Читать книгу "Практикантка доктора Соболева"

– Вещи занесу твои. Одежду возьмёшь и всё. Ванна, Люб, представь себе, у меня тоже есть. И полежишь, и расслабишься, – нагло подмигнул Сергей Вознесенской.

Перекинул через левое плечо обе их спортивные сумки, и, по-хозяйски положив свою ладонь ей чуть пониже поясницы, подтолкнул к лифтам.

18.

Сергей оперся о стену плечом, наблюдая, как Люба непослушным пальцами поворачивает ключ в замочной скважине. Перехватил её немного растерянный, горящий после их долгого поцелуя в лифте взгляд, прошелся глазами по разомкнутым, чуть припухшим губам. Чувственное предвкушение в теле забурлило отчетливей, уплотняя воздух между ними. Люба быстро облизала губы, отворачиваясь, и толкнула входную дверь.

– Я быстро.

– Ага,– Соболев кивнул и уверенно шагнул вслед за ней в квартиру.

Стоило вступить в Любин коридор, как сначала Сергея окутало уютным, немного душным теплом чужого дома, а потом в нос ударил густой ни с чем несравнимый аромат то ли борща, то ли солянки, то ли ещё чёрт знает, чего, вызывая просто неприличное слюноотделение. Сергей сглотнул и покосился на хозяйку. Её же сутки не было? Откуда? А, точно, сын. Разогрел, наверно, что-то…

– Са-а-аш, я дома! – подтвердила его догадку Вознесенская, небрежно скидывая кроссовки и проходя вглубь квартиры.

– Пры…ве-е-ет! – донеслось откуда-то справа. Похоже с кухни. Невнятное, будто рот под завязку забит. Точно, ел,– Как…де…ла?

– Нормально! – бросила Люба, скрываясь в спальне,– Я сейчас опять уйду, Саш!

– А-а-а! – протянул пацан равнодушно и что-то очень громко отпил.

Соболев, оставшись ждать Вознесенскую в прихожей, невольно втянул воздух, пропитанный аппетитными ароматами, глубже и ощутил навязчивое головокружение. И чувство такое, будто год не ел. А ведь еще пять минут назад он не знал, что, оказывается, голоден. Мда…Нетерпеливо переступил с ноги на ногу. В желудке предательски громко и совсем несексуально завыло. Пред внутренним взором Сереги встали унылые до слёз в своей девственной пустоте полки его холодильника. Самое вкусное, что сейчас было в его квартире, это "Вискас" Шарикова в жестяной банке....

Так…

Доставку что ли оформить? Это сколько ждать? Час? Полтора? Ноги слабо подкосились…Он доживет? Желудок ещё раз требовательно буркнул, матерясь и намекая, что не факт. И эта пытка в Любином коридоре съедобными запахами…Она скоро вообще? Сказал же, чтобы быстро! Бабы…

Даже трахаться расхотелось…

Напроситься?

Чёрт, неудобно вроде как…Еще и малой смотрит как на врага народа. Соболев нервно почесал затылок, прислушиваясь к мерным ударам ложки о тарелку и счастливому чавканью пацана. Люба шуршала вещами в спальне. Нет, ну невозможно просто…Так воняет умопомрачительно…

В парадке что ли подождать? Интересно, а пирожки остались…? А вдруг пацан сейчас последний доедает???

Сергей тяжело сглотнул…

Перед глазами мелькнула пара красных кругов. Невыносимо просто…Не-вы-но-си-мо…

Вдохнув отравленный воздух ещё раз, Сергей плюнул на всё и наступил правым носком на левый задник, торопливо избавляясь от кроссовка. В конце концов, скромным пирожки не достаются. И съедобные, и не очень… Перед глазами с голодухи плыло. Уверенной тяжелой поступью, чтобы не сбить собственный настрой, Соболев прошагал за Вознесенской в спальню. Решительно толкнул дверь и вперил горящий взгляд в Любину задницу, хозяйка которой в это время, наклонившись над кроватью, складывала в спортивную сумку какую-то кружевную тряпочку. Вознесенская подпрыгнула от резкого звука распахнутой двери и, развернувшись, приложила руку к своему пышному бюсту. Светлые брови удивленно поползли вверх при виде нахохлившегося, будто в атаку собравшегося Соболева.

– Серёж, ты чего? – растерянно поинтересовалась Люба.

