Читать книгу "Танки генерала Брусилова"

Глава четвертая

Зимняя кампания 1912—1913 годов сложилась для балканских союзников неудачно. Австро-венгерская армия смогла разбить сербские и болгарские войска, форсировавшие Дунай, остатки вернулись на южный берег. Кроме того, имперцам удалось подавить восстание боснийцев и хорватов. Тем не менее, потеряв около ста тысяч человек в котлах под Кралевом и у Белграда, армия Франца-Иосифа изрядно ослабла и вымоталась. Россия и Германия могли, но не хотели наращивать свое присутствие, так как оба императора не желали воевать между собой. Поэтому мирный договор подтвердил прежние границы. Практически война окончилась вничью, что в истории случается крайне редко.

Если по окончании корейского конфликта русские танкисты купались в лучах славы, то после неоднозначного завершения боев под Смердево и Белградом отношение к ним оказалось как минимум сдержанным, хотя без наград не обошлось. Огромное количество шишек собрал барон Врангель, раскритиковавший устройство русских бронетанковых сил. Он заявил начальнику Главного бронетракторного управления, что легкие танки сопровождения конницы и пехоты необходимо сохранить, а более мощные Б-3, не сделавшие ни единого выстрела по врагу, устарели и не отвечают потребностям будущей войны. До того Императору докладывали совершенно иное – от легких машин отказаться, Б-3 поставить в войска больше тысячи штук, а уж потом заняться вплотную обещанным сухопутным дредноутом.

Главный ответственный императорской семьи за бронетехнику великий князь Петр Николаевич, осторожно настучавший венценосному родственнику о раздрае в Военном министерстве, настоял на высочайшей аудиенции для Брусилова, получившего генерал-лейтенанта за участие в войне советником болгарского Генштаба, и Врангеля, пожалованного орденом и генерал-майорскими погонами. Награждение и повышение за службу в иностранных армиях на чужой войне – нонсенс, но Императора сие ничуть не смутило. Не впервой.

– Ваше Императорское Величество! – в присутствии посторонних великий князь всегда соблюдал дворцовый протокол. – Заслуженно отмеченные вами военачальники по опыту Балканской войны имеют совершенно другое мнение о наших танковых войсках. Однако их пожелания разбились об упорство генерала Кюи.

Государь благостно слушал, но через непродолжительное время изволил заскучать. Не имея возможности глубоко вникнуть в военную науку касательно каждого рода войск, он оценивал русскую армию и императорский флот всего по нескольким признакам. Корабли, например, по тоннажу, калибру орудий и толщине брони. Пехоту по количеству штыков, конницу – сабель, артиллерию по числу стволов и их калибру. Как докладывали Морской и Военный министры, в стране этого добра вдосталь, чтобы спать спокойно. А тут какие-то генералы-бузотеры, подстрекаемые неожиданно резвым родственником, талдычат, что пушка калибра пятьдесят миллиметров пробьет броню у противника лучше, чем орудие в семьдесят шесть миллиметров у танка Б-3.

– Ясно, господа, – заявил монарх, который уловил, что вооружения надо срочно менять, но непонятно как. – Прошу изложить письменно. И непременно мне итоги на стол, как стреляет ваша странная пушка в два дюйма.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, – поклонился Петр Николаевич.

В коридоре Зимнего дворца Врангель и Брусилов накинулись на него: как доложить результаты, ежели такого ствола в природе не существует.

– Считайте, что получили высочайшее повеление создать опытный образец и на нем проверить расчеты. Нужную бумагу подпишу.

Генералы вышли на Дворцовую площадь.

– Парадокс, господин барон, но мы двигаемся по пути Лебеденко. В обход бронетракторного управления и Главного штаба навязали идею непосредственно царю.

– Так точно, Алексей Алексеевич. Только мы-то разумное дело затеяли, с военной и инженерной точки зрения грамотное. А сколько проходимцев типа Распутина толкают Государя на всякую чушь?

– И не говорите. Однако же не нам государственную политику менять и венчаться на царствие. Посему назначаем встречу тому Романову, который рангом пониже, и едем в Гатчину.

