они направили в Индию самый мощный европейский флот из тех, которые когда-либо показывались на Востоке. На борту кораблей флота находился крупный контингент войск. Возглавлял эти силы адмирал Боскавен (Боскауэн), к морскому званию которого присовокупили полномочия командующего сухопутными силами. В августе 1748 года английский флот появился у Коромандельского берега. Англичане атаковали Пондишери с моря и суши, но Дюпле организовал успешное сопротивление. В свою очередь, английский флот пострадал от урагана, и в октябре осада города была снята. Вскоре после этого пришли вести об Ахенском мире, положившем конец европейской войне. Дюпле, восстановивший свои наземные коммуникации, мог возобновить теперь свои хитроумные и настойчивые усилия по созданию военных укреплений на полуострове, которые, по возможности, уберегли бы его от нападений с моря. Очень жаль, что на эти в целом тщетные усилия было потрачено столько таланта и терпения. Ничто не могло защитить от нападений с моря, кроме помощи с моря, которую французские власти не могли ему оказать. Одно из условий мира состояло в возвращении англичанам Мадраса в обмен на Луисберг, захваченный североамериканскими колонистами и отданный ими так же неохотно, как Дюпле отдал Мадрас. Это как бы подтверждало более позднюю похвальбу Наполеона, что он мог бы завоевать Пондишери на берегу Вислы. Тем не менее, хотя морское превосходство Англии делало Луисберг под ее властью крепостью гораздо более мощной, чем Мадрас или любой другой город в Индии под властью французов, все же выгода от такого обмена досталась главным образом Великобритании. Английские колонисты в Америке не были довольны такой акцией, но они знали морскую силу Англии и понимали, что могут сделать еще раз то, что уже сделали однажды в отношении крепости, находившейся не так далеко от их побережья. Они осознавали положение дел. Не так обстояло дело с Мадрасом. Насколько глубоким, должно быть, было изумление местных князей в связи с возвращением города англичанам, насколько вредоносной была эта сдача для престижа Дюпле и влияния, которое он приобрел среди этих князей, когда они увидели, что он был принужден в победный час неведомой им силой расстаться с добычей! И они были правы. Мистическая сила, которую они различали по делам, хотя и не видели ее, заключалась не в том или ином человеке, короле или государственном деятеле, но в господстве на море, которое, как понимали французские власти, заставляет распрощаться с надеждами на сохранение этой отдаленной колонии перед лицом мощного английского флота. Сам Дюпле не замечал этого. В дальнейшем в течение ряда лет он продолжал создавать в обстановке восточных интриг и обмана здание, которое, как он тщетно надеялся, выстоит против бурь, грозящих на него обрушиться.
Ахенский договор, закончивший общеевропейскую войну, был подписан 30 апреля 1748 года Англией, Францией, Голландией и, в конце концов, всеми другими странами в октябре того же года. За исключением некоторых территорий, отторгнутых у Австрийской империи, – Силезии, переданной Пруссии, Пармы для инфанта Филиппа Испанского и некоторых итальянских земель к востоку от Пьемонта для сардинского короля (королями Сардинскими с 1720 года стали герцоги Савойские (до 1416 года – графы, а герцоги – с 1034 года. Савойская династия правила Пьемонтом, а затем, с 1861 года, объединенной Италией – до 1945 года. – Ред.) – итог выполнения условий договора состоял в возвращении к довоенному состоянию Европы. «Ни одна война, возможно, не заканчивалась, после столь многочисленных крупных сражений и столь больших потерь человеческой крови и материального богатства, возвращением воевавших стран почти в то же положение, в каком они находились вначале». На самом деле, в том, что касается Франции, Англии и Испании, Война за австрийское наследство, последовавшая вскоре за началом войны между двумя последними державами, практически не дала ни одной из этих стран достичь поставленных целей. Эта война отложила на пятнадцать лет урегулирование споров, решение которых значило для них много больше, чем занятие трона Марией– Терезией. В условиях упадка своего старого соперника, Австрии, французы легко поддались искушению возобновить против нее атаки, а Англия столь же легко втянулась в противодействие попыткам Франции оказывать