– Жрать я, Люб, хочу,– облизнулся и твердо добавил,– Очень. Корми.

***

Первое, что заметил Сергей на уютной Любиной кухне, был ошалевший взгляд её сына. Пацан так и застыл с поднесенной к открытому рту ложкой, пялясь на ввалившегося в помещение гостя. А Серега по характерному свекольному цвету жидкости, колыхающейся в Санькином столовом приборе, понял, что это борщ. В животе так утробно заныло, что Соболев всерьез испугался, что это слышно всем. Правда, по лицам присутствующих было не понять. Санька был сражен самим фактом появления соседа у него дома, а Люба отвлеклась на то, что засуетилась по хозяйству.

– Садитесь, Сергей Иванович, – указала пальчиком Вознесенская на пустой стул рядом с Саней, с ходу при сыне перейдя на уважительное "вы".

Загремела чистыми тарелками, вставая на носочки и невольно привлекая внимание Соболева к своей заднице. Ах, Люба…Сергей мечтательно покосился на крутые и, он теперь уже точно знал, идеально мягкоупругие Любины ягодицы, и быстро отвернулся, почувствовав, что Сашка за ним следит.

– Здорово, Санек,– Сергей протянул парню руку, но тот и не думал пожимать.

– Вы как тут, дядя Серёж? – вместо этого недобро процедил мальчишка и продолжил сверлить Соболева исподлобья такими же ореховыми как у матери глазами.

Серега вздохнул и опустил пятерню на стол. В это же мгновение ещё на стол опустилась божественно дымящаяся тарелка, полная наваристого рубинового борща. Соболев завороженно уставился на поданное блюдо. Выделившаяся слюна затопила ротовую полость. Так сильно, что губы стало страшно размыкать.

Как пахнет-то, господи.

– Поесть зашел, Сань, голодный,– вслух ответил пацану.

Вдруг дико захотелось запотевшую рюмку водки. Или даже настойки какой-нибудь. Чтобы вот прямо с караваем Любаша поднесла…голая…И чесноку…И сала…И чтобы черный хлеб. И сало сверху, а корочку чесночком намазать… Соболев громко сглотнул, моргнул, прогоняя навязчивое видение голой почему-то Любы с рюмкой, чесноком и караваем, и потянулся за ложкой.

– Сметану? – деловито поинтересовалась Любовь Павловна.

– Ага…– кивнул Сергей, искоса следя за каждым её таким ладным движением.

По всему чувствовалось, что Люба на своей кухне была царицей. Она как-то разом ещё больше расцвела, зарумянилась и упорно напоминала богиню плодородия. Однозначно залипательное зрелище. Сергей поерзал на стуле, ощущая прилив крови к паховой области, мешающий сидеть. Эх, вот Сашка тут сейчас вообще не к месту…Соболев тяжко вздохнул и зачерпнул борщ.

– Постойте, не ешьте, Сергей Иванович!

Замер с поднятой ко рту ложкой и удивленно посмотрел на Вознесенскую. Люба улыбалась, хитро и озорно, как умела только она.

– Давайте, я вам как надо накрою, – предложила Вознесенская и полезла в холодильник.

– Ну, давай, Люб, как надо,–  протянул Соболев, с тоской поглядывая на рубиновую дымящуюся жидкость перед ним и давясь слюной. Не кухня, а натуральная пыточная.

– А дома что? Не поесть? – вмешался Саня в Соболевские размышления, когда же это всё кончится.

– А дома борща нет, Саш, – отрезал Сергей.

Сашка хотел сказать ещё что-то, но его отвлекла Люба, водрузив на стол запотевший графин с розовой жидкостью и две холодные рюмки…

– Вот, клюквенная, на спирте медицинском. Сама делала,– и победно сверкнула ореховыми глазами.

Сама. Боже, Люба…

Сергей не смог сдержать восхищенный взгляд, а Люба уже вновь загремела холодильником и кухонными ящиками. Сергей потянулся к графину, налил по пятьдесят. И тут Люба поставила перед ним блюдо с нарезанным треугольничками домашним черным хлебом, тарелочку с идеально тонко поструганным замороженным салом, и только чеснока не хватало…

– Чеснок не предлагаю, уж простите, Сергей Иванович,– пропела Люба над его головой, как бы невзначай провела рукой по мужскому плечу и села напротив.