Летняя императорская резиденция, в которой, кстати, проживала вдовствующая императрица, круглый год слышала рев моторов – танковых тринклеров и авиационных. Заслышав тонкий голос «сикорского», Врангель высунулся из авто и залюбовался парой авионов, повторявших головокружительную петлю, которую он впервые увидел в Сербии.

– Алексей Алексеевич, служба не убежит. Не откажите в просьбе – заедем к сорвиголовам.

Невысказанная догадка барона оказалась правильной. Где петля – там и ее автор.

– Здравствуйте, господин поручик.

– Уже штабс-капитан. Вы?

Авиатор обнял танкиста.

– Знакомьтесь, Алексей Алексеевич, перед вами пилот, что предупредил нас о германских панцерах. Без него бы так с ходу и вляпались.

– Пустое, не нужно преувеличивать. А у вас, Петр Николаевич, прямо-таки нюх на события. Первую петлю изволили видеть, а сейчас такое обещается, что мое циркачество меркнет. – Нестеров приблизился и чуть тише добавил: – Одно обидно, меня цивильный летчик обскакал. Представляете? Штафирка!

– В чем препятствие? – удивился Брусилов. – Ежели зрение не подводит, вижу великого князя Александра Михайловича, нашего радетеля авиации. Пусть самородка к делу пристроит.

Зять Императора и его же внучатый дядя однажды устал от питерских придворных интриг и уехал в Севастополь. Там великий князь организовал летную школу. Нетрудно догадаться, что означенное дарование также приехало с крымских берегов.

Щуплый молодой человек с тонкими чертами лица и щегольскими усиками, кои безмерно пленяют провинциальных красоток, поправил кожаную летную куртку и забрался в белый моноплан спортивного вида.

– Вы, думаю, про штопор слыхали, дорогой тезка? – спросил Нестеров, принявший роль добровольного гида. – Не считая отказов машины, большинство наших именно из-за него разбилось. За полем целое кладбище есть, с пропеллерами вместо крестов[11]11
  О первых гатчинских летчиках автор горячо рекомендует прочесть рассказ Александра Куприна «Потерянное сердце». Лучше про них никто не написал и, пожалуй, не напишет.


[Закрыть]. До сего дня считалось, что коли аэроплан теряет скорость и сваливается во вращении, летчику – верная смерть. Господин Арцеулов утверждает обратное.[12]12
  До Арцеулова были удачные выходы из штопора, он – первый, кто умышленно ввел в него аэроплан и справился с вращением.


[Закрыть]

На поле прозвучали привычные для Гатчины «контакт – есть контакт» и «от винта». Авион прогрел двигатель, обдав выхлопом собравшихся, и двинулся на взлет.

– Петр Николаевич, тот подпоручик, что проспорил вам женитьбу… фамилия его из головы выпала. Он сдержал обещание?

– Увы, – на лицо Нестерова набежала тень. – Не сдержал, и нет его вины. Там и разбился. Может, и вправду летчикам не стоит жениться. Дабы вдов не плодить.

– Так рассуждать, и танкистам холостыми бегать. Помните подполковника, что со мной к вам приезжал?

– Да, хохмач. Предположил, что подпоручик на мне женится.

– Именно. Тоже остался там. И далеко не он один. От полка едва половина осталась.

– Значит, дело наше такое – рисковать. А дамам, если что, носить черные платки.

Арцеулов набирал высоту точно так же, как и Нестеров перед петлей. Но не ввел самолет в пике, а задрал нос вверх и потерял скорость.

На земле ахнули. Моноплан на миг завис, свалился хвостом вниз. Потом тяжелая носовая часть с двигателем перетянула, и он начал падение, беспорядочно вращаясь.

Зрители умолкли, напряженно всматриваясь вверх. Потом не поверили глазам. Вращение замедлилось и остановилось, авион без труда выровнялся в горизонталь и снова принялся нарезать виражи, забираясь наверх. На сей раз он свалился с вращением в противоположную сторону, справился со штопором и лихо завершил спуск, затормозив саженях в двадцати от великого князя и его окружения.