влияние или диктовать условия германским государствам. Она последовала такой политике с тем большей готовностью, что здесь играли роль германские интересы английского короля. Возникает вопрос: что больше отвечало политике Франции – перенос военных действий в сердцевину Австрийской империи посредством прохода через Рейн и Германию или, что случилось на самом деле, в отдаленные австрийские владения – Нидерланды? В первом случае французы опирались бы на дружественную Баварию и оказали бы поддержку Пруссии, чья военная мощь стала тогда ощутимой. Таков был первый театр войны. С другой стороны, в Нидерландах, куда впоследствии переместился основной очаг противоборства, Франция наносила удар не только по Австрии, но также по морским державам, всегда чувствительным к ее вторжениям на эту территорию. Эти державы воодушевляли противников Франции на войну против нее – как субсидиями, так и нанесением ущерба французской и испанской торговле. Бедствия Франции преподносились Людовиком XV королю Испании как причина, вынудившая его заключить мир. Очевидно, эти невзгоды были достаточно велики, чтобы побудить короля уступить так легко, когда он уже овладел силой Австрийскими Нидерландами и частью самой Голландии. Но при всех успехах короля на континенте его флот был уничтожен, а сообщение с колониями прервано. Сомнительно, чтобы французские власти вынашивали в то время колониальные амбиции, приписывавшиеся им некоторыми историками, но совершенно очевидно, что французская торговля понесла колоссальные потери.
В то время как положение Франции вынуждало ее заключить мир, Англия в 1747 году обнаружила, что она была вынуждена из-за конфликтов вокруг торговли в Испанской Америке и неэффективных действий своего флота вовлечься в континентальную войну в Европе. В результате она имела несчастье влезть в долги на сумму в 80 миллионов фунтов стерлингов и теперь стояла перед угрозой неприятельского вторжения на территорию своего союзника – Голландии. Сам договор о мире был подписан в обстановке, когда французский посланник угрожал, что малейшее промедление станет сигналом к разрушению французами укреплений в захваченных городах и началу немедленного вторжения. В то же время собственные ресурсы Англии были истощены, а обескровленная союзница Голландия искала способы занять деньги у англичан. «В городе, – нас уверяют, – никогда не было так мало денег, и их нельзя взять в кредит под 12 процентов». Если бы Франция, следовательно, располагала в это время флотом, способным противостоять английскому флоту, даже несколько уступая последнему в численности, то она могла бы, держа в своих руках Нидерланды и Маастрихт, навязать свои собственные условия мира. С другой стороны, Англия, хотя и припертая к стенке на континенте, смогла тем не менее добиться мира на равных условиях, благодаря господству в морях своего флота.
Торговля трех стран пострадала в огромной степени, но баланс морских трофеев в пользу Великобритании оценивался в 2 миллиона фунтов стерлингов. В пересчете другим способом получается, что совокупные потери французской и испанской торговли достигли в ходе войны 3434 торговых судов, англичане потеряли 3238 судов, но при оценке таких цифр нельзя забывать об их отношении к общей численности торгового флота каждой страны. Тысяча судов составляла гораздо большую часть торгового флота для Франции, чем для Англии, и значительно более серьезную потерю.
«После несчастья с эскадрой л'Этандюера, – пишет французский автор, – французский флаг не показывался в море. Флот Франции, располагавший 60 годами раньше 120 кораблями, составлял теперь 22 линейных корабля. Трофеи каперов были невелики. Ходя повсюду без прикрытия, они почти всегда становились добычей англичан. Английские эскадры, не имея соперников, бороздили моря без помех. Говорят, за год они лишили французскую торговлю 7 миллионов фунтов стерлингов. Однако эта морская держава, которая могла бы захватить французские и испанские колонии, совершила лишь небольшие завоевания из-за нехватки сплоченности и настойчивости в данном направлении»[86]86
Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.
[Закрыть].
В итоге Францию вынудили поступиться своими завоеваниями из-за нехватки флота. Англия защитила свои позиции своей морской силой, хотя ей и не удалось использовать ее наилучшим образом.