Соболев замер. Она что? Мысли читает? Ведьма, ей богу…Солоха какая-то…

На миг даже страшно стало глаза поднимать. Вдруг там уже и нет ничего на Вознесенской кроме передника. От ощущения нереальности происходящего спасало только недовольное сопение Сашки, сидящего по правую руку. И его испепеляющий взгляд, намертво впившийся в скулу.

– Спасибо, Люб, – прохрипел Сергей, мельком взглянув на хозяйку квартиры.

Та лучезарно улыбалась. Лиса.

Ну, наконец…Соболев, предвкушая, шлепнул сметаны себе в полную тарелку, положил сало на черный хлеб, опрокинул рюмку, поморщился… Зачерпнул борща, отправил в рот и…закусил бутербродом.

Откинулся на спинку стула, жуя.

Единственный звук в образовавшийся гробовой тишине. Или это у него уши заложило. Все рецепторы отказали, кроме вкусовых…

Съел ещё ложку. Третью. Поднял тяжелый взгляд на Любу.

Ненормально это, Любовь Павловна…Так готовить…

Вознесенская потянулась за своей стопкой, опрокинула, не отводя от Соболева своих колдовских ореховых глаз, отломила кусочек хлебушка и закусила, улыбаясь. Ведь знает, что хорошо. И хороша. Настолько знает, что даже хвалить не хочется. Ведьма самоуверенная…

Соболев нахмурился, гипнотизируя Любу. Ты улыбнулась шире. Воздух на кухне зазвенел, стремительно наэлектризовываясь.

– Мам, тебе отец же звонил сегодня, что приедет? – голос Сашки ворвался между ними, разбивая момент вдребезги.

Люба моргнула, нити порвались, откашлялась и повернулась к сыну, рассеянно водя пальцами по столу.

– Да, Саш, звонил.

***

Сергей посмотрел на Вознесенскую исподлобья, поднося ложку ко рту. Их глаза встретились. Люба передернула плечами, отводя виноватый почему-то взгляд, улыбка вмиг слетела с её округлого миловидного лица, а потом она и вовсе встала из-за стола. Загремела посудой, наливая борща и себе. Молча села.

– Он у нас же остановится? – поинтересовался Санька, пристально следя за посерьезневшей матерью.

– Нет, Саш,– поджала губы и начала есть, ни на кого не смотря, – Есть гостиницы.

Сын нахмурился, кладя ложку.

– Это и его дом, – заявил матери с нажимом, – Он его купил!

Люба замерла, гневно сверкнув глазами. По светлой коже поползли красные пятна.

– Опять нет, Саш, этот дом наш. С тобой. Ясно? – тихо зашипела Вознесенская, мельком поглядывая на Соболева. Добавила ещё тише,– И не купил, а выплатил мне мою часть при разводе. Ещё вопросы?

Сергей застыл, наблюдая за семейной перепалкой, не желая себя обнаружить. Вслушивался и пытался не делать никаких выводов. Что у Любы там творится? И тут надо сразу определяться: а оно ему надо вообще? Знать, что? Они же с Вознесенской вроде как договорились, что ничего серьезного…Его устраивает… И плевать, что у неё там с бывшим. Должно быть. У всех бывшие – возраст такой…

Вот только…

В грудине неприятно зашевелилось и холодком расползлось по кровотоку. Это она из-за мужа что ли так в машине притихла, когда обратно ехали? Прекратить хотела…Из-за него? Борщ отдал кислинкой, перетекающей в раздражающую горечь. В ушах слегка зашумело. Сергей откинулся на спинку стула и машинально нащупал в кармане пачку сигарет. Закурить захотелось страшно. Он, конечно, сейчас не сможет, но хоть потрогать.

– Он ко мне едет! Ко мне!!! Я с ним хочу быть! И что такого вообще – у нас большая квартира! Тебе жалко, что ли?! – Санька повысил голос, срываясь почти на крик, и подскочил со стула.

Сергей скрежетнул зубами, борясь с непреодолимым вдруг желанием объяснить пацану, что с матерью так не разговаривают. Сдержался. Лишь тяжело посмотрел на парня. Тот будто почувствовал и резко к нему повернулся.

– Это из-за него, да? – Саня снова перевел горящий взор на мать,– Из-за него?! Да на хрен он сдался тебе, мам! Кто он и кто папа!