– Сумасброд! – воскликнул Нестеров. – И герой. Вы представить себе не можете, господа, сколько он летчицких жизней спас. Сейчас мой выход, но, боюсь, моя задача много скромнее.

Штабс-капитан слукавил. Он разогнал свой С-10«Б», взмыл свечой вверх, но не стал заканчивать знаменитую петлю, а опустил шасси вниз. Сделав круг, снова перевернул машину вверх брюхом, спикировал и оказался у земли, промелькнув чуть не над самыми головами.

Брусилов придержал фуражку, чуть не отправившуюся в полет вслед за аэропланом.

– Выходит, Петр Николаевич, в техническом развитии обставляют нас летуны. Я краем уха слышал про морскую базу в Галерной гавани, там тоже чудеса творят.

– Тогда больше не теряем времени. Романов нас ждет.

В мастерских при танковом полигоне первым делом в глаза бросился полуразобранный австро-германский панцер с дырками в боковой броне. Главный танковый конструктор вышел навстречу, вытирая руки тряпкой.

Он гораздо спокойнее отнесся к предложениям по переустройству Б-2 и Б-3.

– Каждая машина проектируется под некие определенные задачи. После неудачного штурма Масана вы, господа, захотели танк с более мощным фугасным снарядом орудия для обстрела земляных укреплений. Поэтому «тройка» на деле получила не пушку, а гаубицу – короткий ствол, большой угол возвышения, раздельное заряжание, сравнительно малый пороховой заряд. Вы утверждаете, что танк устарел через год после начала выпуска, не сделав ни единого выстрела по врагу. Право, досадно. Однако понимаю, что теперь нужно вооружение для борьбы с панцерами.

Романов развернул перед генералами несколько набросков.

– Начнем с возможных переделок Б-3.

– А в чем трудность просто увеличить длину ствола и дать в комплект бронебойные болванки? – вмешался Врангель.

– Увы, невозможно. Короткая трехдюймовка дает малую начальную скорость снаряда. Стало быть, отдача невелика. Установив казенник под обычный унитарный выстрел и нарастив ствол хотя бы до тридцати калибров, мы получим такой удар, что откатник не справится. Да и не в нем загвоздка. Импульс отдачи передается на башню и далее через погон на верхний броневой лист. Под новую пушку потребен совершенно другой, более прочный корпус. Больше масса – нужно новое шасси и мощный мотор. В танке это взаимосвязано.

– Понятно. Сиречь совершенно новая машина, что нам вряд ли позволят. А как со старыми узлами?

Конструктор показал набросок Б-3, но с длинной и более тонкой пушкой.

– Из разговора с вами я понял, что Император дал добро на опыты с новым калибром. ГАУ не может ослушаться высочайшего повеления, но будет всячески тормозить. Они решили – на современном поле боя не может быть калибра менее трех дюймов. Орудие Гочкиса на Б-2 считают реликтом. Но снять его и оставить «двойку» чисто пулеметной – у нее не останется вооружения против бронетехники.

– Значит, пишите заявку на создание опытового двухдюймового ствола, – отрезал Врангель. – Ежели заупрямятся, снова пойдем к Императору.

– Когда люди упрямятся, дело делается – как сырое горит. Поступим иначе. Попробую узнать, есть ли что у друзей-соперников калибра от сорока пяти до пятидесяти пяти миллиметров.

– Извините, что врываюсь в разговор специалистов с инженерным образованием. А если сделать вкладыши в трехдюймовку? Вручную выточить десяток болванок с твердым наконечником и расстрелять их с раздельным заряжанием. Как боевой образец – не пойдет.

– Для опыта по бронепробиваемости – вполне. Замечательно, Алексей Алексеевич. Полагаю, дней за десять управлюсь.

Далее Романов показал вариант сохранения орудия на танке второй серии, если калибр тридцать семь миллиметров исчезнет и уступит место двухдюймовому: ее установка в лобовом листе по типу капонирных пушек, уменьшенная и облегченная башня, в которой останется единственный пулемет.

Врангель осмотрел этот проект и покачал головой.

– Ствол даже в поднятом положении выйдет низко и выступая впереди гусениц. Коли переезжать воронку или ров более полутора метров, непременно срезом в землю вопрется. Паркетный танк.