Глава 8
Семилетняя война (1756–1763). Преобладание и завоевания Англии на морях, в Северной Америке, в Европе, в Индии и Вест-Индии. Морские сражения: Бинга у Менорки; Хоука и Конфланса; Покока и д'Аше в Индии
Нетерпение, с которым жаждали мира основные участники Войны за австрийское наследство, возможно, проистекало из пренебрежения необходимостью разрешить определенно и окончательно многие вопросы, стоявшие между ними, и особенно те самые споры, из-за которых началась война между Англией и Испанией. Казалось, будто эти державы опасались дать исчерпывающее толкование проблемам, содержавшим ростки будущих конфликтов, чтобы это толкование не продлило войну, которая тогда уже шла. Англия пошла на мир потому, что в противном случае падение Голландии стало бы неизбежным, но не потому, что добилась удовлетворения или отказалась от своих претензий 1739 года к Испании. Право беспрепятственного судоходства в морях Вест-Индии, свободного от каких-либо обысков, оставалось неурегулированным, как и другие сходные вопросы. Не только это, но и границы между английскими и французскими колониями в долине Огайо, близ Канады и в Новой Шотландии оставались столь же неопределенными, как и прежде. Ясно, что мир не мог продолжаться. По условиям мира Англия, спасая Голландию, могла уступить контроль над морем, которого добилась. Подлинный характер борьбы, который на время скрыла континентальная война, вскрылся благодаря этому так называемому миру, хотя соперничество, формально затихшее, продолжалось во всех частях света.
В Индии Дюпле, больше не имевший возможности вести открытую войну против англичан, пытался подорвать их позиции проведением политического курса, который уже упоминался. Искусно провоцируя конфликты между местными князьями и тем самым усиливая собственную власть, он быстро добился в 1751 году политического контроля над южной частью Индостана – территорией, почти равной по размерам Франции. Получив титул набоба, он занял теперь место среди местных князей. «Простую торговую политику он считал заблуждением. Не могло быть средней линии между завоеванием и отказом от него». В течение того же года дальнейшие приобретения распространили власть французов на обширную территорию к северу и востоку, включая все побережье Ориссы. Дюпле сделался правителем трети территории Индии. Чтобы отметить свой триумф, а также, возможно, для того, чтобы произвести (в соответствии со своей политикой) впечатление на местное население, он основал теперь город и воздвиг колонну в напоминание о своих успехах. Но его деяния лишь вызвали беспокойство у директоров компании. Вместо запрашиваемых подкреплений они слали ему увещевания быть миролюбивее. Примерно в это же время начал проявлять свои способности Роберт Клайв, которому тогда было всего лишь двадцать шесть лет от роду. Успехи Дюпле и его союзников стали идти вперемежку с неудачами. Англичане под руководством Клайва поддержали местных противников французов. Французскую компанию почти не интересовали политические планы Дюпле, ее руководство раздражало лишь падение дивидендов. Начались переговоры в Лондоне по урегулированию проблем, и Дюпле отозвали на родину. Как отмечают, правительство Англии считало его отзыв непременным условием сохранения мира. Через два дня после отъезда Дюпле, в 1754 году, его преемник подписал с английским губернатором соглашение, полностью порывающее с прежней политикой. По условиям соглашения ни одна из компаний не должна была вмешиваться во внутренние дела Индии, и все владения, приобретенные в ходе войны в Карнатике, следовало вернуть Великому Моголу. То, что уступила таким образом Франция, равнялось по размерам территории и населения целой империи. Французские историки, охваченные негодованием, заклеймили эту уступку как постыдную. Но как можно было удержать эту территорию, когда английский флот отрезал ее от так горячо желаемых подкреплений?