Соболев даже рот открыл. Так. Ну, знаете ли…Привстал тоже…

– Ну ка вон из-за стола! Живо! – вдруг гаркнула Люба настолько неожиданно и громко, что Сергей резко сел обратно и замер по стойке смирно, хотя к женским крикам благодаря работе был мягко говоря привычный. Вот это да…

 Теперь уже Люба тяжело привстала, опираясь руками о столешницу и напоминая огнедышащего дракона. И для своего разгневанного вида невероятно спокойно добавила:

– В комнату пошёл, Саш. Раз…

– Я не доел! – засопел парень обиженно, но как-то разом сдулся.

– Доел, – отрезала Люба.

Несколько секунд они молча буравили друг друга взглядами, а потом Сашка сдался окончательно. Опустил голову, сгорбил спину, отставил стул и поплелся к двери.

– Вечно ты всё портишь…– только и пробубнил себе под нос, уходя.

– И всё слышу! – вдогонку ему пропела Люба.

Дверь за парнем захлопнулась, и на кухне зазвенела тишина. Вознесенская мельком глянула на Соболева, села и принялась есть. Молча. Сергей почесал затылок и последовал ее примеру. Удивительно, но вкус борща практически не чувствовался. Тело потряхивало так, будто это он сейчас ругался. Аппетит приказал долго жить. Кашлянув, Сергей отставил тарелку и потянулся за графином. Налил Любе, потом себе, и, держа рюмку, вперил в Вознесенскую тяжелый вопросительный взгляд.

– Извини,– почти прошептала Люба, быстро подняв на него настороженные ореховые глаза и тут же их опустив. По всему было видно, что ей жуть как неудобно.

– Ничего,– отозвался Соболев и выпил.

Стукнул пустой рюмкой о стол. Всё-таки хотелось подробностей… Но Люба продолжала молча есть.

–Не хочу об этом говорить,– подала голос ещё через минуту.

– Понял,– Соболев сглотнул колючее разочарование и попытался убедить себя, что ему плевать.

Налил ещё. Он так с ней сопьётся…Покурить бы…Эх…И борщ такой зря пропадает. Взял ложку, но нет, аппетита теперь совсем не было. И все же нет! Нет, ему конечно плевать, но и знать хочется! Сергей кашлянул в кулак еще раз и рассеянно покрутил полную рюмку.

– Так, когда приедет– то? – хрипло поинтересовался.

Люба вздохнула и отложила ложку.

– Через три недели. У Сашки день рождения…– нехотя ответила.

– Ясно,– кивнул Сергей, хотя ни черта ясного для него пока не было. Бросил на Вознесенскую быстрый пытливый взгляд,– Расстались плохо или что, Люб?

– Нет, хорошо, – она впервые за последние минут пять твердо посмотрела ему в глаза,– И, правда, не о чем говорить, Сереж.

Соболев сощурился и ничего не ответил. Ну, не о чем, так не о чем. Кто он такой, чтобы в душу к ней лезть. Его больше белье интересует…

– Я пойду, покурю,– Сергей хлопнул себя по бедрам, вставая,– В парадке жду тебя. Спасибо, Люб, вкусно.

19.

Взгляд Любы замер на опустевшем дверном проеме, в котором скрылся Соболев. Что ж…

Задумчиво погладила столешницу, медленно встала, собрала грязную посуду, загрузила в посудомойку, провела влажной рукой по волосам. Собираться надо. Ждёт. Настроение изменилось радикально. Не то, чтобы больше не хотелось, но…Тени прошлого наступали из каждого угла, не давая нормально вздохнуть и наслаждаться настоящим. Люба смахнула крошки со стола, включила посудомойку и пошла в спальню. Завернула по дороге в Сашкину комнату.

Сын валялся на кровати, уткнувшись в телефон и делая вид, что не замечает мать, стоящую на пороге. Люба оперлась плечом о дверной косяк, скрестила руки на груди и заскользила по парню тяжелым осуждающим взглядом.

– Вот ты всё-таки, Саш…Ну зачем? – поджала губы, хмурясь,– Мне неудобно так было. Жуть.

– Затем, мам,– пробормотал Сашка, не поднимая глаз. Выдержал паузу и хрипло добавил,– А у вас серьезно, что ли? С дядей Сережей? Он же начальник твой, нет?