Конструктор без особого сожаления отложил лист в сторону.

– Предвижу, подобную переделку «тройки» вы тоже забракуете.

– Не обязательно. – Брусилов с увлеченностью рассмотрел Б-3 с пулеметной башней и полевой трехдюймовкой. – Вы поставили в лобовую броню обычное орудие образца 1902 года?

– По мнению многих, она – лучшая в мире пушка в своем разряде.

– Ипполит Владимирович, это же в корне меняет дело. У танков второй серии, легких и быстрых, пулемет является главным оружием против пехоты и конницы. Из «гочкиса» башнер стреляет только по танкам да орудийным расчетам, не далее как с двух сотен шагов. А у вашей машины на первое место выходит пушка, которая бьет на версту и более. Пулемет же – чтоб вражью пехоту отогнать, коли близко подползла. Так, барон?

Генерал-майор, который вообще не приветствовал безбашенную установку танковой артиллерии, неохотно кивнул. Австрийский панцер с таким орудием издалека растрелял танки Бетлинга.

– Последний вопрос, господа танкисты. Ко мне через Военное министерство наведывались датские купцы, рьяно предлагали заменить «максимы» на «мадсены». И дешевле, и легче, и меньше места в башне занимает.

– Нет! – в один голос откликнулись генералы. Потом Врангель уточнил: – Сербская пехота это ружье-пулемет ненавидела. Всегда отказывает в самый нужный момент.

– А «льюис»?

– По надежности много лучше. Но я бы предпочел оставить «максим».

– Спасибо. Что касательно орудий, дней через десять ждите весточку. Ежели успею, сооружу деревянный макет на шасси Б-3 под пушку девятьсот второго года.

По дороге в столицу Брусилов, обдумывавший увиденное, прокомментировал это по-своему:

– Опыты с двумя дюймами нужно обязательно комиссией запротоколировать. Без инженеров артиллерийского управления толковую пушку не сделать. Так что бумаги по форме нужны и высочайшее повеление: соорудить ее в короткий срок и создать под нее выстрелы с бронебойным снарядом и осколочной гранатой.

– Смотрю я и думаю, Алексей Алексеевич, – философски заметил на это Врангель. – В нашем Отечестве успех начинаний зависит от того, что за великий князь над ним поставлен. Авиаторам я, право слово, завидую. Сандро ради них разве что лоб не разобьет. Мой тезка, Петр Николаевич, послабее, но тоже дело двигает. Флотским можно лишь сочувствовать. Ежели бы в турецкую войну не Константин Николаевич был, а последний генерал-адмирал…

– То вас бы отправили в отставку за вольнодумные речи, – немного нескладно, но резко перебил Брусилов. – У России лучшие танки и самолеты, о подводных лодках и речи нет. Чем изволите быть недовольными?

– Все-то оно так, – протянул барон. – Но медленно! Германцы куда быстрее шевелятся. И субмарины не хуже наших, хотя всего лет восемь как первую спустили на воду, и на панцер первыми поставили полевую трехдюймовку. Авиация – да, слабовата. А броненосцы разве что британцам уступят. Коли дальше так пойдет, тяжко нам с ними придется.

– Уповаю, что кайзер будет союзником, а не противником. К сожалению, барон, вы правы. Германия – самый серьезный соперник.

Рассуждения танкистов о великих князьях двумя руками поддержали бы Колчак и Сикорский. После ухода в отставку Макарова и смерти Берга уже никто не мог более убедить в чем-то Морского министра Григоровича, да и к Государю прорваться, чтобы настоять на своем. Россия продолжала по инерции строить подлодки, миноносцы, крейсера и броненосцы, но творческий запал ушел и не хотел возвращаться. Поэтому морская авиация забуксовала, а отчаявшийся пробить головой стену Колчак в свое время плюнул на межведомственные барьеры и пошел на поклон к Александру Михайловичу.

Великий князь Сандро принял под крыло Сикорского, благодаря чему иностранные аэропланы в Императорских ВВС начали вытесняться отечественными, а на Русско-Балтийском вагонном заводе появился авиационный цех. У Галерной гавани остался опытный полигон, где на сухопутные поначалу машины устанавливались поплавки. Там, например, впервые взлетел с воды первый гидросамолет Игоря Ивановича. О взлете с баржи и спуске на нее Колчак предложил временно забыть.