В Северной Америке вслед за объявлением мира возобновилось возбуждение, связанное, как в прошлом, так и в будущем, с глубоким и острым осознанием сложившейся обстановки колонистами и местными властями каждой из сторон. Американцы держались своих убеждений с упрямством, присущим их англосаксонской породе. «Не будет покоя нашим 13 колониям, – писал Франклин, – пока французы хозяйничают в Канаде». Их претензии на незаселенный (индейцы за население не считались. – Ред.) центральный регион, который можно достаточно точно определить как долину Огайо, включали также отделение силой Канады от Луизианы, если успех будет сопутствовать англичанам. Между тем, с другой стороны, оккупация французами региона, широкой полосой связывающего их признанные владения по краям, заперла бы английских колонистов между Аллеганским плато и морем. Американские лидеры того времени достаточно хорошо разбирались в этих проблемах, хотя последние имели настолько далекоидущие последствия, что их не могли предвидеть самые мудрые из американцев. Есть возможность подумать о том, каким бы оказалось влияние не только на Америку, но и на весь мир, если бы французские власти располагали волей, а французский народ даром эффективно заселить и удержать северные и западные регионы, на которые они тогда претендовали. Но в то время как местные французы довольно отчетливо видели приближавшееся противоборство и ужасающую невыгоду от недостатка численности и качества флота, обеспечивающего Канаду, власти метрополии оставались столь же слепыми в отношении значимости этих колоний и того, что за них придется воевать. Между тем характер и настрой французских поселенцев, лишенных политической активности и привычки защищать свои интересы, не могли исправить недостатки властей метрополии. Патерналистская централизованная система французского правления приучила колонистов действовать с оглядкой на метрополию, которая тогда не позаботилась о них. Тогдашние губернаторы Канады действовали как заботливые и способные военные руководители, делая все возможное для возмещения недостатков и слабостей. Возможно, их действия были даже более последовательными и организованными, чем действия английских губернаторов, но из-за беспечности правительств обеих метрополий ничто в конце концов не могло заменить способность английских колонистов постоять за себя. Странно и забавно читать противоречивые суждения английских и французских историков относительно целей и намерений государственных деятелей сторон в те годы, когда уже слышались первые раскаты грома. Немудреная истина, видимо, состоит в том, что один из тех конфликтов, которые мы называем обычно неустранимыми, был уже близко и что обе власти были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, решимость же английских колонистов была налицо.
Французские губернаторы установили на спорной территории посты, где могли, и в ходе спора вокруг одного из этих постов, в 1754 году, впервые в истории встречается имя Вашингтона. Другие неприятности произошли в Новой Шотландии, и правительства обеих метрополий начали после этого тревожиться. В 1755 году была организована провальная экспедиция Браддока против форта Дюкен – ныне Питтсбург, – где годом раньше сдался в плен Джордж Вашингтон. В конце этого года недалеко от озера Джордж (бассейн озера Шамплейн, ныне в штате Нью-Йорк. – Ред.) произошло другое столкновение между английскими и французскими колонистами. Хотя Браддок выступил в поход первым, французские власти тоже не бездействовали. В мае того же года большая эскадра военных кораблей отправилась из Бреста с 3 тысячами солдат и новым губернатором Канады, де Водрейлем, на борту. Она была вооружена en flute[87]87
То есть имевшиеся на борту кораблей орудия большей частью не были установлены, на станках, чтобы создать больше удобств для войск. После высадки войск орудия помещали на станки.
[Закрыть]. Адмирал Боскавен уже отслеживал эту эскадру и поджидал ее близ устья реки Святого Лаврентия. Война еще не была объявлена, и французы имели, конечно, полное право посылать солдат гарнизонной службы в свои колонии. Однако Боскавену приказали воспрепятствовать этому. Туман, окутавший французскую эскадру, прикрыл ее проход в устье реки. Но два корабля англичане заметили и захватили 8 июня 1755 года. Как только эта весть достигла Европы, из Лондона был отозван французский посол, но за этим все еще не последовало объявление войны. В июле в море отправилась эскадра Хоука с приказом крейсировать между островом Уэсан (к западу от Бреста, у побережья Бретани) и мысом Финистерре (Галисия, северо-запад Испании) и перехватывать любой французский линейный корабль, который появится в поле зрения. В августе эскадре добавили приказы перехватывать французские корабли любого типа (будь то военные и каперские корабли или торговые суда) и отправлять их в английские порты. В конце года были захвачены 300 торговых судов, стоимостью 6 миллионов долларов, а в тюрьмы Англии заключили 6 тысяч французских моряков, чего было достаточно, чтобы укомплектовать команды почти 10 линейных кораблей. Все это совершалось, пока формально еще сохранялось состояние мира. Войну объявили лишь через шесть месяцев.