Парень резко вскинул на мать такие же как у нее ореховые глаза.

– Не стыдно? – бросил с сарказмом.

–Не, стыдно, Саш,– Люба оттолкнулась от дверного косяка, ощущая захлестывающее с головой раздражение. Добавила резче,– Не стыдно! И больше не лезь!

Хлопнула дверью. Руки задрожали, по телу прокатилась горячая душная волна. Как он не понимает? Как? Она что? Не имеет права просто расслабиться?! Ладно…Попытавшись мысленно отмахнуться от злого и обиженного взгляда сына, Люба ушла к себе. Быстро переоделась, избавившись от ненавистных джинсов и выбрав очень шедшее ей легкое платье, подправила нехитрый макияж. Выдохнула, критически смотря на себя в зеркало. "Может, не надо?"– мелькнула в голове трусливая мысль, но Люба ее усилием воли отбросила.

 А когда надо? Когда? И с кем, тем более? Если не с Соболевым…

Люба не помнила уже, когда мужчина в последний раз производил на неё настолько неизгладимое впечатление. Будоражащее. Затмевающее всё…Правда, у неё не так уж и много было, этих мужчин…Точнее, почти совсем не было…

Люба познакомилась с Колей, своим будущим мужем, ещё в школе, когда её семья переехала из Ростова-на-Дону в Краснодар. Люба тогда пошла в девятый, а Коля Вознесенский заканчивал одиннадцатый и готовился к поступлению в Петербург, так как у него там жила тетка, преподававшая в СПбГУ. Сложилось у ребят как-то сразу и прочно, на первой же школьной дискотеке.  Вознесенский поймал Любу и больше от себя отпускал. Год пролетел как один миг, наполненный подростковой романтикой прогулок, веселья, бесшабашных выходок и долгих поцелуев в подъезде. Потом Коля уехал в Питер, а Люба осталась.

Разлуку оба переживали тяжело, два года мучились, но все преодолели, и, с отличием закончив школу, Люба поступила в тот же город в медицинскую академию. Официально будущая Вознесенская жила в студенческом общежитии, но у Коли была своя квартира, так что…В общем, семейная жизнь Любы началась в неполных восемнадцать лет. Три года страсти, радости и бытовых притирок, и Коля покинул её опять, закончив ВУЗ и уехав в Краснодар обратно работать в процветающей компании отца, занимающегося переработкой подсолнечного масла и постепенно подмявшего под себя почти весь Краснодарский край.

 Люба была на грани. Жизни без Коли она не представляла. Вознесенский ей совсем не помогал и подговаривал учебу бросить. Зачем ей эта учеба, если Коля и без этого может организовать им богатую, сытую жизнь… Люба почти решилась – так скучала, и только упертость её родителей спасли Любовь от неосмотрительного шага и заставили доучиться. Следующие два года прошли как во сне в постоянном ожидании каникул между тяжелыми семестрами и многочасовыми разговорами по телефону, за которые молодые влюбленные успевали и поругаться, и помириться. Иногда Коля вырывался на выходные к ней. Прилетал, забросив все дела, шептал жарко, как скучает, а Люба потом этот шепот неделю в ушах ласкающим эхом слышала. Тяжело…Обоим.

Поэтому, стоило диплому об окончании коснуться Любиных рук, как Вознесенский стал неумолим. Либо женимся и Люба поступает в ординатуру в Краснодаре, либо хватит. Сил уже нет жить по разным городам. Люба согласилась…Свадьбу сыграли в июле, в сентябре Люба пошла в ординатуру, а в октябре узнала, что беременна Сашкой. Об учебе на время решено было забыть. Люба взяла академ. Из которого так и не смогла вернуться, потому что ещё через два года родилась Полина.

***

Беременность у Любы была легкой, как и первая, лишь небольшие отеки в конце да на последнем УЗИ предупредили об обвитии, и что плод очень крупный. Сашку Любовь родила легко, а он тоже был почти четыре с половиной килограмма, так что особого значения она этому не придала, и, когда ночью проснулась от учащающейся прихватывающей ноющей боли, сильно не волновалась. Спокойно собралась и поехала в роддом. Схватки развивались стремительно, кончиться всё должно было быстро…

Но…

Всё пошло не так. Ребенок оказался действительно слишком крупным, обвитие двойным и очень тугим, но, когда всё это выяснилось, кесарево делать было уже поздно, и Полинку пришлось тащить вакуумом. Она родилась вся синяя в черно-зеленых водах. Сразу не задышала… Никогда ни во что Люба так не вслушивалась, как в эту бесконечную тишину, вместо которой должен был быть первый крик её девочки.