Их совместная мечта о многомоторном самолете, на котором не страшно ходить над морскими просторами, нашла свое сухопутное применение в громадной машине «Гранд». Более совершенный ее вариант Сикорский обозвал по-былинному: «Илья Муромец». На нем летал в Киев и обратно, ставил множественные рекорды, но до военного применения исполина было еще ох как далеко. Да и высока оказалась его цена, которую руководящий аэропланным отделом Руссо-Балта заводчик Шидловский вывел в полторы сотни тысяч рублей. Опыты с бронетракторной техникой обходились казне не в пример дешевле.

Снова выбравшись в Гатчину через две недели, Врангель с осторожностью влез в проем дощатой панели, изображавшей лобовую броню нового Б-3. Внутри ему неожиданно понравилось. Более широкий и просторный корпус, нежели у второй серии, позволил уместить трехдюймовку справа от механика-водителя. Стоя на полу боевого отделения, вполне удобно стрелять из башенного «льюиса».

– Это самая первая прикидка, – пояснил Романов. – Я рассчитываю сделать верх лобовой части сильно скошенным назад и поднять подбашенную коробку на фут. Орудие сместится вверх и назад, доступ к прицелу и казеннику получат двое. Можно чуть удлинить корпус.

– Масса возрастет, – возразил барон, перебираясь на место водителя и представляя, как управлять машиной, когда у правого уха бабахает 76-миллиметровая дура.

– Не более чем на полторы тонны. Ходовая и мотор справятся.

Потом долго и нудно обстреливали броневые листы с разных расстояний. Пушка с самодельным вкладышем пробила отвесный лист в полтора дюйма с четырехсот шагов, а дюймовый с шестисот. К сожалению, после восьмого снаряды начали занижать траекторию, а потом падать чуть не под ноги – самоделка приказала долго жить.

Штатная короткая пушка «тройки» показала себя из рук вон плохо. Во-первых, в саженный дюймовый лист на четырехсот шагах из нее попали лишь с третьей попытки, изрядно его исцарапав, но не более. Во-вторых, даже орудие Гочкиса с танка Б-2 стреляло точнее и как минимум пробивало сталь не хуже.

Обычная полевая трехдюймовка показала, что болванкой с твердым наконечником пробьет с версты лист любой толщины, которую смогут навесить на панцер в ближайшем будущем. Заполняя протокол, Романов под взглядами генералов пришел к окончательному выводу: не ограничиваться полумерами, а скорее делать танк с длинной 76-миллиметровой пушкой во вращающейся башне.

Генерал-музыкант Кюи перестал сопротивляться выходкам Врангеля и Брусилова, способных прорываться к Государю. Неожиданно легко дал себя уговорить на тракторные и артиллерийские новшества новый Военный министр генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов. Он, в отличие от своего предшественника Редигера, считал, что новой техникой создаст видимость решительного повышения боевой силы Русской императорской армии и заслужит высочайшее одобрение своей деятельности. Когда начальник бронетракторного управления рассказал, как быстро резолюция Сухомлинова появилась на проекте переделки Б-3 и к началу работ над танком массой свыше двадцати тонн, Брусилов спросил:

– Чует душа, вы к министру зашли под самый конец дня.

Генерал Кюи понимающе улыбнулся и предложил не развивать эту тему. Собственно, что тут обсуждать – секрет полишинеля. У министра молодая жена-красавица, на тридцать два года моложе весьма спелого генерала. Вот он и бежит поскорее домой. Потому у его кабинета всегда очередь за час до убытия. Попасть на прием к министру в это время считается удачей, он ставит свою завитушку после краткого рапорта и не слишком вчитываясь. Чуть позже – нехорошо. Рискуя не успеть домой ко времени, обещанному ненаглядной Катрин, Сухомлинов предпочитает отложить бумагу до завтра, а там бабушка надвое сказала. Приласкает его Катерина Викторовна – министр радуется жизни, чертит «представляется удобоприменимым». Ежели закроется на ключ в своей спальне и не подпустит мужа – беда. Генерал придет чернее тучи, всем откажет. После обеда отойдет, предвкушая новое свидание с супругой, и можно опять беспокоить его просьбами. Так строилась военная политика огромной империи в тревожное время, когда Балканская война с очевидностью показала, что мир в Европе хрупок и недолговечен.