Франция все еще казалась уступчивой, но она выжидала и потихоньку готовилась нанести жестокий удар, для чего имела теперь основательный предлог. Французы продолжали посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, одновременно производились шумные приготовления на верфях Бреста, а на берегах Ла-Манша собирались войска. Англия сама почувствовала угрозу вторжения – беду, к которой ее народ был особенно чувствителен. Тогдашние власти, в лучшем случае малоспособные, были исключительно малопригодны для ведения войны. Их легко можно было ввести в заблуждение относительно реальной угрозы. Кроме того, Англию, как всегда, в начале войны беспокоила не только необходимость защищать помимо торговли многочисленные опорные пункты, но также нехватка значительного числа моряков для торгового флота, разбросанного по всему миру. Поэтому Средиземноморье оставлялось без внимания. Французы же, устраивая шумные демонстрации на берегах Ла-Манша, незаметно снарядили в Тулоне 12 линейных кораблей. 10 апреля 1756 года они вышли в море под командованием адмирала Ла Галисоньера, сопровождая 150 транспортов с 15 тысячами солдат на борту во главе с герцогом Ришелье. Через неделю эти войска благополучно высадились на остров Менорка и осадили Маон, в то время как флот блокировал гавань.
Фактически англичане были захвачены врасплох. Хотя у властей Англии наконец возникли подозрения, их действия слишком запоздали. Гарнизон порта не получил подкрепления и едва ли насчитывал 3 тысячи человек, причем 35 офицеров убыли в отпуск, включая губернатора и полковников всех полков. Адмирал Бинг отправился из Портсмута во главе эскадры из 10 линейных кораблей лишь за три дня до того, как французы вышли из Тулона. Через шесть недель, когда Бинг оказался вблизи Маона, его эскадра увеличилась до 13 линейных кораблей, причем на борту его кораблей находилось 4 тысячи солдат. Но было уже поздно. Остров был занят французами раньше. Когда английская эскадра показалась в поле зрения, Ла Галисоньер вышел на ее перехват и перекрыл вход в гавань.
Последовавшая затем битва целиком обязана своей известностью в истории единственному и трагическому событию. В отличие от битвы Мэтьюза близ Тулона она дает некоторые поучительные уроки по тактике, хотя и применимые главным образом в устаревших условиях войны эпохи парусного флота. Но между этой и предыдущей битвами имеется конкретная связь ввиду влияния, оказанного на сознание несчастного Бинга приговором, вынесенным трибуналом Мэтьюзу. В течение всего боя Бинг неоднократно намекал на запрет покидать боевую линию и, видимо, считал, что это оправдывает, если не определяет, его собственные действия. Короче, можно отметить, что утром 20 мая две эскадры, оказавшись в видимости друг друга, после ряда маневров последовали левым галсом при восточном ветре к югу, причем французы находились в подветренной позиции между англичанами и гаванью. Бинг двигался в кильватерном строю полным ветром, французы оставались в бейдевинде, так что, когда Бинг поднял сигнал к бою, эскадры шли не параллельными курсами, но под углом 30–40 градусов (план 7а, А, А). Атака, которую Бинг, судя по его собственному отчету, намеревался совершить (то есть корабль против корабля противника), трудна во всяких условиях. В данном случае ее осложняло то, что дистанция между арьергардами эскадр была значительно большей, чем между их авангардами. Таким образом, Бинг не мог использовать в бою всю боевую линию своей эскадры одновременно. Когда подняли сигнал, корабли авангарда англичан во исполнение его атаковали линию французов так близко к головной части (Б, Б), что в значительной степени ослабили эффективность своего артиллерийского огня. Три продольных бортовых залпа противника нанесли серьезные повреждения рангоуту английских кораблей. Шестой, считая от авангарда, английский корабль, фор-стеньгу которого снесло ядром, рванулся по ветру и отпрянул назад, задержав движение линии арьергарда. Затем наступило, несомненно, время для вступления в бой Бинга. Он должен был увлечь своим примером и броситься на врага, как поступил Фаррагут при Мобиле (в августе 