И начался ад. Реанимация, потом перевод в детскую больницу. Люба плохо помнила то время – один сплошной кошмарный сон. Только отрывки какие-то, режущими окровавленными осколками торчащие в памяти. Вот её дочка вся в проводах в боксе, вот Люба ждет в больничной палате время кормления, чтобы можно было к ней прийти, вот сжимает маленькие пальчики, в которых едва теплится жизнь, вот подтягивает белый носочек. И страх, постоянный, жуткий, окутывающий всё её существо. Страх и бессилие. Никакие деньги мира не могли изменить того судьбоносного дня, когда родилась её Поля. Зато этот день изменил в счастливой до этого жизни Любы всё.

Выписали Любу с дочкой только через три месяца. Не было шариков и цветов. Плакать хотелось, но не от счастья. Прогнозы были неутешительные. Слишком тяжелая гипоксия в родах. Любе аккуратно, но настойчиво предлагали оставить ребенка в доме малютки, но она на это не пошла. Как можно? Это же её часть, её кровиночка? С возмущением и ужасом пересказывала такие предложения Коле, лежа вечером в своей платной палате в детской больнице, в которую её устроил муж. Коля на эти рассказы только невнятно молчал в трубку, отчего становилось ещё страшней. Люба не понимала его отношение к происходящему, а спросить не решалась. И страшно было уже не только за дочку, но и за себя, и за Сашу, и за Колю – за всю их маленькую семью. Как они пройдут через это? Вместе…?

Как только Полину выписали, начались бесконечные реабилитации. Уже через две недели Люба улетела с дочкой в Германию, потом в Израиль, потом в Америку. Все врачи твердили как один, что главное успеть как можно больше сделать до года. И Люба старалась. Старалась изо всех сил. И Полина старалась тоже. Она уже уверенно держала голову, гулила, начала потихоньку ползать по– пластунски, прогнозы постепенно становились всё радужней. Вознесенская почти выдохнула– где-то вдалеке забрезжила вполне обычная, нормальная жизнь для её девочки.

Но в девять месяцев у Поли случился первый приступ эпилепсии, разом отбросивший её развитие на полгода назад и окончательно убивший надежду. Люба была с медицинским образованием, и она не могла не понимать. Оставалось только смириться. А как, когда это твоё дитя? Невозможно, невероятно тяжело. Последующий год Люба еще провела в скитаниях по разным реабилитационным центрам, но постепенно стала ездить всё реже. Потому что выходило так, что, пока она пытается хоть как-то поставить Полю на ноги, Сашка растёт сорняком, недолюбленный и вмиг слишком сильно повзрослевший. Нет, он не жаловался, не закатывал истерики, не плакал. Он всё понимал, старался. Но в ореховых как у матери глазах маленького мальчика, так рано прикоснувшегося к тяжелому, буквально осязаемому человеческому горю, появилась непреходящая тихая грусть и осознание. И это невероятно давило.

Вина-вина-вина…Люба ощущала себя кругом виноватой. Перед детьми, перед мужем, от которого она отдалилась. А как ещё, если всё её внимание отдано лишь детям, да и дома её почти не бывало из– за постоянных поездок по реабилитациям.

Коля терпел, но давал понять, что вечно так жить не собирается. Как он относился к самой Поле, Любу бесконечно ранило. Вознесенская считала, что муж дочку не любил. Жалел, да, гладил, мог приласкать, почитать, но смирился почти сразу, что девочка навечно останется тяжелым инвалидом. Деньги на сиделок есть…что ж…Такова жизнь. Люба не могла это принять. Умом понимала, а сердцем не могла. Что-то отщелкнуло глубоко внутри, и она стала прохладней относиться к мужу. Не получалось у них вместе разделить общую боль. Не была она общей, казалось Любе, только её была. Его, скорее, головная.