Глава пятая

– Разрешите, ваше высокопревосходительство?

– Давно уже просто Степан Осипович. Заходите, каперанг.

Настоящие, а не паркетные адмиралы никогда не расстаются с морем. Макаров выстроил к отставке небольшой, но весьма аккуратный особняк на Васильевском острове на самом конце Наличного переулка. Комната на втором этаже, которую хозяин именовал кают-компанией, окнами выходила на Галерную гавань, а балкон неуловимо напоминал рубочный мостик субмарины, только гораздо просторнее. Отсюда чудесно видны корабли, идущие в Неву от Кронштадта, пока Невская губа не замерзнет на зиму.

– Закурите, Александр Васильевич? Я ныне воздерживаюсь. Разве что по случаю гостей.

– Благодарю, Степан Осипович. Осмелился вас побеспокоить по важному поводу, о котором писал в письме.

– Как же, помню. Вы из тех, сделавших помесь аэроплана с лодкой, что будят старика по утрам.

– Прошу прощения.

– Пустое. Продолжайте, хотя мне трудно понять, чем отставник может быть вам полезен в таком деле.

– Был бы весьма благодарен, если вы меня выслушаете. В Морском министерстве я понимания не нашел. Потому и прошу совета. Не секрет, что война в Европе может разгореться из-за любого пустяка за какую-то неделю-полторы. Наши главные морские силы – на Балтике. Однако ныне совсем другая ситуация, нежели в войнах прошлого века, когда победу на море добыли русские подлодки, коим не было равных. У Германии, Франции и Британии огромное количество малых миноносных кораблей и минных заградителей. Не понимаю отчего, но Адмиралтейство упорно не желает видеть, что Балтийский флот может оказаться запертым и не выйдет из датских проливов, если против нас будет воевать кайзер. Южный флот расправится с Австро-Венгрией, Тихоокеанский – с германской колонией в Циндао, если японцы не опередят. И все! Северное море и сообщения с Западной Европой нам не доступны. Противостояние с Британией тоже нам не по зубам. Они засядут на своем острове, отгородятся флотом и минными полями, меж которыми будут водить свои конвои, чтобы не помереть с голоду. Нечем их достать.

Макаров пыхнул трубкой и плотнее запахнул ношеную адмиральскую шинель. С залива тянуло промозглой осенней сыростью.

– А вы убеждены, что ваши плавающие аэропланы смогут изрядно навредить врагу?

– Да! Если исполнят ту же роль, что подлодки против турок. То есть доставят торпеду к вражескому кораблю.

– Любопытно. Вы пробовали пускать торпеду с гидроплана?

– Нет. И, думается мне, пока не стоит пробовать. Взлет с воды сложнее, нежели с суши. Торпеда весит больше тридцати пудов. Для ее подъема потребен большой аэроплан вроде «Ильи Муромца». С земли же торпеду увезет одно– или двухмоторный аппарат, тихоходный, с большим удлинением крыла и мощностью мотора сил на двести пятьдесят.

Макаров огладил бороду, придающую ему сходство с Дедом Морозом.

– И далеко сей аппарат улетит, груженный торпедой?

– Увы, нет. Миль пятьдесят–сто. Этого хватит лишь для береговой обороны. Поэтому позвольте высказать крамольную идею, – каперанг чуть прищурил один глаз. – Выходит, землю надо подвезти ближе к цели.

– Вот как. Стало быть, корабль, на который может спускаться аэроплан и с него же взлетать. Неужели ни у кого в Европе или Америке до сего руки не дошли?

– К сожаленью, они часто поспевают там, где мы спим на печи. Американцы и взлетали, и спускались. Только у них опыты проходили на авионе без оружия. Я тут выборку сделал из того, что наши военные атташе присылают.