1864 года в ходе Гражданской войны в США. – Ред.), когда его линия была дезорганизована остановкой переднего мателота. Но, согласно свидетельству флаг-капитана, над Бингом довлел приговор трибунала Мэтьюзу. «Вы видите, капитан Гардинер, что сигнал держаться в линии поднят и что я впереди кораблей Luisa и Trident (которым следовало находиться в кильватерном строю впереди него). Вы ведь не ждете от меня, как адмирала флота, безрассудной атаки, будто я собираюсь вступить в бой единственным кораблем. Несчастье мистера Мэтьюза как раз и состояло в предубеждении против атаки всей линией, чего я стремился избежать». Положение, таким образом, полностью вышло из-под контроля. Английский авангард отделился от арьергарда и принял на себя главный удар (В). Один французский эксперт порицает Галисоньера за то, что он не сманеврировал в наветренное положение относительно авангарда противника и не нанес ему решительного поражения. Другой утверждает, что французский адмирал отдал приказ совершить этот маневр, но его нельзя было выполнить из-за повреждения такелажа. В это, однако, трудно поверить, поскольку единственное повреждение французской эскадры заключалось в потере одной марса-реи, в то время как англичане пострадали весьма значительно. Подлинную причину этого, вероятно, указал один из французских авторитетов по морской войне. Галисоньер считал поддержку наземной операции по захвату Маона более важной, чем уничтожение английской эскадры, если даже он рисковал при этом собственной эскадрой. «Французский флот всегда предпочитал успех в обеспечении и сохранении завоевания на суше более яркому, но в действительности менее значимому захвату части кораблей и поэтому подошел ближе к подлинной цели, которая была поставлена в войне»[88]88
Ramatuelle. Tactique Navale.
[Закрыть]. Справедливость этого вывода зависит от точки зрения, принятой относительно подлинной цели морской войны. Если эта цель состоит просто в обеспечении одной или нескольких позиций на суше, флот становится просто придатком армии в конкретной операции и соответственно строит свои действия. Если же подлинная цель заключается в обеспечении превосходства над флотом противника и господства на море, то тогда подлинными объектами операций по захвату во всех случаях становятся неприятельские корабли и эскадры. Морог отчасти руководствовался этим взглядом, когда писал, что на море нет ни поля боя, которое следует удерживать, ни позиций, которые следует захватить. Если морская война состоит в борьбе за опорные пункты, тогда операции флота должны сводиться к нападениям на эти пункты или к их защите. Если ее целью является уничтожение морской силы противника, пресечение сообщения между его заморскими владениями, перекрытие источников его доходов от торговли и, по возможности, блокада его портов, то тогда целью нападения должны стать организованные военные силы неприятеля на море, или, коротко говоря, его флот. Именно преследованию этой цели, каковы бы ни были причины такого курса, Англия обязана своим господством на море, которое обусловило возвращение ей Менорки в конце войны. Именно преследованию предыдущей цели Франция обязана падением престижа своего флота. Возьмем тот же случай с Меноркой. Если бы Галисоньер был разгромлен, Ришелье и 15 тысяч его войск были бы для Франции потеряны, блокированы в Менорке, подобно тому как это случилось с испанцами, изолированными на Сицилии в 1718 году. Французский флот, следовательно, гарантировал захват острова. Но это оказало так мало впечатления на власти и общество, что французский морской офицер сообщает: «Как это ни невероятно, но министр флота после блистательной операции по захвату Маона, вместо того чтобы поддаться энтузиазму просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, приданным Франции этой победой для строительства флота, счел целесообразным продать корабли и оснастку, которые еще имелись в наших портах. Мы вскоре ощутим прискорбные последствия этого трусливого поведения наших государственных деятелей»[89]89
Lapeyrouse-Bonfils. Op. cit.
[Закрыть].
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.