 Со временем Люба вышла на работу, только чтобы вечно дома не сидеть и не вариться в своих переживаниях. Сократила реабилитации до двух– трех в год. И жизнь даже как-то наладилась. Поля застряла на уровне двухлетнего ребенка, но хотя бы улыбалась, на речь реагировала, почти всё понимала. И всё бы даже ничего, если бы не жуткие приступы эти с пеной, судорогами, воем. Смотреть невозможно было – внутри всё леденело и переворачивалось, а ведь надо не просто смотреть – помогать…

В один из таких приступов у Поли случился обширный инсульт, и помочь уже Люба ничем не могла. А на похоронах Коля, обнимая рыдающую жену, ляпнул, что это к лучшему, что Полина наконец отмучилась. На следующий день Люба пошла и в одностороннем порядке подала на развод. Простить такое ему она не могла тоже.

***

Люба тряхнула головой, сбрасывая с себя так ненужные сейчас оковы воспоминаний, мельком кинула взгляд в большое зеркало в прихожей, просунула ноги в любимые элегантные лодочки и, крикнув надувшемуся в своей комнате Сашке "я ушла", выпорхнула из квартиры. Поначалу растерялась, не застав Соболева у лифтов, но тонкий запах сигаретного дыма, шедший с чёрной лестницы, подсказал нужное направление. Люба привычным движением взбила пальцами густые золотистые локоны и направилась туда. С усилием толкнула тяжелую заскрипевшую дверь, шагнула на широкий открытый балкон. Остановилась, уткнувшись взглядом в широкую спину…

Сергей лишь чуть повернул голову, сощурился, глубоко затянулся и медленно развернулся к ней полностью. Оперся бедром о перила, вперив в Любу тяжелый изучающий взгляд. "Будто в первый раз видит– оценивает,"– промелькнуло нервное у Вознесенской в голове. Она так и замерла на пороге, крупно вздрогнув от громко хлопнувшей двери за спиной. Воздух вокруг зазвенел напряжением и стал стремительно уплотняться, мешая дышать…

Господи, как же хочется, чтобы этой сцены на кухне не было…

Люба робко встретилась с Сергеем глазами, молча умоляя и дальше не спрашивать ни о чем, не усложнять. Ну что она ему скажет? Что? Язык не поворачивался это всё рассказывать. Казалось, она разом и женщиной перестанет быть для него. Превратится в облезлого несчастного котенка. Которого пожалеть хочется, а не…

Сглотнула и нервно оправила юбку. Почему-то показалось, что Соболев сейчас скажет, что его на работу срочно вызвали или ещё что-нибудь…Отвела растерянный взгляд, рвано выдохнула…И краем глаза уловила, как Сергей пальцем подзывает к себе. Быстро подняла на него глаза и раскраснелась под насмешливым тягучим взором. Торопливо пошла, будто он передумает, гулко цокая каблучками по голому бетону. Всхлипнула почему-то, когда Сергей развел руки, открывая для неё объятия. И с ходу зарылась носом в его футболку на груди. Господи-господи– господи…Всё тело мелко затрясло. Вдыхаешь и не надышаться. И так жарко сразу, так хорошо, и сильные руки крепко– крепко обнимают, так что ребра трещат. И говорить ничего не надо больше…Всхлипнула ещё раз, испытывая невероятное, подкашивающее колени облегчение, подняла к Соболеву полное смятения лицо. Успела заметить искривленные ироничной насмешкой губы. А потом Любины глаза закрылись сами собой, потому что Сергей её поцеловал. Медленно и сразу глубоко. Щедро делясь своим дыханием, вкусом, выметая все мысли из головы, гладя языком её язык, очерчивая губы. Горячая ладонь поползла вниз по спине, смяла ягодицы, поднялась выше и крепко перехватила платье на пояснице. Сергей чуть отстранился, прерывая поцелуй, и Вознесенская качнулась за ним на ослабевших ногах.

– Давай, Люб, пошли,– карие глаза смотрели всё так же горячо и чуть насмешливо. Мужская рука уже почти привычно несильно ударила по заднице.

Сергей обнял её за плечи, развернул к двери. Прижал к себе на секунду, дав ощутить своё возбуждение. Быстро поцеловал в шею, а затем повёл к лифтам. Люба шла будто во сне, вся сгорая изнутри от вязкого жаркого желания. Так мешающие мысли вылетели из головы, оставляя только ватную приятную пустоту. И это было настолько…просто невероятно хорошо… Подумалось только, что вряд ли Соболев догадывается, насколько она ему в этот момент благодарна.