Макаров нацепил пенсне и просмотрел сообщение о взлетах с крейсеров «Бирмингем» и «Пенсильвания».

– Значит, они видят путь в том же направлении, что и вы, любезный Александр Васильевич. А не задумывались опускать и поднимать гидроаэропланы лебедкой, как в прошлом миноносные катера?

– Да, это самый простой путь. Однако я говорил о трудностях взлета с торпедой. А в свежую погоду да на волне и порожняком не шибко полетаешь. Посему задумался о некой барже саженей в пятьдесят длиной с ровным дощатым настилом, под ним – запасы бензина и касторки.

– Вы найдете смельчака, который спустится на качающуюся в волнах баржу? Впрочем, простите, в нашем Отечестве сломать голову всегда добровольцев вдосталь. Баржа – штука тихоходная по определению. Вы пробовали посадить аэроплан на такую малую полосу?

– Сложно, но можно. Сикорский С-10«В» на таком отрезке и взлетает, и спускается. Понятно, при опытном авиаторе. Американцы иначе делали. Крейсер давал тридцать два узла. Потом аэроплан уравнивал скорость и зависал над палубой. Его хватали руками матросы и опускали на настил.

Макаров усмехнулся.

– Явно на малой волне. В свежую погоду палубу мотает. Кстати, будьте любезны обождать, я вспоминаю про письмо одного молодого моряка-авиатора, он нелепо погиб… – Отставной адмирал направился внутрь «кают-компании», оставив Колчака на балконе, но скоро вернулся. – Нашел. Лев Мациевич, разбился в 1910 году. А писал он незадолго до гибели про аэропланный корабль на двадцать пять машин. Предлагал палубу на всю длину без надстроек, особую пусковую снасть для быстрого разгона и прибор для захвата шасси на пробеге. Понятно, что баржа не пойдет. Нужен легкий крейсер, способный развить хотя бы тридцать узлов. Вооружение снять, дымовые и воздушные трубы – вбок. Какой-нибудь элеватор соорудить, дабы доставать авионы из трюма.

Колчак ухватился за наброски Мациевича.

– Черт побери, он подавал заявку в Морской технический комитет еще в 1908 году! Можно было так продвинуться за пять лет.

– Нет, – грустно качнул головой адмирал. – Он политически неблагонадежный. Практически якобинец был. Оттого его с флота тихонько убрали и во Францию отправили. Почетно и от секретных дел подальше.

– То-то я как головой о стену бьюсь. Наши чиновники во мне нового Мациевича видят. Коли с авиаматкой – так непременно революционер с бомбой.

– Утрируете, Александр Васильевич. А, ладно, семь бед – один ответ. Пойдем к великому князю Александру Михайловичу. Мне он в аудиенции не откажет, и как за дела воздушные ответственный, вправе лично распорядиться, чтобы некий старый крейсер пустить не на лом, а на воздушные опыты. Не расстраивайтесь, каперанг. В восьмом году и близко не было авиона, чтобы торпеду унес. Я хоть и старый, а за новостями слежу. Всему свое время.

– Да, – ответил Колчак, прощаясь и принимая фуражку из рук слуги. – Только время у России особенное. Никогда не бывает спокойным, послевоенным. Оно всегда предвоенное, даже если не просохли чернила на прежнем мирном договоре.

Реакция Сандро удивила обоих моряков.

– Немедленно в Гатчину, господа. Если С-10 лично смогу спустить на ста шагах и взлететь оттуда, не откладывая бегу к Государю и прошу до ледостава перегнать старый корабль на переделку палубы. – Увидев недоуменные лица обоих, добавил: – Прошу не считать меня позером, я – посредственный пилот. Но речь идет об оружии, коим по плечу овладеть не только мастерам. Практическая техника должна быть доступна выпускнику офицерской школы.

«Баржа», выложенная легкими чурками, окрашенными в белый цвет, имела длину в сотню шагов и в ширину пятнадцать. Ширококрылый и тихоходный биплан С-10 легко стартовал с такой дистанции, но остановить машину на ней князю удалось лишь с третьей попытки. Первый раз он сел в «воду» саженей за пять до меток, потом перелетел и скатился с условного носа. Вылез после третьего спуска, убедился, что на этот раз остался на палубе.

– Сложно, господа. – Сандро снял шлем и подставил ноябрьскому ветру густые черные волосы. – А ежели палуба будет двигаться и качаться… Не знаю.

– Движение как раз облегчит посадку, Ваше Императорское Высочество, – осторожно вставил Колчак. – Аэроплан с кормы зайдет.

– Не знаю, – повторил князь. – Штабс-капитан, ко мне!

Нестеров взял княжеского «Сикорского» и с первого захода коснулся земли возле условного транца, остановив машину саженях в десяти от «носа».

– А хвостовой крюк попадет в зацеп. Тут мы его и поймаем, чтоб купаться не ушел, – пробасил Макаров.

Летчик покинул кабину и подбежал отчитываться князю.

– Отставить. Вы лучше мне другое скажите, Петр Николаевич. Тут господа моряки радеют о морском аэродроме таких размеров. Чтобы ближе подплыть к вражьей базе и с аэроплана торпеду скинуть. Как вам такая затея?

Штабс-капитан оглянулся на белые вешки.

– На воде труднее, понятное дело. Ваше Императорское Высочество, пусть полоса будет на десять шагов длиннее, и я согласен туда спускаться. – Подумав секунду, добавил: – А прикажете, и на эту.

Над Гатчинским летным полем повисло молчание. Сандро упорно соображал. Макаров и Колчак также не смели тревожить государева родственника. Мало ли что он обещал.

– Пока сие только опыт. За зиму настелим доски на старую лохань, подготовим пяток добровольцев, готовых садиться на почтовую марку, и вуаля. У нас есть морской аэродром, хоть и не ясно для чего нужный.

– В девятьсот седьмом я с трудом настоял, что крайне потребны корабли, способные спускать десантные танки на берег, минуя порт. Раньше едва упросил Его Императорское Величество одобрить ледокол. До этого чуть жизнь не отдал, добиваясь постройки подводных лодок и маток с миноносками. Три раза в точку попал. Так поверьте, Ваше Императорское Высочество, и в четвертый раз не ошибусь.

– Спасибо, Степан Осипович. Раз вы считаете правильным, авиаматке – быть.

На следующий день адмирал получил телеграфическое сообщение от Колчака: срочно выезжаю в Николаев для переустройства баржи под деревянный настил. Небольшую баржу узлов до двадцати сможет разогнать крейсер или эсминец, прикинул Макаров. Для начала – неплохо. А там, бог даст, от щедрот великого князя и пароход какой-нибудь объявится.

В начале декабря 1913 года капитан первого ранга Колчак, уполномоченный Морским ведомством начальствовать на строительстве и вводе в строй авиаматочного судна, прибыл в Николаев на завод «Наваль». Увиденное повергло его в уныние. Предприятие не казенное, а состоявшее во владении Петербургского международного промышленного банка, выполняло крупный заказ для Южного флота – серию эскадренных миноносцев «Беспокойный», «Дерзкий», «Гневный», «Пронзительный». Подряд на перестройку баржи, принятый заводчиками с обязанием выполнить ее к 15 марта, не слишком много значил для «Наваля».

Александр Васильевич со смесью ужаса и брезгливости увидел поднятую на кильблоки будущую авиаматку. Именно такое моряки именуют «калошами» или «корытами». Деревянный остов частично сгнил, обшивка проржавела во многих местах. Естественно, конструкторы завода, сверх меры загруженные иными заданиями, даже не начали чертить документацию на ее переделку.

Сдержав гнев, готовый перехлестнуться через край, каперанг вернулся к барже, помнившей расцвет правления предыдущего Императора, закурил и задумался. Можно засыпать министерство и Севастопольское адмиралтейство рапортами, снова беспокоить великого князя, обмолвившегося о переделке парохода или даже старого крейсера в авианесущее судно. Нужно ли? Взлет и спуск колесных аэропланов на корабли толком не освоен, а в России даже не опробован. Как ни безумно жаль стремительно уходящего времени, до лета следующего года придется доказать благоразумность данного проекта или убедиться в его порочности.